Звенигородские истории

Звенигород - один из самых древних городов России. Он был основан в 1152 году. Не удивительно, что за прошедшие тысячелетия он пережил немало коллизий и трудностей. Иван Грозный, к примеру, писал в завещании: "А что если пожаловал царевича Муртозалея, а во крещении Михаила Кайбулина, сына Аккубекова городом Звенигородом потому же, как был Звенигород за царем Симеоном Казанским, и сын мой Иван держит за ним Звенигород по нашему жалованью, а служит царевич Муртозалей, а во крещении Михайло, сыну моему Ивану, а отъедет куды-нибудь, и город Звенигород сыну моему Ивану".
Читая этот документ можно лишь посочувствовать юристам той эпохи.
Случались проблемы, связанные с отношениями между горожанами и властью. К примеру, как-то раз жители города "били челом" на воеводу Власа Неронова. Претензии к нему были нешуточные - он, дескать, "за нас бедных и разоренных не стоит" и, более того, "нас сирот бьет и увечит дубиною безвинно и неведомо, и напивается всегда пьян беспрестанно". Сын же его, Петр Власич, и вовсе злодей - "женишкам нашим и детишкам нашим на реку ходить не дает, ребятишек бьет дубиною".
Кстати, эта челобитная подействовала, Власа заменили на другого воеводу.
С. Страхов писал в 1884 году в сборнике "Душеполезное чтение": "Звенигород, при всей громогласности своего наименования, один из самых незначительных и убогих уездных городов Московской губернии. В старину он был столицей звенигородских удельных князей и, по преданию, изобиловал монастырями и церквами; теперь же походит скорее на большое село, чем на город, и заключает в себе только две приходских церкви".
Между тем, благодаря особенному, благоприятному для человека климату город получил прозвание "русская Швейцария". Газета "Московский листок" сообщала: "Это курорт и до того своеобразный и оригинальный и по красоте местоположения, и по условиям жизни, и по "методам лечения", что подобного ему нет да и не может быть еще где-нибудь кругом Москвы".
В газетах то и дело появлялись сообщения такого рода: "Рождественские праздники внесли большое оживление в жизнь спортсменов: ежедневно в Яхт-клубе, в клубе лыжников, в обществе любителей лыжного спорта устраиваются вылазки. 25-го в Звенигород поехали на лыжах со станции лыжников около 15-ти человек: братья Пановы, г. Бауэр с супругой. Отто, Шитцман, Хатунцев, Клеруа и др.".
А писатель Чехов восхищался: "Господи, неужели здесь всегда дышат таким воздухом, или это так пахнет только сегодня, ради моего приезда?"
В результате, когда местный врач решил взять отпуск и попросил Антона Павловича его заменить ("Послужи, брат, за меня. Моя Пелагея будет тебя кормить. И гитара есть."), тот принял приглашение с огромной радостью. Он здесь писал свои рассказы, играл на упомянутой гитаре, очаровывал звенигородских барышень и высаживал лиственницы.
Антон Павлович писал приятелю Н. Лейкину: "В настоящее время я нахожусь в граде Звенигороде, где волею судеб исправляю должность земского врача, упросившего меня заменить его на 2 недельки. Полдня занят приемкой больных (30-40 человек в день), остальное же время отдыхаю или же страшно скучаю, сидя у окна и глядя на темное небо, льющее уже 3-й день нехороший, безостановочный дождь... Перед моим окном гора с соснами, правее дом исправника, еще правее паршивенький городишко, бывший когда-то стольным городом... Налево заброшенный крепостной вал, левее лесок, а из-за последнего выглядывает Савва освященный. Заднее крыльцо, или вернее задняя дверь, около к-рой воняет сортиром и хрюкает поросенок, глядит на реку. Теперь суббота. Чтобы не обмануться в почте, спешу послать срочную работу. Рассказ же нацарапаю сегодня под ночь и пришлю завтра. Письма посылайте в Воскресенск. Оттуда мне пересылается все исправно".
Чехов, разумеется, преувеличивал свою хандру.
"В Звенигороде в самом деле хорошо," - частенько приговаривал писатель, прогуливаясь по холмам "русской Швейцарии". Чехов вел в Звенигороде самую что ни на есть светскую жизнь. Его брат Михаил Павлович, тоже случившийся в Звенигороде вспоминал: "Когда наступал вечер, мы с братом шли в гости к очень гостеприимной местной дачнице Л. В. Гамбурцевой, у которой были хорошенькие дочки и можно было послушать музыку и пение и потанцевать".
На звенигородских впечатлениях писатель сочинил "На вскрытии", "Мертвое тело" и "Сирену". Но, хотя первый и второй рассказы" все таки имели отношение к его профессии, то третий - совершенно о другом: "Ну-с, перед кулебякой выпить... Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтобы соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот эдак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком".
Хорошие рекомендации, явно навеянные дачницей Л. Гамбурцевой и ее гостеприимством.
Правда, случались и осечки. Как-то раз компания веселых эскулапов (Антон Павлович, конечно, среди них), погуляв в окрестностях звенигородского монастыря, решила навестить коллегу, доктора Персидского, заведующего здешней больницей. Тот обрадовался, сразу же в саду накрыли стол, сервировали чай, закуски. Посидели, выпили и принялись петь хором. Репертуар, конечно, был студенческий, а потому и не благонадежный. Исполнили "Дубинушку", "Укажи мне такую обитель" и что-то еще.
Вдруг появился полицейский надзиратель с протоколом. Дескать, песни подозрительного содержания, к тому же громко и на улице. Персидский возмутился - как это, на улице, ведь сад-то частный. Однако надзиратель оказался неуступчив. Как говорится, протоколу был дан ход.
И тут Персидский совершил ошибку. Вдохновленный знакомством с писателями (в первую очередь с Чеховым), он послал письмо в редакцию "Русских ведомостей". Письмо было опубликовано, однако же эффекта не имело. Тогда были задействованы более надежные каналы. Один из участников спевки, М. Яковлев, пользуясь связями, попал на прием к губернатору.
Но губернатор ответил:
- Конечно, мы приняли бы сторону доктора Персидского, если бы он не напечатал своего письма в "Русских ведомостях", а теперь мы должны стать на сторону звенигородской полиции, чтобы не дать повода думать, что мы испугались "Русских ведомостей" и вообще прислушиваемся к печати.
В результате Персидский остался без места. На карьере же Антона Павловича это происшествие не отразилось.
Чеховский домик (одноэтажный, деревянный) сохранился. На нем, на всякий случай, вывешено сразу две мемориальные доски. Одна о том, что Антон Павлович в 1884 году здесь жил, другая - о том, что он в том же году здесь работал. Турист точно не запутается.
Недалеко от центра города - церковь Успенья Богородицы на Городке. На городке в этом случае значит "на древнем укреплении". И вправду, в средние века здесь находилась крепость.
Архимандрит Леонид Каверин писал в 1870-е: "Не входя еще в собор, я остановился на вершине вала, чтобы полюбоваться видом, открывающимся отсюда в 90 саженей высоты. Внизу катила свои волны еще довольно многоводная по этому времени года (в июле) Москва-река; прямо против соборной горы, за рекою - бывшая Стрелецкая слобода со своими огородами и садиками и с храмом во имя святителя Николая. К востоку от собора по тому же (левому) берегу реки живописно раскинулся город, расположенный на неровных и гористых местах, будучи окружен со всех сторон небольшими горами, оврагами и буераками, и сливаясь на повороте реки с деревнею Игнатьевой. Зеленым ковром стелется за рекой обширный поемный луг, обрамленный по краю горизонта возвышенностью, которая покрыта лесом, еще довольно густым, особенно на юго-восточной окраине, где выглядывает из него господская усадьба - село Першино, Введенское тож, с церковию Введения во Храм Богоматери".
Церковь Успения была построена в 1417 - 1422 годах в традициях, свойственных эпохе Владимиро-Суздальского княжества. И не удивительно, что он напоминает собой знаменитые соборы этих двух столиц древней Руси. Так же, как и они, храм раньше был гораздо выше - за прошедшие столетия храм здорово врос в землю, да и так называемый культурный слой внес свою лепту.
Зато и сегодня можно рассмотреть ту хитрость, к которой прибегли строители, чтобы их произведение казалось еще выше. В этих целях все части храма - от самого здания до окон и мельчайших деталей сделали немножечко сужающимися кверху. В результате получился лестный для собора обман зрения.
Увы, история этого храма безмятежной не была. К примеру, в одном документе от семнадцатого века об Успенском храме говориться: "Кровля вся сгнила и в дождливое время бывает капель великая и своды размывает, и церковному строению чинится поруха большая". Затем были французы, был семнадцатый год. Тем не менее, храм и сегодня напоминает этакого уверенного в себе древнерусского богатыря в золотом шлеме. А иконы для Успенской церкви писал сам Андрей Рублев.
За Городком - Саввино-Сторожевский монастырь. Он был основан в 1398 году монахом Саввой, учеником Сергия Радонежского. Правда, сам преподобный Савва большую часть времени проводил не в монастыре, а рядышком, в лесном овраге, в выкопанной им собственноручно пещере. Но и о хозяйственных делах не забывал.
Конечно же, и у монастыря случались этапы запустения. В шестнадцатом столетии царь Иван Грозный вопрошал: "А на Сторожах до чего дожили? Уже и затворити монастыря некому: по трапезе трава растет". Это произошло от "слабого жития иноков", иначе говоря, от бедности.
А в войну 1812 года здесь расквартировался корпус французской армии во главе с маршалом Евгением Богарне, пасынком самого Наполеона. Монастырь был под угрозой разграбления, однако ночью, когда принц Богарне спал, ему привиделся вдруг незнакомый старец и приказал не осквернять обитель. В ответ старец обещал, что Богарне останется живым, а продолжатели его фамилии впоследствии поселятся в России.
Когда наутро принц пошел осматривать свои владения, то обнаружил, что приснившийся ему безвестный дедушка сам Савва. Чувствительный потомок легендарной Жозефины не осмелился ослушаться таинственного старца, распорядился, чтобы монастырь не трогали, выставил соответствующий караул.
И в результате, он и впрямь остался жив, а его сын Максимилиан женился на русской великой княжне Марье, принял фамилию Романовский и переехал жить в Россию.
Ребенком здесь часто прогуливался Пушкин. Впоследствии он даже посвятил монастырю стихи:

На тихих берегах Москвы
Церквей венчанные крестами
Сияют ветхие главы
Над монастырскими стенами,
Кругом простерлись по холмам
Вовек не рубленные рощи,
Издавна почивали там
Угодника святые мощи.

Здесь жил художник Левитан. Его добрая знакомая С. П. Кувшинникова вспоминала: "Во время жизни в слободке под Савиным монастырем Левитан сильно страдал от невозможности выразить на полотне все, что бродило неясно в его душе… Я убедила Левитана уйти из дому, и мы пошли по берегу пруда, вдоль монастырской горы. Вечерело… Зачарованный, стоял он и смотрел… Невольно заговорил Левитан об этой красоте, о том, что ей можно молиться, как Богу, и просить у нее вдохновения, веры в себя, и долго волновала нас эта тема. В Левитане словно произошел какой-то перелом, и когда мы вернулись к себе, он был уже другим человеком. Еще раз обернулся он к бледнеющему в сумерках монастырю и задумчиво сказал: "Да, я верю, что это даст мне когда-нибудь большую картину"".
Однако, монастырские экскурсии иной раз заканчивались неприятно. Например, этнограф Вера Харузина вспоминала о том, как еще в ее детстве, в семидесятые годы девятнадцатого века она в обществе старших родственников и знакомых ездила на пикник к Саввино-Сторожевскому монастырю. В программу пикника входила и рыбалка, которая была неожиданно прервана: "Вдруг на нас извергается целый поток грозной негодующей брани. То стоит на противоположенном берегу пруда молодой послушник и, не стесняясь в выражениях, бранит нас: как мы смели, не спросив разрешения, ловить рыбу в монастырской сажалке, из которой рыба идет на стол настоятеля".
Естественно, компания не знала ничего о той "сажалке", однако же послушник эти объяснения не принимал и продолжал ругаться. Праздник был испорчен.
 
Из книги "Вокруг Москвы". Просто нажмите на обложку.