Удивительный Кранц

В Калининградской области существует два морских курорта – Светлогорск, бывший Раушен и Зеленоградск, бывший Кранц. До войны гораздо больше славился именно Кранц - во-первых, потому, что популярен был сам по себе, а во-вторых, поскольку именно оттуда начинается Куршская коса - главный природный памятник бывшей Восточной Пруссии.
Михаэль Вик вспоминал: "Вместе с отцом, матерью и сестрой Мириам я сажусь на Северном вокзале в поезд, прицепленный к локомотиву, пыхающему клубами дыма и пара, свистящему и плюющемуся сажей. Мы сидим в открытом вагоне и едем мимо деревенек, которые отсюда кажутся игрушечными, вроде тех, что мы строили дома из кубиков. Домики и сараи образуют двор, по нему расхаживают куры и утки, ко двору примыкает огород, за ним начинаются поля. Повсюду видны лошади и собаки, главные помощники человека. Все это гармонично сочетается со слегка холмистым ландшафтом. Местность называется Земландией и по праву пользуется у жителей Восточной Пруссии большой любовью".
Первое время Кранц был вовсе не курортным городом, а маленькой рыбацкой деревушкой. Поэтесса А. Мигель писала:

И с той поры - еще девчонкой юной! -
Мне помнится рыбацкая деревня
С теплом дымящегося очага
И промысел - морской, соленый, древний.

Но со временем на побережье стали наезжать курортники. Это был, в общем, положительный процесс. Ф. Григоровиус писал: "Сами бы деревни застыли в неприветливой грязи, и никто не пытался бы навести порядок в своих жилищах, выкрасить и побелить известкой свои дома, если бы не наезжающие к своим рыбакам и крестьянам каждое лето отдыхающие. Тогда эти крестьянские хижины сияли чистотой и уютом несколько месяцев, замландцы учились хоть какой-то культуре и воспитывали благодаря своим постояльцам в себе немного вкуса...".
И разумеется, развитию курорта в первую очередь способствовала кенигсбергско-кранцевская железная дорога. О ней осталось множество воспоминаний:
"Вагоны были оснащены маленькими круглыми столиками, крепко привинченными к полу, вокруг них можно было поставить складные стулья".
"Начальник вокзала - его звали Ворьен - был для нас, учеников, любимым и уважаемым человеком. К поездам... шел он из здания вокзала и убеждался, не спешит ли еще какой-нибудь опаздывающий пассажир к поезду. Лишь тогда давал он сигнал к отправлению".
"Локомотив поворачивался и опять в сторону Кенигсберга ехал впереди вагонов. Весело было смотреть, как локомотив при помощи ручного рычага поворачивался вокруг своей оси".
Безмятежная жизнь безмятежных и, в общем-то, очень хороших людей. С которыми спустя несколько лет придется воевать нашей стране.

* * *
Сам же вокзал - красавец, выстроенный в 1885 году, когда было открыто сообщение Кенигсберг - Кранц. Фолкмар Штайнике, один из жителей Земландии любовно вспоминал о довоенных железнодорожных путешествиях по этой, кстати говоря, единственной во всей Восточной Пруссии частной дороге: "Поезда начинались с трех низких летних вагонов с большими салонами. Эти вагоны были оснащены маленькими круглыми столиками, крепко привинченными к полу, вокруг них можно было поставить складные стулья. Окна были большие, с узкими промежуточными стойками, так что пассажиры во время поездки имели более широкий обзор для любования красотами проплывающего мимо ландшафта. Не было, правда, уборных, зато в память врезалась вывеска, которая гласила: "Для поддержания общественного здоровья настоятельно просим не плевать на пол"... Как "постоянно ездящий"... я имею достаточно времени, чтобы наблюдать за огромными толпами отдыхающих и туристов, снующих мимо меня, которые на выходные, согласно известному девизу "К чайкам и морю по Земландской и Кенигсбергско-Кранцевской дорогам" хотели проехаться. У билетных касс этих обеих железных дорог в просторных залах вокзала стоят длинные очереди. Умные люди пользуются билетными книжечками, которые годятся на 10 поездок и предоставляют 25 процентов скидки, действующими, правда, только в летнее время. В лучшие мирные времена в пик сезона Северный вокзал обслуживал до 15 000 человек. Хуже было с возвращением с пляжа, особенно с маленькими детьми, но возвращаться было нужно".
Другая обитательница Земландского полуострова, Гертруда Линке, дополняла: "Вокзал в Кранце не изменился. Я смогла и сегодня - как и тогда - пройти через входные двери и купить себе месячный билет на Кенигсберг-Калининград. Начальник вокзала - его звали Ворьен - был для нас, учеников, любимым и уважаемым человеком. К поездам в 6.28 и 8.04 (поезд назывался "Директорским") шел он из здания вокзала и убеждался, не спешит ли еще какой-нибудь опаздывающий пассажир к поезду. Лишь тогда давал он сигнал к отправлению.
Но есть и изменения: нет больше поворотного круга, на котором локомотив поворачивался и опять в сторону Кенигсберга ехал впереди вагонов. Весело было смотреть как локомотив при помощи ручного рычага поворачивался вокруг своей оси".
Не удивительно, что Кенигсбергско-Кранцевская железная дорога сразу сделалась невероятно популярной: "Поезд в Кранц регулярно ходил с Северного вокзала. И через 35 минут вы уже у самого моря! В будни кенигсбержцы ездили туда в обед, а иногда и вечером, чтобы просто искупаться в море. Почти с самого начала следования поезда происходило наблюдение, разглядывание всего вокруг с высунутыми леями, до тех пор, пока кто-то первый не увидит водонапорную башню Кранца. Поезд был уже почти в Кранце, медленно подъезжая по уютной узкоколейке вдоль подстриженного земландского кустарника, перед тем, как остановиться".
В первую очередь эта железная дорога облегчила жизнь именно кенигсбержцам - в летние дни в Кранц стало до 12 тысяч отдыхающих.

* * *
Тогда-то жители Восточной Пруссии и оценили в полной мере прелести северного побережья Земландского полуострова. И поэтесса Иоганна Амброзиус воспевала то, к чему стремились кенигсбержцы:

И вот, когда я прохожу, мечтая,
И вижу
В царственном великолепье
Дубы могучими вершинами витают
В плывущих облаках,
И дюны цепью
Песчаной золотистой окружают меня
От Мемеля до Кранца,
Или дрожат рулады в соловьином горле,
И словно бы ее заворожили,
Вдруг чайка надо мной
Крыло простерла, -
Тогда меня охватывает радость,
И не могу я вымолвить ни слова,
И ничего иного мне не надо,
И все красоты юга - лишь полова!

Впрочем, жители города Кранца тоже выиграли - в первую очередь, конечно, те, что были по торговой части.
В войну вокзал довольно сильно пострадал, однако в 1950 году его реконструировали и улучшили - добавилась, к примеру, летний павильон и комната для матерей с детьми.
Правда, есть в его истории черная довоенная страница. В 1905 году поезд не успел затормозить и выскочил прямо на Кенигсбергштрассе. Несколько машин было помято, несколько человек получили ранение, а двое - мать с дочкой - погибли. В России в этот год вовсю выстраивали баррикады и подобное событие, скорее всего, было бы и вовсе незамеченным, однако же для маленького тихонького Кранца оно стало настоящим потрясением.

* * *
Поэтесса Агнес Мигель воспевала кранцевский курорт в стихах:

У этой бухты я ребенком русым
играла.
Как песок был мягок и горяч!
Укрытая в объятьях древней Прусы,
лежала я на склоне дюны.
Вскачь
упряжка
фыркающего
прибоя неслась.
Сиял
на белых гривах свет.
Мне виделась
счастливой той порою
зеленоглазая дочь моря,
как завет
швырявшая мне звезды и ракушки,
нырявшая отвесно
с криком чайки.
Лосенок озирался на опушке.
Стрекозы зазывали
в свои стайки.
Лежала я на склоне дюны белой
котенком,
как в утробе материнской,
И, жмурясь, ощущала оробело
дыханье родины, -
святой и близкой...

А Макс Фюрст предавался лирическим воспоминаниям в прозе: "Итак, если мы шли от Кранца до Саркау, лес оставался позади, и горячий сухой песок обтекал наши ноги, потом многие километры пустыни до ближайшей станции мы чувствовали величественную свободу дюн, которым не страшны ни дождь, ни ветер, ни уж тем более летняя жара... Пьянящий аромат хвойных деревьев, фланирующие люди и беспрестанное кваканье лягушек в пруду, которые ночью не давали мне спать - это не уходящая, вновь и вновь возвращающаяся моя юность в Кранце. Я мог целиком предаваться впечатлениям, ничто не мешало моим мыслям, я был один на один с весной, ночью и всем, что меня окружало".
И хотя в первой половине прошлого столетия Кранц был самым популяным земландским курортом, он после войны уступил свое лидерство Раушену, нынешнему Светлогорску. Советские путеводители, конечно же, расхваливали пляжные достоинства этого города: "Гордость курорта - красивая морская набережная, городской променад, самый широкий и протяженный на побережье пляж, замечательный парк, который за городом сливается с большим сосновым бором. В Зеленоградске пять здравниц: санаторий "Зеленоградск", два специализированных санатория, профсоюзный Дом отдыха и профилакторий для рыбаков. Строительство новых корпусов существующих здравниц позволит более чем вдвое увеличить со временем число отдыхающих".
Но все равно это было совершенно не то.

* * *
Здесь же, рядышком с пляжем, находилась пристань. Первый пароходик назывался "Кранц", ходил он вдоль косы на Мемель. Позже появились и другие пароходы - "Мемель" и "Росситен". Кенигсбержец М. Вик вспоминал: "По утрам и вечерам на зеркальной глади залива появлялся белый пароход, курсировавший между Кранцем и Мемелем. Всякий раз безобразные клубы дыма из его труб застилали небо и подолгу не рассеивались после того, как грязнуля скрывался за горизонтом".
Михаэль Вик вспоминал: "Мы доезжаем до Кранца и пешком идем в гавань. Я поражен видом парохода, он кажется огромным. Он должен доставить нас на Куршскую косу, в Нидден. Когда я перехожу по трапу на стоящий у причала корабль, меня охватывает радостное волнение".
Как только не называли эту косу - Куршская, Куришская и даже Курская. Смысл же всегда оставался один. Дюны, сосны, море - и все это какой-то неправдоподобной красоты.
Впрочем, не все разделяли такую восторженность.

* * *
Куршская коса была давно оценена нашими соотечественниками. Иван Боуман, русский генерал-майор описывал ее еще в 1755 году: "Через Мемель до Кенигсберха хотя и ближе, но летнею дорогой идти никак невозможно, потому что дорога та узкая, продолжающаяся восемь миль между большим морем и Курским гафтом и так песчана, что колеса всегда по ступицу в песке бывают, к тому же жилья почти никакого нет, кроме одних маложивущих мужиков, кои рыбною ловлею кормятся".
Жаловался на косу и Андрей Болотов: "В иных местах принуждены были тащиться по голому песку и раскаиваться в том, что поехали сею дорогою".
А Денис Фонвизин гневался: "Поутру, двадцать восьмого приехали мы в Росситен переменять лошадей. Росситен есть прескверная деревнишка. Почтмейстер живет в избе столь загаженной, что мы не могли в нее войти. Сей день был для нас весьма неприятен. Обедали мы в деревнишке Саркау очень плохо, а ввечеру, подъезжая к Кенигсбергу, переломилась задняя рессора".
Занятны и воспоминания Филиппа Вигеля (1818 год). Для него коса и вовсе была чем-то наподобие аттракциона: "От станции Мюлзен, единственной, которую на этом пути я видел, идет верст на сто песчаная коса, называемая Нерунг. Когда показался свет или, скорее, осветилась густая мгла, покрывающая небо, открылось нам шумящее Балтийское море. Слева оно бушевало, а справа песчаная, голая равнина подымалась едва заметным откосом и образовывала цепь низких холмов, на вершине которых кой-где торчали сосны. Никогда столь печального зрелища я не видывал. Плохие, тощие лошади могли везти только по морскому песку, и для того ямщик держался все самого берега.
Море, которое отражало мрак облаков, можно было назвать черным, из него высоко поднимались белеющие волны и всей этой картине давали вид совершенно траурный и гробовой. Они беспрестанно досягали до коней и до колесницы и разбивались о колеса; иногда обхватывали всю коляску, как бы готовые увлечь ее с собой, и брызги их попадали к нам в лицо; к счастию не было мороза, а не то наш экипаж покрылся бы ледяною корою и отяжелел бы. В иные минуты шум бывал так велик, что мы друг друга слышать не могли.
Станционные дома стоят не у берега, не на дороге, а в версте или более от нее на возвышении; ямщик останавливается, отпрягает одну лошадь, садится на нее, оставляет нам других, едет на станцию и приводит нам новых лошадей. В названиях (кои не забыл) станций сих (кои не видал): Саркау, Росситен, Шварцорт и поныне чудятся мне могильные звуки. Целый день не есть, не видеть жилья, ничего, кроме мрачного неба, бурного моря и песчаной степи, совсем не было забавно. Я не худо сделал, что описал эту дорогу; теперь она, говорят, совершенно брошена, вероятно скоро будет забыта и никому не известна".
Но Вигель ошибался, и спустя два года тем же путем, с тем же чувством ехал Вильгельм Карлович Кюхельбекер: "Мне море в нашем переезде из Мемеля в Кенигсберг чрезвычайно наскучило. Море да песок, песок да море, и это в продолжении 14 часов езды с проклятыми немецкими почтальонами, которые даже не сердятся, когда ругаешь их всевозможными доннерветтерами, и на все твое красноречие с величайшим, с истинно германским равнодушием отвечают: "Да, мой господин". Какой же песок? В точном, самом точнейшем смысле слова: песчаное море! Ни травки, ни муравки, ни куста, ни дерева!"
Архитектор же Брюллов писал своим родителям в 1822 году: "Из Мемеля в Кенигсберг есть две дороги: одна через Тильзит и составляет 36 миль, а другая 12 миль - Am Strande, как все называют, ибо это есть полоска песку, коей стороны омываемы морем и Куришскую гаванью (Kurische Hafen). Первый раз я видел море и, признаюсь, вид необыкновенный! Прелестный! Величественный! Случилось, что ветер был очень сильный; мы ехали у самой воды моря, так что колеса вследствие сильного прилива воды разрушавшейся волны очень часто до половины были в воде, а несколько раз и мы все были замочены брызгами к нам приближавшихся волн. И эту дорогу мы сделали ночью. Ах! Позабыл: видели захождение солнца... но это был не Феб, - это была стихия огня, сейчас отделенная руками Творца от других стихий и не получившая еще своего места, своего направления. Солнце зашло, но запад еще долго пылал и как бы стращал зажечь сферу, а море казалось кипевшим не от ветру, но от багрового огня, который как бы выходил из-под воды. Я оставляю окончить величественную картину вашему воображению".

* * *
Чем далее, тем чаще путешественники не ругались на косу, а восхищались ею. А историк Грегоровиус, будучи в теплом итальянском городе, с тоскою вспоминал о ней: "На замландском берегу я редко видел бросающиеся в глаза фигуры работающих художников, однако же богатейшие красоты пейзажей Большой и Малой Косы превосходят величием и великолепием своих форм все, чем обладает это Латинское побережье. Может быть, им не хватает только очарования теплых красок. Цвет моря в часы прилива у нас нередко пронзительно яркий, жесткий или глухой; в нем нет той тонкой дымки, того светового тумана, той магической игры оттенков и переливов, того взаимопроникновения нежных, мерцающих вспышек света, той смарагдовой светозарности эфира, как здесь".
Неизвестный автор рубежа XIX - XX столетий беспокоился: "За Кранцем начинается одна из пустыннейших и интереснейших местностей Германии - Куришская Коса, которая тянется на протяжении 96 километров от Кранца до Мемеля. Эта узкая полоса земли, отделяющая залив от моря, покрыта песчаными дюнами, которые в три раза превышают высотою Дюны Голландии и часто достигают свыше 50 метров. Только тот, кто видел эти дюны, может представить, какие громадные видоизменения земной поверхности может произвести ветер. Поднимаясь отлого со стороны моря, возвышается песчаный вал, достигающий 70 метров высоты, и круто обрывается к заливу. Этот вал - настоящий свеженасыпанный могильных холм, под которым лежат похороненные им местечки и деревни.
Величественной, но и страшно пустынной представляется коса, когда смотришь на нее с вершины гребня дюн. Куда хватает глаз, между заливом и морем тянутся желтые полосы песка, окаймленные внизу, на стороне, обращенной к морю, узкой лентой березок. Здесь, наверху, совсем нет жизни, хотя море и залив так весело блестят кругом; только кое-где, например, близ местечка Шварцорт, посаженные с большими издержками и трудами кустики песчаного овса борются за свое существование. Некогда почти вся коса была покрыта лесом, но непредусмотрительные жители снесли лес и таким образом сами разрушили единственную преграду, задерживавшую поступательное движение дюн; теперь песок стал передвигаться в зависимости от силы и направления ветра, но в общем его движение направляется к заливу от морского берега, где он постоянно увеличивается новыми кучами. Передвижение дюн происходит с значительной быстротой, так что в среднем он передвигается ежегодно на расстояние около 5 метров. Почти все селения, расположенные на берегу залива, обречены на гибель и, если не удастся укрепить дюн, рано или поздно будут погребены под песчаным валом в 50 метров высотою. Так, в начале нынешнего столетия церковь деревеньки Кунцен лежала в ста метрах расстояния от восточного склона дюн, а в 1839 году она находилась под самым гребнем песчаного вала, а в настоящее время дюны ушли уже далеко от нее, и их западный склон лежит почти на 600 метров расстояния от ее развалин. Есть множество примеров, на которых можно проследить это величественное, заметное на глаз передвижение огромных масс песка".

* * *
А в конце девятнадцатого века на косу стали устраивать экскурсии. Археолог Д. Анучин в 1899 году писал: "На другой день экскурсанты направились в Кранц и, сев на пароход, поехали по другому приморскому озеру или лагуне, Куришгафу в м. Нидден, находившееся на берегу ограничивающей этот гаф косы... Благодаря любезному вниманию местного инспектора дюн и инженера, заведующего работами по укреплению летучих песков, экскурсанты могли проехать в экипажах верст 15 вдоль дюн и ознакомиться обстоятельно как с грандиозными формами этих песчаных гор, так и с результатами деятельности по их укреплению и облесению. В одном месте выглядывают из песка человеческие кости, остатки дерева, гвозди; это - кладбище бывшего здесь лет 200 тому назад поселка, совершенно занесенного впоследствии песком (жители вынуждены были переселиться в другое место. Для укрепления песков в них сперва вбивают на известных расстояниях небольшие колышки, затем вырывают ямки и кладут в них кучки глины; через год глина сама собою смешивается с песком, и тогда в ямки сажают сосну (смотря по местности, то ползучую, то обыкновенную), по четыре саженца в ямку, а промежутки между саженцами покрывают хворостом (удерживающим песок). Через несколько лет участок уже представляется покрытым сосенником и тем становится гарантированным от развеивания песка... Часть косы, впрочем, образована из глины (бывших здесь ранее островов) и покрыта сравнительно высоким лесом, в котором встречаются даже оси, перебегающие сюда зимою по льду с материка. Население косы представляет немало своеобразного; здесь еще до настоящего времени сохранился отчасти язык древних куров (литовцев), давших, как известно, имя и нашей Курляндии, а в некоторых селениях господствующий язык - латышский".
В двадцатом же столетии коса и вовсе стала дачной местностью. Михаэль Вик вспоминал: "Несколько лет подряд мы проводили каникулы на косе. В моих воспоминаниях эти годы слились воедино, и самые значительные впечатления этого времени сохранили свою яркость. Неглубокий тихий залив по одну сторону узкой косы, волны Балтийского моря - по другую. На этой совершенно особенной полоске суши, покрытой песчаными дюнами и лесом, встречались лоси и редкие виды птиц. На берегу располагались уютные рыбачьи поселки... Небольшие домики, частью крытые соломой, были окружены любовно возделанными садами. На берегу залива не умолкает плеск мелких волн, беспрерывно бьющиеся о толстые деревянные борта рыбачьих лодок и шаланд - неуклюжих широких посудин без киля и с боковыми швертами для плавания по мелководью. На вершинах их мачт вместо флюгера крепились искусно вырезанные из дерева куршские вымпелы и символикой и изображениями предметов повседневного обихода, служившие заодно своего рода фамильными гербами. Причальные мостики, развешанные для просушки сети, шесты. Рыбаки, дымящие трубками, собаки и кошки. Все здесь пропахло рыбой, которую вялили прямо перед домом или потрошили и коптили на берегу. Мы, дети, собирали для копчения "крушкен" - сухие еловые шишки, валявшиеся повсюду. В награду нам давали по маленькой свежекопченой рыбке - нет ничего вкуснее!
Каждый день мы отправлялись на другую сторону косы, чтобы искупаться в море. Купались там нагишом. Но лучшее время для нас, детей, наступало после полудня, когда мы таскались по пятам за деревенскими мальчишками, помогали им в работе или просто глазели, и часто только мешали. Они чувствовали свое превосходство над нами, городскими, и имели на это полное право. Ведь это они умели скакать без седла, мастерски управлять лодкой при помощи длинного шеста, сбивать масло, чинить сети, кормить кур и свиней, бегать босиком по жнивью и латать крыши".
Однако, только при советской власти, в 1967 году, здесь, на косе, официально был введен режим заказника. И по сей день сюда запрещен въезд на личном транспорте без специальных пропусков. А проехать исторической дорогой Мемель - Кранц теперь вообще весьма проблематично.
 
Подробнее об истории Калининграда и Калининградской области - в историческом путеводителе "Калининград. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.