Парадоксы Зощенко

В июле 1922 года весь Советский союз потрясла литературная сенсация. Вышел в свет сборник никому не известного сочинителя Михаила Зощенко "Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова". Тираж был символический - всего две тысячи экземпляров. Но он был буквально сметен с магазинных полок. Люди зачитывали эту книгу до дыр, к счастливым обладателям выстраивались очереди - взять почитать "Синебрюхова" хотя бы на ночь. Пришлось срочно делать допечатку - в декабре того же года вышло второе издание сборника.

Что же тут было такое особенное? Да ничего. Воспоминания фронтовика. Ничего там особенно сенсационного. Газовая атака. Роман с польской девушкой. Прочие армейские истории. С момента окончания Первой мировой войны прошло всего несколько лет, таких воспоминаний было множество чуть ли не в каждом доме.

Эта же книга подкупала интонацией. Все ее герои были этакими не сказать, чтоб недоумками, но малость тупенькими. Речь их была необразованная, зато смешная. Поступки - нелепые, а оттого еще более забавные. Каждый читатель чувствовал себя умнее, солиднее и практичнее, чем любой герой "рассказов Синебрюхова". Любой, без исключения. Так называемого положительного героя в этом цикле не имелось вовсе.


* * *

9 августа 1894 года у потомственного дворянина и художника Михаила Ивановича Зощенко родился сын - тоже Михаил. Михаил Иванович был не простым художником, а так называемым мозаичистом. В частности, ему принадлежат панно, украшающие музей Суворова на Кирочной улице, Но мозаичист - профессия не слишком-то востребованная, и Михаил Иванович, конечно же, писал и самые обыкновенные картины маслом на холсте. Самая известная из них - "Волостной суд" - была даже удостоена хвалебной статье в "Ниве".

Словом, детство будущего знаменитого сатирика прошло в атмосфере, не чуждой искусств. Разве что денег всегда не хватало.

Девяти лет от роду Зощенко поступает в восьмую казенную гимназию. Тут-то и начал вовсю проявляться характер писателя. Он моментально заработал репутацию одного из худших гимназистов. Но не потому, что не было способностей - просто этому подростку было абсолютно все равно что именно происходило в Риме при Калигуле, к какому именно отряду относятся бурундуки и почему горит огонь. Оценки ему тоже были безразличны - даже если он какой-нибудь предмет знал на пятерку, то все равно отвечал его на троечку. Просто потому, что не считал необходимым тратить силы на отчет перед преподавателем. И был совершенно равнодушен к оценкам малоинтересных для него людей.

В одном лишь случае он проявлял недюжинную живость и энергию - когда кто-либо задевал самого Зощенко.

По окончании экзамена Зощенко поступил в Санкт-Петербургский университет, на факультет юриспруденции. И был отчислен после первого же курса. Но не за успеваемость, а за "невзнос платы". Отец к тому времени умер, и мать не могла обеспечить любимого сына престижным образованием.

А спустя несколько месяцев началась первая мировая война. За неимением других жизненных перспектив, Михаил Зощенко пошел на фронт. Окончив четырехмесячные курсы при Павловском военном училище, он получает чин прапорщика и отправляется на боевые позиции. Как ни странно, честолюбие и отсутствие чрезмерного сочувствия к солдатам идут ему на руку. Михаил Михайлович довольно быстро делает военную карьеру. Начав с должности младшего офицера пулеметной команды, он довольно быстро дослужился до ее начальника, а после и до командира батальона.

Увы, в начале 1917 года с карьерой военного пришлось расстаться - уже в капитанском звании. Зощенко стал жертвой газовой атаки. Он почувствовал какой-то странный запах, выскочил из палатки и увидел, как немцы пускают клубы газа, и эти клубы ползут к русским позициям. Зощенко крикнул: "Газы! Маски!" И, задержав дыхание, бросился в палатку за своей собственной маской.

Для того, чтобы выкрикнуть громко два слова, нужно сделать между ними один глубокий глоток воздуха. Этот глоток стал роковым - у Зощенко диагностировали порок сердца. Его пришлось комиссовать.

Эта была первая (и, к счастью, последняя) газовая атака, которую довелось пережить Михаилу Михайловичу. Если бы он знал, что этот глоток воздуха приведет к тяжелой и неизлечимой болезни, стал бы он кричать "Маски"? Или ограничился бы криком "Газы"? Этого нам не узнать никогда.

Одно очевидно - Зощенко, не отличавшийся особенной любовью к людям, пострадал, по большому счету, за чужих, совершенно не интересных ему солдат. И вряд ли этот факт прибавил ему человеколюбия.


* * *

Вернувшись с фронта, Зощенко подыскивает для себя гражданское занятие. Эти поиски пришлись на переломный, 1917 год, и потому были особо экзотическими. Телефонист, сапожник, инструктор по кролиководству, милиционер, конторщик, помощник бухгалтера. И между делом вдруг решает написать рассказ. Тем более, что подобные опыты были у него еще в далекие гимназические годы. В возрасте 13 лет он написал рассказ "Пальто", а в шестнадцатилетнем возрасте - "За что?". Кроме того, Зощенко пробовал себя в литературе уже во взрослом возрасте, перед самой войной. Но это было так, способы проведения досуга. А почему бы не написать настоящий, серьезный рассказ? И не послать его в журнал?

Сказано - сделано.

Занятия литературой становятся главным делом для Зощенко. Почему? Откуда взялись именно эти амбиции? Не в последнюю очередь из-за того, что именно литература его оттолкнула. Зощенко был успешен и востребован как милиционер, конторщик и кроликовод. Все эти промыслы он оставлял по собственному желанию, после того как они начинали приедаться. Здесь же - все не так. Требовалось доказать, что он - талантливый писатель. Даже гениальный.

Кому доказать? Ну конечно же, себе. Ведь другие люди мало значили для Зощенко. Даже та женщина, в которую он был влюблен.

Вера Кербиц-Кербицкая, невеста Зощенко вспоминала: "В декабре восемнадцатого года он зашел ко мне... В коротенькой куртке, переделанной им самим из офицерской шинели, в валенках...

Я сидела перед топящейся печкой - в крошечной моей "гостиной" на Зеленой улице, дом 9.

Он стоял, прислонившись к печке.

Я спросила его:

- Что же для вас самое главное в жизни?

И была уверена, что услышу: "Конечно же вы!"

Но он сказал очень серьезно и убежденно:

- Конечно же, моя литература".

И вдруг выяснилось, что есть примой смысл тратить время на эту самую литературу. У Михаила Михайловича и впрямь проявился талант. Его заметил сам мэтр, сам Корней Иванович.

Елизавета Полонская, участница студии "Всемирная литература" писала: "Зощенко начал читать свою статью, но вдруг оборвал чтение... Чуковский взял у него тетрадку:

- Давайте я прочту.

Корней Иванович стал читать вслух, "с листа", "с выражением", привычно подчеркивая интонацией отдельные слова. Так он читал детям "Крокодила" или "Тараканище". Это было так смешно, что мы не могли удержаться от хохота. Не помню, что именно было написано у Зощенко, но в чтении Чуковского это было действительно смешно "по стилю".

Корней Иванович, утирая слезы на глазах (так он смеялся), сказал:

- Это невозможно! Этак вы уморите своих читателей. Пишите юмористические произведения».

А ведь было задание - написать серьезный, можно сказать, научный реферат о поэзии Блока. Но у Зощенко, помимо его воли, вышла юмореска - он написал о творчестве тогдашнего всеобщего кумира не своего лица, а от лица простого, больше того - пошлого и вульгарного обывателя, Вовки Чучелова. Это дало возможность не восхищаться Блоком, а высмеивать его. При этом оставаясь в стороне - ведь издевается не Зощенко, а некий Чучелов.

Издеваться же очень хотелось. Зощенко мечтал попасть в круг литераторов, совершенно не испытывая к ним симпатий, замечая, в основном, одни лишь недостатки.

Михаил Зощенко вспоминал:

"Это кафе на Садовой, двенадцать. Я сижу здесь за столиком с моими товарищами... К нашему столику, неуверенно шагая, подходит человек. Он в черной бархатной блузе. На груди у него большой белый кисейный бант.

Лицо этого человека обсыпано пудрой.

Губы и брови подведены.

На лице улыбка - пьяная и немного сконфуженная. Кто- то говорит:

- Сережа, садись с нами!

Теперь я вижу, что это Есенин.

Он грузно садится за столик. Сердито смотрит на какого-то пьяного. Бормочет: "Дам в морду - уходи"...

За краской его намалеванного рта я вижу бледные губы.

Кто-то еще подходит к нашему столику.

Кто-то кричит: "Надо составить столы".

Я выхожу на улицу".


* * *

В июле 1920 года Зощенко, наконец, женится на своей возлюбленной, Вере Кербиц-Кербицкой. В следующем году рождается сын Валерий. А спустя несколько месяцев начинающий писатель переселяется в так называемый Дом Искусств, сокращенно - ДИСК, основанный Максимом Горьким. Здесь проживали многие известные писатели того периода - Александр Грин, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Михаил Зощенко, Ольга Форш, Владислав Ходасевич. Обитателей "Дома Искусств" называли, опять же, аббревиатурой - "обдиски".

Дому Искусств Ольга Форш посвятила жизнелюбивый роман "Сумасшедший корабль", а Владислав Ходасевич - печальное стихотворение:


Сижу, освещаемый сверху,

Я в комнате круглой моей,

Смотрю в штукатурное небо

На солнце в шестнадцать свечей.


Конечно же, писатели не только проживали в этом доме. Здесь происходила их, что называется, общественная жизнь - чтения, диспуты заседания. Тут, например, образовалась известное в те времена литературное общество "Серапионовы братья", поощряемое самим Горьким. Он говорил: "В тяжелой истории русской литературы я не знаю ни одной группы писателей, которая бы жила так братски, без зависти к таланту и успеху друг друга, с таким глубоким чувством солидарности и бескорыстной любовью к своему делу".

Именно к этому обществу и примкнул наш герой. Его привлекало многое. Во-первых, то, что здесь никто и никому ничего не навязывал. Писать можно было так, как хочется, что хочется, а также в любом стиле. Главное - честность изложения. А во-вторых, атмосфера этакого средневекового братства. В частности, при встрече члены общества говорили друг другу: "Здравствуй, брат. Писать очень трудно". Это напоминало тайный знак и было романтичным. Гораздо романтичнее, чем возиться с проблемами пятимесячного ребенка.

Впрочем, нельзя сказать, что Зощенко совсем бросил семью. Он ей помогал материально. Но не сказать, чтоб очень щедро. Отчитывал ее в одном из писем: "Вера, ты странный человек. Мы условились взять твои сапоги - я взял. Заплатил 10 тысяч.

Теперь ты пишешь... чтоб я тебе прислал эти деньги и еще 10 тысяч.

Денег у меня нету. Достать их раньше как через неделю не смогу. Об этом нужно было раньше думать. И потом: ты только переехала. Я думаю, достаточно хозяевам пока половины цены.

Мне вот сейчас нужно платить 6 тысяч за дрова. Черт их знает, откуда достать, придется продать крупу или селедки.

Хлеб я получу в понедельник, только во вторник приеду сам. Твой же хлеб выслал тебе".

Молодому писателю и в голову не приходило, что его еще более молодой супруге требовалась ласка и поддержка, а не только хлеб и деньги на квартиру. Он жил в другом мире. Который, кстати, не всегда ему благоволил.

А Ильф и Петров между тем иронизировали: "Принято думать, что писатели завалены любовными секретками от неизвестных поклонниц. "Вчера я увидела вас на трамвайной подножке, и вы пленили бедное сердце. Ждите меня сегодня в пять у ЗРК, у меня в руках будет рыба (судак). Ида Р."

Может быть, Зощенко, как жгучий брюнет, и получает такие нежные записки, но мы лишены этой радости. Нам по большей части несут совсем другое - приглашение на товарищеский чай с диспутами или счета за электричество; бывает и просьба явиться на дискуссионный бутерброд, который имеет быть предложен издательством "Проблемы и утехи"".

Однако, сам Зощенко принимал восхищение поклонниц как должное. Люди не существовали для него. Он позволял обожать себя на расстоянии. Сам же не испытывал к людям - что к мужчинам, что к женщинам - ровным счетом никакого интереса.

Известна история о том, как Михаил Зощенко и Владимир Адмони, известный советский профессор-германист, оказались в одном купе поезда. Всю дорогу они промолчали. А по прибытии, Зощенко искренне поблагодарил своего случайного попутчика: "Спасибо за то, что мы с вами так хорошо провели время".


* * *

Писатель к тому времени вовсю купался в лучах славы. Если в 1922 году вышла всего лишь одна его книга, то уже в 1923 - целых три - "Разнотык", "Юмористические рассказы" и просто "Рассказы". Михаил Михайлович вдруг понимает, что его равнодушное, холодное, слегка презрительное отношение к людям - и есть именно то, что этим людям нужно. Что следует высмеивать обычных обывателей, не замечать в них личность, благородство, доброту, талант, а просто наблюдать за ними словно в микроскоп, видя не страсти, а страстишки, не любовь, а похоть, не принципиальность, а бездушие, не бережливость, а жадность. И тогда можно будет вообще избавиться от положительных героев, в угоду все тому же презираемому Зощенко читателю.

В том же 1923 году в периодике выходит самый знаменитый (даже в наше время) рассказ - "Аристократка". Сюжет его предельно прост. Пошлый мужчина приглашает в театр пошлую женщину, которая, пользуясь случаем, начинает пожирать на его счет пирожные в буфете. А под конец появляется третий пошлый человек, который доедает за ней уже надкусанное пирожное. Сюжет, казалось бы, скучный, банальный и дурной. Однако же именно этот рассказ приносит ему настоящую, всенародную славу.

Снова процитируем Ильфа и Петрова: "Заказчик хочет быть красивым. От портного он требует, чтобы брюки ниспадали широкими, мягкими трубами. От парикмахера он добивается такой распланировки волос, чтобы лысина как бы вовсе не существовала в природе. От писателя он ждет жизненной правды в разрезе здорового оптимизма... Ему очень хочется быть красивым. Он мучится.

- Кто отобразит сахароварение в художественной литературе? - задумчиво говорит сахарный командующий. - Значит так: Алексей Толстой, Гладков, Сейфуллина... Леонов... Олеша... Для смеха можно Зощенко, пусть сочинит чего-нибудь вроде "Аристократки", в разрезе сахарной свеклы".

Но сам писатель к своей славе равнодушен: "Ну на что мне моя "слава"? Только мешает! Звонят по телефону, пишут письма! К чему? На письма надо отвечать, а это такая тоска!"

Действительно, какой же интерес вести приятельскую переписку с "аристократкой" и прочими подобными ей гражданами и гражданками. Это - всего лишь материал. Для самоутверждения, для заработка. И вызывающий одно лишь чувство - легкое недоумение. Действительно, а что они так радуются-то? Почему думают, что все это написано про их соседа, про начальника, про черта лысого, да про кого угодно - только не про них? А впрочем, пусть и дальше думают. И несут в книжные магазины заработанные своим пошлым и смешным трудом рубли.

Не исключение - и супруга нашего героя. Вера Зощенко пишет: "Сегодня - 13 лет моей жизни с Михаилом. Сегодня Михаилу 35 лет... "Тогда" - я "подарила ему себя" - наивно и романтично.

Сегодня же я подарила ему 3/4 банки абрикосового варенья - на целую не могла уже достать абрикос. Он был очень доволен, наверное, не меньше, чем 13 лет тому назад".

Похоже, что Вера Владимировна была права. Зощенко принимал как должное благоговение и подарки - будь то варенье или женщина. А многочисленные молодые поклонницы сделали его на этот счет лишь более "раскрепощенным".

Однако же, амбиции требуют большего. Действительно, нельзя ж всю жизнь писать потешные рассказики. Да и литературное начальство иной раз да проявляет недовольство - дескать, что ж это у вас, товарищ Зощенко, все персонажи - мелкобуржуазные мещане. Не чувствуете вы, товарищ Зощенко, нерва и подвига всепобеждающей революции. И Михаил Михайлович начинает пробовать себя в серьезных жанрах.

В 1933 году Зощенко публикует повесть "Возвращенная молодость". В ней уже не найдется ничего смешного. Писатель учит своих читателей здоровому образу жизни, позитивному мышлению и прочим, в общем-то, полезным, но совершенно неожиданным для сатирика вещам.

Он пишет: "Это есть повесть о том, как один советский человек, обремененный годами, болезнями и меланхолией, захотел вернуть свою утраченную молодость. И что же? Он вернул ее простым, но все же удивительным способом.

Человек вернул свою потерянную молодость! Факт, достойный оглашения в печати".

Повесть, несмотря на всю серьезность темы, была написана живым, задорным языком. Она сразу принесла своему автору очередную порцию успеха. Разве что на этот раз к читателям и литераторам присоединились со своими комплиментами врачи. Например, нарком Здравоохранения Н. А. Семашко: "Самая главная заслуга книги т. Зощенко, целиком оправдывающая появление ее в свет, - это призыв к "организации жизни", к "сохранению и укреплению умственной" (да и физической) "энергии". Хвала т. Зощенко за это!"

Главный же триумф пришелся на 1939 год. Наш герой пребывал в Сочи - поправлял свое здоровье (в последнее время участились приступы хандры, которыми писатель страдал еще с юных лет). Пробовал, конечно же, работать - но не слишком получалось.

Он пишет Вере Зощенко: "В Сочи - превосходно. Тепло. Солнце бывает каждый день. Вот когда мне надо ездить на отдых - в январе. Выяснилось под конец жизни, работаю пока мало. Остальное время брожу по парку и лежу на веранде. Пожелай мне вернуться толстым. Вот редкий случай, когда это можно будет сделать - спокойно и еда хорошая".

И как раз в это время, 1 февраля газеты опубликовали постановление Верховного Совета СССР о награждении Зощенко орденом Трудового Красного Знамени. В этот день в столовой нашего героя встретили аплодисментами и, более того, сыграли туш. От желающих поздравить не было отбоя - тем более, в газетах поместили фотографию орденоносца. Особенно мешал спокойной жизни некий мотоциклист, за пару дней до этого случайно "подбивший" Михаила Михайловича и порвавший ему брюки. Он, словно черт из табакерки, появлялся в самых неожиданных местах, униженно извинялся и требовал от Зощенко его размеры - хотел купить ему новенькие штаны.


* * *

Разомлевший от успеха, Зощенко принялся за еще более фундаментальный труд - повесть "Перед восходом солнца". Это, по сути, был расширенный вариант "Возвращенной молодости" - расширенный за счет и собственных воспоминаний, и цитат из переписки знаменитостей, и критики Фрейда. Зощенко был уверен: он работает над безукоризненной повестью. Она останется в веках (в отличии от анекдотов про "аристократок"), обеспечит ему славу, жизненный достаток и, что немаловажно, уважение и снисходительность властей. Полным ходом шли репрессии, а изнеженному, слабому здоровьем писателю вовсе не хотелось оказаться на тюремных нарах. Он уже многое сделал для того, чтобы продемонстрировать свою лояльность - восхвалял строительство Беломорского канала, публиковал сентиментальные рассказики о Ленине и поливал грязью Керенского. Повесть "Перед восходом солнца" была призвана, помимо всего прочего, закрепить его репутацию "полезного" писателя.

В 1943 году журнал "Октябрь" публикует две первые главы "Перед восходом солнца". Тут-то и начинается самое страшное. Повесть сразу запрещается правительством - как "пошлое и вредоносное произведение". По распоряжению самого Жданова в журнале "Большевик" готовится статья под названием "Об одной вредной повести". После прочтения ее становится понятно: автору этой "вредной повести" - не жить. Особенно, учитывая нравы того времени: "С отвращением читаешь эти пошлые рассказы о встречах с женщинами. У Зощенко женщины изображены лишенными морали и чести; они только и мечтают о том, как бы обмануть мужа, а потом и любовников. Какие-то самки... бродят по страницам повести Зощенко...

Судя по повести, Зощенко не встретил в жизни ни одного порядочного человека. Весь мир кажется ему пошлым. Почти все, о ком пишет Зощенко, - это пьяницы, жулики и развратники. Это грязный плевок в лицо нашему читателю...

В суровых условиях Отечественной войны особо ярко выявились мужество, стойкость, непримиримость, чистота и принципиальность советского человека... Не видел этого Зощенко... Видимо, автор повести находил время потолкаться по пивным, но не нашел в своей жизни и часа, чтобы побывать на заводах".

Зощенко в недоумении. Да что случилось-то? Почему именно сейчас? Ведь раньше было то же самое? Те же рассказики про пошлых обывателей, "аристократок" с золотым зубом. И ни разу не писал он про заводы. В чем же дело? Нет, это, видимо, какое-то страшное недоразумение, оно, наверное, тотчас же разрешится.

И оно, похоже, разрешается. К Михаилу Михайловичу некоторое время относятся настороженно, после чего его вновь начинают публиковать. Практически одновременно выходят три книги. По всей стране в театрах ставят пьесы по произведениям Зощенко. Его вновь вводят в состав редколлегий серьезных журналов. А детский рассказ "Приключения обезьяны", написанный для журнала "Мурзилка", перепечатывает журнал "Звезда".

Жизнь, наконец-то, налаживается. И, похоже, теперь окончательно.


* * *

И – новый удар:

- "Постановление ЦК ВКП(б) "О журналах "Звезда" и "Ленинград". Грубой ошибкой "Звезды" является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе... Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме... Злостное хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами... Пошляк... Подонок... Недостойное поведение во время войны".

Михаил Михайлович сам не понял, как перешел зыбкую грань. В своих юмористических рассказах он рассматривал советских обывателей как биолог рассматривает в микроскоп своих подопытных инфузорий. Бесстрастно и с чувством собственного превосходства. Инфузории для него никогда не станут личностями, как бы они себя ни проявили под прицелом микроскопа. И в этом его отношение к народу совпадало с отношением властей, для которой каждый советский человек был не более, чем винтик в громадной машине.

Но в повести "Перед восходом солнца" Зощенко вдруг обратил внимание на внутренний мир человека, на его истинные радости и горести, на то, что побуждает его к действию или, напротив, заставляет оставаться равнодушным. Словом, простой советский человек вдруг сделался для Зощенко сложной и многогранной личностью. С этим же советское правительство смириться не могло.

Зощенко оставался на свободе, зарабатывал на жизнь мелкими переводами и публикациями. Но как популярного писателя его более не существовало.


* * *

В 1958 году в Москве состоялся торжественный обед в честь 90-летия со дня рождения Максима Горького. Зощенко тоже пригласили - помня, видимо, о том, что некогда Горький весьма неплохо отзывался о его ранних произведениях. Больше того - Михаила Михайловича усадили на почетное место, рядом с Екатериной Павловной Пешковой, первой женой главного пролетарского писателя.

Корней Чуковский так описывал Зощенко: "Это труп, заколоченный в гроб. Даже странно, что он говорит. Говорит он нудно, тягуче, длиннейшими предложениями, словно в труп вставили говорильную машину, - через минуту такого разговора вам становится жутко, хочется бежать, заткнуть уши... Я по его глазам увидел, что он ничего не пишет и не может написать... Он стал долго объяснять Екатерине Павловне значение Горького, цитируя письмо Чехова... и два раза привел одну и ту же цитату, и мешал Екатерине Павловне есть, повторяя свои тривиальности. Я указал ему издали Ирину Шаляпину. Он через несколько минут обратился к жене Капицы, вообразив, что это и есть Ирина Шаляпина. Я указал ему на его ошибку. Он сейчас же стал объяснять жене Капицы, что она не Ирина Шаляпина".

В том же году Михаил Зощенко скончался. Жена его, Вера Владимировна была рядом с ним до последнего вздоха. За несколько часов до смерти Михаил Михайлович потребовал, чтобы ему дали бумажник. Достал оттуда тысячу рублей и протянул своему сыну Валерию. Видимо, он был единственным человеком, к которому Зощенко испытывал хотя бы какие-то добрые чувства.