Белый шар профессора Персикова

Здания Ботанического (Большая Никитская улица, 4) и Зоологического (Большая Никитская улица, 6) корпусов Московского университета построены в 1901 году по проекту архитектора К. Быковского.
Московский университет на Моховой (так называют его, чтобы отличать от комплекса на вершине Воробьевых гор) - это, конечно же, не пара зданий. Это целый научный городок, который занимает два квартала по Большой Никитской улице. Один квартал по левой стороне, другой - по правой.
Здесь издавна располагались всевозможные исследовательские и учебные организации. Даже если то или иное учреждение формально и не относилось к Университету, то все равно оно было вполне интеллигентским по характеру. В частности, на месте современного дома № 4, так называемого Ботанического корпуса, располагался магазин книготорговца и издателя Параделова. Он прославился тем, что хотел выпустить справочник - "Словарь псевдонимов русских писателей", но популярный в это время журналист Амфитеатров (псевдоним - Абадонна), прогневался: "Псевдоним писателя есть не только его собственность, посягнование на которую позорно... но и собственность специфическая: орудие самообороны, едва ли не единственное".
От затеи пришлось отказаться. Хотя ей, конечно, нужно отдать должное - соседство с Университетом побудила вроде бы, казалось, заурядного издательства заняться глобальным исследованием.
А рядышком с Ботаническим - Зоологический корпус. Это своего рода мистификация, ведь надпись на фасаде гласит: - "Зоологическiй музей". В дореволюционной орфографии. Трудно поверить в то, что эта надпись просуществовала на протяжении всего советского периода. Буквы подкрашивали, реставрировали, обновляли. И никому ни разу даже не подумалось, заменить "I" на "и". А то и вовсе уничтожить эту память о царизме.
Почему? Бог весть.
Именно в этом здании начинаются события повести "Роковые яйца" М. Булгакова: "16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV государственного университета и директор зооинститута в Москве, Персиков, вошел в свой кабинет, помещающийся в зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний матовый шар и огляделся.
Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным в этот злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать именно профессора Владимира Ипатьевича Персикова".
Еще не так давно зоологическое университетское подразделение влачило жуткое существование, начавшееся сразу после революции: "Произошли события, и притом одно за другим. Большую Никитскую переименовали в улицу Герцена. Затем часы, врезанные в стену дома на углу Герцена и Моховой, остановились на 11 с 1/4, и, наконец, в террариях зоологического института, не вынеся всех пертурбаций знаменитого года, издохли первоначально 8 великолепных экземпляров квакшей, затем 15 обыкновенных жаб и, наконец, исключительнейший экземпляр жабы Суринамской.
Непосредственно вслед за жабами, опустошившими тот первый отряд голых гадов, который по справедливости назван классом гадов бесхвостых, переселился в лучший мир бессменный сторож института старик Влас, не входящий в класс голых гадов. Причина смерти его, впрочем, была та же, что и у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:
- Бескормица!
Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые. Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное отношение к военному коммунизму. Таким образом, и последние экземпляры пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института".
Но со временем все более-менее наладилось. И профессор Персиков (ясное дело, списанный с известного врача-патологоанатома А. Абрикосова смог даже заказать из-за границы ящик с яйцами, повлекший за собой невероятнейшие катаклизмы.

* * *
Впрочем, и без роковых яиц здесь было жутковато. Андрей Белый писал: "Смотрит глазом стеклянным косматейший зубр, иль раскинулись щупальцы спрута: присоски - в тарелочку".
Он был в этом корпусе свой человек, и любил, присев на бивень мамонта, любоваться какими-нибудь саблезубыми тиграми.
Мандельштам же сообщал, что "в темном вестибюле зоологического музея на Никитской валяется без призору челюсть кита, напоминающая огромную соху".
Впрочем, в этом доме находили свой приют и люди, явно чуждые и мамонтов и Зоологии вообще. К примеру, тут в 1940 году жила в квартире у знакомых поэтесса М. Цветаева. Она писала: "В комнате Зоологического музея, выходящей на университетский двор, вход через арку, колоннада на входе - покой, то благообразие, которого нет и наверное не будет в моей... оставшейся жизни".
Марина Ивановна была, к сожалению, права - спустя всего лишь год она повесилась в Елабуге.
Да и Мандельштам здесь оказался не случайно - он частенько гостил у приятеля, биолога Бориса Кузина. Именно в кузинской каморке на Большой Никитской улице было написано известное стихотворение:

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой.

Там где эллину сияла
Красота,
Мне из черных дыр зияла
Срамота.

Греки сбондили Елену
По волнам,
Ну а мне - соленой пеной
По губам.

По губам меня помажет
Пустота,
Строгий кукиш мне покажет
Нищета.

Ой-ли, так-ли, дуй-ли, вей-ли, -
Все равно.
Ангел Мэри, пей коктейли,
Дуй вино!

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди,
Ангел мой.

В то время Мандельштам и впрямь был нищ. Кузин вспоминал: "Чаще всего... у Мандельштамов не было денег. Не на что было есть, курить. Негде бывало жить. Но было постоянно и еще нечто, несравненно более тяжелое для поэта. Обиды и неудачи в отчаянной борьбе за свое выявление, за аудиторию. Обо всем этом не мог не идти разговор при наших почти ежедневных тогда встречах. Но я не могу припомнить ни одного самого мрачного момента, в который нельзя было бы ожидать от О. Э. остроты, шуткой, сопровождавшейся взрывом смеха. Не помню, чтобы я сам когда-либо чувствовал, что собственное мое остроумие неуместно при обсуждении невеселых положений. Шутить и хохотать можно было всегда. Был у нас даже особый термин "ржакт" (от глагола "ржать") - для обозначения веселого и самого разнообразного по тематике зубоскальства, которому мы предавались при мало-мальски располагающей к этому обстановке. В этих ржактах рождались многие, часто коллективные, стихотворения и другие шуточные произведения. Большая часть их забыта, но некоторые уцелели в моей памяти".
Потому и в стихотворении "Я скажу тебе с последней прямотой" не просто горечь, а горечь, замешанная на самоиронии.
 
Подробнее о Большой Дмитровке и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Дмитровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.