Московские горы

Воробьевы горы - одна из своеобразнейших и самобытнейших достопримечательностей города Москвы. И вправду, странно - здесь же ничего особенного нет. Откос с деревьями - и все. Однако же место - с характером.
Аполлон Майков восхищался горами:

Но люблю я эти горы
В простоте веселой их.
Их обрывы, их уборы
Перелесков молодых.
Там любил я в полдень жаркий
В тишине бродить. Вдали
Предо мною лентой яркой
Волны резвые текли;
Прилетал порой тяжелый,
Звучный гул колоколов,
И блистал, как бы с престола,
Между долов и холмов,
Сердце Руси православной,
Град святой, перводержавный,
Вековой...

Гуляния на Воробьевых горах было излюбленным способом проведения досуга москвичей. Иван Шмелев писал о том, как выглядели приготовления к этому ритуалу: "Гости... стали донимать, с выздоровлением поздравлять. Отец уж сердиться стал, -"у меня от их трескотни опять голова кружится!" - и велел собираться всем на Воробьевку, воздухом подышать, чайку попить у Крынкина, - от него с высоты всю Москву видать.
- Угощу вас клубникой паровой, "крынкинской", а оттуда и в Нескушный заедем, давно не был. Покажу вам одно местечко, любимое мое, а потом у чайниц чайку попьем и закусим... гулять - так гулять!
Послали к Егорову взять по записке, чего для гулянья полагается: сырку, колбасы с языком, балычку, икорки, свежих огурчиков, мармеладцу, лимончика... Сварили два десятка яиц вкрутую, да у чайниц возьмем печеных, - хорошо на воздухе печеное яичко съесть, буренькое совсем.
С папашенькой на гулянье, такая радость! В кои-то веки с ним, а то он все по делам, по рощам... А тут, все вместе, на двух пролетках, и Горкин с нами, - отец без него теперь не может. Все одеваются по майски, я - в русской парусиновой рубашке, в елочках петушках. Беру с собой кнутик со свисточком, всю дорогу буду свистеть, пока не надоем".

* * *
Пиршество на Воробьевых - древняя, прекрасная традиция. Даже воспетая в стихах. Поэт Филимонов посвящал ей свои проникновенные строки:

В тот год, когда грозу полмира,
Мятежной Франции кумира,
Меч русский стер с лица земли,
И в мирный кров, с оливой мира,
Мы лавры свежие внесли,
Круг избранный однажды летом,
Перед обеденной порой,
Был созван дружеским приветом
На Воробьево, пред Москвой.
С каким восторгом умиленья
Мы снова видим этот бор,
Вот те знакомые селенья,
Кустарник тот на скате гор,
Извив реки, дома с садами,
Девичье поле, те луга,
И вот родная, за лугами,
Все бесконечная Москва.

На холме том, где луг пестреет,
Река любимая в глазах,
Где ближний лес прохладой веет
И тень лежит на берегах,Там были убраны цветами,
Фарфором, златом, хрусталем,
Полудня роскошью, плодами
Столы раскинуты кругом.
По сторонам от них стояли
Полураскрытые шатры,
Внизу столов везде лежали
Роскошной Азии ковры...

Тут кюммель гданьский разнесли,
За ним, с тверскими калачами,
Икру зернистую, угрей,
Балык и семгу с колбасами.
Вот устрицы чужих морей,
Форшмак из килек и сельдей,
Подарок кухни нам немецкой,
Фондю швейцарский,
Сюльта шведский,
Англо-британский welch-rabbit,
Анчоус в соусе голландском,
Салакушка в рагу испанском,
Минога с луком a labbe
И кольский лабардан отварной.

Вот с кулебякою родной,
Кругом подернута янтарной,
Душистой, жирной пеленой,
Уха стерляжья на шампанском.
За ней - ботвинья с астраханским
Свежепросольным осетром
И с свежей невской лососиной.
Вот с салом борщ, калья с вином,
С желтками красный суп с дичиной,
Морковный, раковый, грибной.
К русским супам обязательно подавались пироги:
И вот пирог с грибами русский,
Пирог с угрем, пирог с капустой,
Вот щи ленивые в горшке и
Расстегаи на лотке...

Вот слуги рослые в ливреях
И в аксельбантах, в галунах -
Всех геральдических затеях -
Выходят чинно, шаг за шаг.
На блюдах длинных, на лотках,
Едва обхваченных рукою,
С заботливою тишиною
Принесены: вот с юных лет
Вскормленный свежей муравою
Быка черкасского хребет,
Огромный, тучный, величавый;
Вот буженины круг большой
С старинной русскою приправой...
Под хреном блюдо поросят,
Кусок румяной солонины,
Сосисок крупных длинный ряд,
Пирог холодный из дичины.
И все разобрано, едят...

Вот, в жире плавая, большая,
В чужих незнаема водах,
Себя собой лишь украшая,
На блюде - стерлядь: ни в цветах,
Ни в отпрысках воды душистой
Речной красотке нужды нет,
Как деве нежной, деве чистой,
Красе невинной в цвете лет
Не нужны пышные одежды.

Шекснинской гостье - цвет надежды!
Зеленых рюмок двинут строй.
Из стран, где Реин вдохновенны
Бушует грозною волной,
Вот он, веками освященный,
Йоганнисбергер золотой!..

Вот сырти свежие из Свири,
И вот пельмени из Сибири...
Вот гость далекий, беломорский,
Парным упитан молоком,
Теленок белый, холмогорский,
И подле - рябчики кругом,
Его соседи из Пинеги,
Каких нет лучше на Руси,
Налим с сметаной из Онеги,
С прудов Бориса - караси.
Вот из Архангельска - навага,
Вот жирный стрепет с Чатырдага,
С Кавказа красный лаксфорель,
С Ильменя сиг и нельма с Лены;
Из Рима, a la bechamel,
Кабан. Вот камбала из Сены;
Becasse barde; и вот она,
Мила, хотя не европейка,
Орехами раскормлена,
На блюде смирнская индейка!
Вот изуитов жирный друг,
Индейский, девственный петух!

После прочтения подобного стихотворения одна дорога - в ресторан. Жаль только, не найти такого ресторана в наши дни.

* * *
Тот, кто в силу разных обстоятельств - желание уединиться от всех, чрезмерная склонность к романтике или же просто по какой-нибудь нелепице, вдруг станет прогуливаться прямо по склонам Воробьевых гор, обязательно в конце концов наткнется на один из самых странных памятников города - очередную здешнюю достопримечательность.
Памятник довольно необычен - он представляет из себя низенькую стенку с барельефными портретами двух революционных деятелей - Герцена и Огарева и надписью: "Здесь в 1827 г. юноши А. Герцен и Н. Огарев, ставшие великими революционерами-демократами, дали клятву, не щадя жизни, бороться с самодержавием". А перед стенкой - пара извилистых пилонов.
А между тем, это сооружение - одно из самых трогательных мест в Москве. А дело было так.
В 1827 году маленьких Герцена и Огарева (одному было четырнадцать, другому - годом меньше) взрослые привезли гулять по склонам Воробьевских гор. Прогулка начиналась романтичной - из дома Герценых (он до сих пор находится неподалеку от Арбата) в карете, запряженной четверкой вялых лошадей, мерно доехали до Лужников. Там взяли лодку, переехали на другой берег, после чего взрослые начали свою степенную прогулку, а дети - свою, пошустрее.
Герцен писал в "Былом и думах": "Мы ушли от них вперед и, далеко опередивши, взбежали на место закладки Витбергова храма на Воробьевых горах.
Запыхавшись и раскрасневшись стояли мы там, обтирая пот. Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас, постояли мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули, в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами борьбу".
Впоследствии они неоднократно посещали это место - место их богомолья, как звал его Герцен. Самое же трогательное состоит, пожалуй, в том, что эта клятве - даже не юношеской, как написано на низкой стеночке, а детской, Герцен с Огаревым были и впрямь верны всю жизнь.
Жизнь, что у того, что у другого, была далеко не сладкая. После революции они были объявлены героями и подняты новой идеологией на щит. А в шестидесятые был крупный юбилей - 150 лет со дня рождения А. Герцена. И в связи с этим юбилеем появилась мысль - перевезти останки Александра Ивановича. в СССР. "И это было бы тем уместней, что сама история давно приготовила достойное место, где должна находиться могила Герцена. Это высокий берег Москвы-реки напротив новых корпусов Московского университета… Там можно будет воздвигнуть памятник А. И. Герцену".
Впрочем, сделано этого не было, зато энтузиасты установили место, на котором, по всей вероятности, и проходила клятва, после чего Моссовет принял решение увековечить его памятником.
Поначалу два пилона были увенчаны светильниками, якобы символизирующими газету "Колокол" и альманах "Полярная звезда". Затем светильники куда-то подевались, и осталась в силе лишь символика пилонов - они указывали на романтическую дружбу двух известных революционеров-демократов.
Поначалу извивающиеся вертикали были увенчаны светильниками. Затем светильники куда-то подевались.

* * *
Впрочем, здешняя атмосфера покоряла не одних только гурманов и детей. Романтики были подвержены и господа более старшего возраста. И Борис Пастернак посвятил им одно из своих ранних стихотворений (оно так и называется - "Воробьевы горы":

Грудь под поцелуи, как под рукомойник!
Ведь не век, не сряду лето бьет ключом.
Ведь не ночь за ночью низкий рев гармоник
Подымаем с пыли, топчем и влечем.

Я слыхал про старость. Страшны прорицанья!
Рук к звездам не вскинет ни один бурун.
Говорят, - не веришь: на лугах лица нет,
У прудов нет сердца, Бога нет в бору.

Расколышь же душу! Всю сегодня выпень.
Это - полдень мира. Где глаза твои?
Видишь, в высях мысли сбились в белый кипень
Дятлов, туч и шишек, жара и хвои.

Здесь пресеклись рельсы городских трамваев.
Дальше служат сосны. - Дальше им нельзя.
Дальше - воскресенье. Ветки отрывая,
Разбежится просек, по траве скользя.

Просевая полдень, Тройцын день, гулянье,
Просит роща верить: мир всегда таков,
Так задуман чащей, так внушен поляне,
Так на нас, на ситцы пролит с облаков.

Воробьевы горы - самые романтичные из гор. Они во все времена привлекали, притягивали мечтательно настроенных московских обывателей. И до революции, и при советской власти. Юрий Трифонов писал в "Студентах": "Иногда зимой Валя вдруг предлагала: "Поедем на Воробьевку, посмотрим на ночную Москву?" И они садились в троллейбус, долго ехали, вылезали на пустынном шоссе у темной вышки Воробьевского трамплина и смотрели на море огней внизу, беспокойное, зыблющееся, огромное... Говорили они о многом, о разном, больше всего - людях".
Две подруги, две студентки (одна, правда, бывшая, однако же недавняя) ехали ночью через всю Москву троллейбусом - для того, чтобы просто-напросто поговорить?
Наверное, подобное и впрямь случалось.

* * *
Этими горами восхищался Михаил Булгаков. Он в одной из заметок писал: "Сидя у себя в пятом этаже, в комнате, заваленной букинистическими книгами, я мечтаю, как влезу на Воробьевы горы, откуда глядел Наполеон, и посмотрю, как горят сорок сороков на семи холмах, как дышит, блестит Москва. Москва - мать".
Не удивительно, что Михаил Афанасевич поместил сюда одну из самых патетических финальных сцен главного романа своей жизни: "Грозу унесло без следа, и, аркой перекинувшись через всю Москву, стояла в небе разноцветная радуга, пила воду из Москвы-реки. На высоте, на холме, между двумя рощами виднелись три темных силуэта. Воланд, Коровьев и Бегемот сидели на черных конях в седлах, глядя на раскинувшийся за рекою город с ломаным солнцем, сверкающим в тысячах окон, обращенных на запад, на пряничные башни девичьего монастыря.
В воздухе зашумело, и Азазелло, у которого в черном хвосте его плаща летели мастер и Маргарита, опустился вместе с ними возле группы дожидающихся.
- Пришлось мне вас побеспокоить, Маргарита Николаевна и мастер, - заговорил Воланд после некоторого молчания, - но вы не будьте на меня в претензии. Не думаю, чтоб вы об этом пожалели. Ну, что же, - обратился он к одному мастеру, - попрощайтесь с городом. Нам пора, - Воланд указал рукою в черной перчатке с раструбом туда, где бесчисленные солнца плавили стекло за рекою, где над этими солнцами стоял туман, дым, пар раскаленного за день города.
Мастер выбросился из седла, покинул сидящих и побежал к обрыву холма. Черный плащ тащился за ним по земле. Мастер стал смотреть на город. В первые мгновения к сердцу подкралась щемящая грусть, но очень быстро она сменилась сладковатой тревогой, бродячим цыганским волнением".
Если прощаться с Москвой навсегда, то, конечно же, именно здесь. А уж смотреть отсюда на Москву и вовсе составляло целое искусство. Публицист И. И. Панаев вспоминал о том, как литератор Михаил Загоскин "угощал" его московским видом с Воробьевых гор: "Когда мы выехали из Москвы, я отдохнул несколько. Въезжая на Воробьевы горы, я было оглянулся назад.
- Нет, нет - не оглядывайтесь, - вскрикнул Загоскин, - мы сейчас доедем до того места, с которого надо смотреть на Москву...
Минут через десять мы остановились. Загоскин попросил попавшегося нам навстречу мужика подержать лошадь, а сам повел меня к дереву, одиноко стоявшему на горе...
- Ложитесь под это дерево, - сказал он мне, - и смотрите теперь, смотрите! Отсюда лучший! вид...
Я повиновался и начал смотреть. Действительно, картина была великолепная. Вся разметавшаяся Москва, с своими бесчисленными колокольнями и садами, представлялась отсюда - озаренная вечерним солнцем. Загоскин лег возле меня, протер свои очки и долго смотрел на свой родной город с умилением, доходившим до слез...
- Ну, что... что скажете, милый, - произнес он взволнованным голосом: - какова наша белокаменная-то с золотыми маковками?..
- Благодарю вас, - сказал я Загоскину, - я никогда не забуду этого вечера".

* * *
Даже хулиганства тут были какие-то совсем-совсем невинные. Одно из характерных описал в своих заметках юморист А Зорич: "В какой-нибудь одуряющий весенний день вы выбрались посмотреть, как восходит солнце, на Воробьевы горы. Конечно, и он (тот самый хулиган - АМ.) уже там - ведь восход здесь на большой с присыпкой! И в самую чудесную минуту, когда скользнут первые розовые лучи по застывшей воде и сверкнет первая росистая паутинка на ветвях деревьев, в самую замечательную минутку, когда у вас дрогнет от восторга и радости все существо, он громко скажет сбоку своей спутнице:
- Кр-расота, кто понимает. А вот нарисуй художник, никто и не поверит. Вы любите природу?
Потом заложит уши ватой, чтобы не продуло ветром, и предложит пойти к сторожихе в лес, заказать молока с коржами и яичницу-глазунью. Ударим по глазунье! И, уходя, непременно оставит на ближайшем дереве или скамейке имена для потомства. Не просто - какая-нибудь Ольга Павловна или Павел Иванович, нет! Ему нравится, чтобы любимая называла его "козлик" или "пупсик", а сам он именует любимую Люлю "птичка" или "киска". И напишет: "Люлю и козлик, июнь 1934". Пусть весь свет знает, что он романтик и весной наслаждается здесь лицезрением зари".

* * *
А пресловутая инфраструктура? Что ж, была здесь и она. Анастасия Цветаева писала в своих мемуарах: "И были еще - Воробьевы горы, - в этих горах жили американские горы - как же про них рассказать? Спорили: "Неверно, это французские горы..." Мы не слушали. Было некогда: сердцебиение начиналось еще когда среди старших мы подходили к ни на что не похожему сооружению из внесенных, и падающих, и снова взнесенных горбатостей, обретя билеты, право на приобщение к полету, толклись с расширенными зрачками в ожидании зова. Когда же, удерживаемые и подталкиваемые, мы переступали какой-то порог, водружась на сиденье посреди пустоты, высоко над Москвой-рекой, не видя ни ее, ни светящейся дали, - ощущали, что внезапно что-то уходит из-под ног, и в свисте ветра, прыжка сумасшедшего, мы, вцепясь в перила, обрамлявшие сиденья, ухали в пропасть, и, взлетев, рушились еще ниже в беспрерывном полете - ты - переставал быть, ты только дышал и боялся, летел, пропадал, цепляясь за пол ступнями, и единственно твоим было биение сердца, захлебнувшегося собой. Нет, не так и не то: наслаждение, хрупкое, как свист ветра в ушах, как эти взлетанья и уханья в бездну, которые сейчас прекратятся... Взлет уже глаже, и по устающей сгорбленности, распрямляясь, вылетанье к концу, внезапно под ноги легшему... И тогда, обессиленные, под говор старших, медленно вверх по тропинке, в море кустов, - к той террасе крынкинского ресторана, где шипучка, грушевая и пирожные, и оттуда - сиянье высоты, воздуха, и Москва вдали - россыпь жемчужин, и шелковым ручейком - блеск реки".
Похоже, что в плане активного и вместе с этим занятного отдыха горы держали первенство в дореволюционной Москве.

* * *
Даже не верится, что здесь в 1944 году произошло одно из самых диких происшествий сталинской эпохи. А именно - несостоявшийся теракт, организованной подростковой террористической группой "Смерть за отцов". Члены ее намеревались застрелить самого Сталина. Назначили день - 1 мая. Место - Воробьевы горы, где, как ожидалось, проедет Сталин. В группу вошел один чекист - Алексей Смирнов, который легко выдвинулся в лидеры. Он, собственно, и подстроил провал.
Смирнов и еще один член этой группы спрятались с пистолетами в деревьях (на всякий случай, Алексей заменил патроны на холостые). Показался "Паккард" Сталина и по бокам "Линкольны" с охраной. Но неожиданно машины остановились, из них выскочило огромное количество сотрудников ЧК и окружило территорию.
Руководителей группы расстреляли. Рядовых же членов осудили на 15 лет.

* * *
До революции же самой популярной достопримечательностью этих гор был упомянутый уже Цветаевой ресторан Крынкина - один из самых известных в Москве. Тот же Иван Шмелев писал о нем: "У Крынкина встречают нас парадно: сам Крынкин и все половые-молодчики. Он ведет вас на чистую половину, на гадларейку, у самого обрыва, на высоте, откуда - вся-то Москва, как на ладоньке. Огромный Крынкин стал еще громчей, чем в прошедшем году, когда мы с Горкиным ездили за березками под Троицу и заезжали сюда на Москву смотреть.
- Господи, осветили, Сергей Иванович!... - кричит Крынкин, всплескивая, как в ужасе, руками, огромными, как оглобли. - Да рази когда может Крынкин забыть, как вы его из низкого праха подняли-укрепили?!. Весь мой "крынкинский рай" заново перетряхнул на ваш кредитец, могу теперь и самого хозяина Матушки-Москвы нашей, его высокопревосходительство генерала и губернатора князя Владимира Андреевича Долгорукова принять-с. Я им так и доложил-с: "Ваше Сиятельство! ежели б да не Сергей Иваныч!.." Да что тут толковать-с, извольте на Москву Матушку полюбоваться!
Мы смотрим на Москву и в распахнутые окна галдарейки, и через разноцветные стекла - голубые, пунцовые, золотые... - золотая Москва всех лучше.
Москва в туманце, и в нем золотые искры крестов и куполов. Отец смотрит на родную свою Москву, долго смотрит... В широкие окна веет душистой свежестью, Москва рекой, раздольем далей. Говорят, - сиренью это, свербикой горьковатой, чем то еще, привольным.
- У меня воздух особый здесь, "крынкинский"-с!.. - гремит Крынкин. - А вот, пожалте-с в июнь месяце... - ну, живой-то живой клубникой! Со всех полей огородов тянет, с-под Девичьего... - и все ко мне. А с Москва реки - раками живыми, а из куфни вареным-с, понятно... рябчиками, цыплятками паровыми, ушкой стерляжьей-с с расстегайчиками-с... А чем потчевать, приказать изволите-с?.. как так - ничем?!. не обижайте-с. А так скажите-с: "Степан Васильевич Крынкин! птичьего молока, сей минут!" Для Сергей Иваныча... - с-под земли достану, со дна кеян-моря вытяну-с!..
Он так гремит, - не хуже Кашина. И большой такой же, но веселый. Он рад, что хоть "крынкинской" паровой клубники удостоят опробовать. И вот, несут на серебряном подносе, на кленовых листьях, груду веток спелой крупнеющей клубники... - ну, красота!
- Сами их сиятельство князь Владимир Андреич Долгоруков изволили хвалить и щиколатными конфектами собственноручно угощали-с... завсегда изволят ездить с конфехтами.
- И что ты, Крынкин, с жилеткой своей и рубахой не расстаешься, - говорит отец. - Пора бы и сюртук завести, капиталистом становишься.
- Сергей Иваныч! Да разве мне сюртучок прибавит чести?! Хошь и в сюртучке - ну, кто я?! все воробьевский мужик-с. Вон, господин Лентовский, природный барин... они и в поддевочке щеголяют, а все видать, что барин... Попа и в рогоже знают. Намедни Иван Егорович Забелин были... во-от ощасливили! Изволите знать с? Вон как, и книжечку, их имеете, про Матушку Москву нашу? И я почиттываю маненько-с. Поглядели на меня - и говорят-с: "ты, Крынкин... сло-но-фил!" В самый, сказать, корень врезали-с! - "Да, - говорю, - достохвальный наш Иван Егорович! по вашему про-меру... так сло-но-филом и останусь по гроб жизни!" Потрепали по плечу.
Так они шутят весело".
Разумеется, не только лишь шмелевского отца так принимал предприниматель Крынкин. Он знал подход к любому более-менее известному, маститому, влиятельному посетителю.
Да и простому обывателю у Крынкина было совсем не плохо.

* * *
Гораздо более спокойное и обстоятельное описание этого ресторана оставила художница В. Ходасевич: "Это было знаменитое место. Там можно было, правда, дорого, но хорошо поесть. Знаменитые были там раки - таких огромных я больше никогда нигде не видела. Выпивали там тоже лихо. Слушали хоры русские, украинские и цыганские. Были и закрытые помещения, и огромная длинная открытая терраса, подвешенная на деревянных кронштейнах - балках, прямо над обрывом. На ней стояли в несколько рядов столики. Очень интересно было сверху смотреть на всю Москву (именно всю, так как во все стороны видно было, где она кончалась, - не так, как теперь). Я никак не могла понять, почему про Москву говорят "белокаменная". Ведь с террасы Крынкина я видела в бинокль главным образом красные кирпичные дома. Особенно мне нравилось наблюдать веселую жизнь внизу по склону, среди деревьев. Мелькали маленькие яркие фигурки, то скрываясь, то появляясь. Взлетали на качелях девушки и парни, визжали, играли в горелки и прятки. Я готова была просидеть или даже простоять, наблюдая все происходящее, хоть целый день...
К этому времени в ресторане многие были странно шумными или разомлевшими и требовали цыган. Под их за душу хватающие песни, романсы и танцы сильно расчувствовавшиеся толстые бородатые купцы в роскошных поддевках и шелковых косоворотках начинали каяться, бить рюмки, вспоминать обиды и со вздохами и охами плакать и рыдать, стукаясь головой об стол и держась рукой за сердце. До сих пор запомнилось это свинство. Требовали подать на стол понравившуюся цыганку. Их старались унять и подобострастным голосом говорили: "Ваше благородие, рачков еще не угодно ли-с? Можно подать сей минут!"
Крынкин, на самом деле, был хитер, и пользовался всевозможными приемами для привлечения клиентов. Об одном из них поведал И. Шмелев - затаскивание всяческими правдами-неправдами московских знаменитостей, а после - неустанные напоминания об их визитах. Но это не было единственной маркетинговой находкой господина Крынкина. Он, в частности, владел парком моторных лодок - для переправы "гостей" через Москва-реку. Зимой он расчищал дорогу к ресторану - кроме него никто на Воробьевых этого, конечно же, не делал. В результате посетитель валом шел. И без сожаления расставался со своими трудовыми и не слишком трудовыми накоплениями.
Язвительные публицисты на сей счет, конечно, ерничали: "Должно быть, это особенно возвышенно - выпить двойную рюмку водки, закусить балыком и затем с благодарностью взглянуть на Матушку-Москву... На Воробьевых горах имеется одно культурно-просветительное учреждение подобного типа, причем содержатель кавказской кухни клятвенно уверяет посетителей, что на том месте, где он жарит шашлыки, 99 лет тому назад сидел Наполеон и взирал на Москву.
Так там, где был стул Наполеона, нынче стол яств стоит с "отпуском посетителям казенного вина вналив из графинов по произвольным ценам"".
Да, шашлыки у Крынкина и вправду жарили - какой же застолье в лесу, под открытым небом и без шашлыков. А у публицистов, вероятно, просто денег не было на Крынкина. Они довольствовались заведениями Трубной площади и завидовали более успешным господам.
Между тем, реклама (приблизительно в тех же изданиях) сообщала: "Излюбленном местом загородных прогулок являются Воробьевы горы, расположенные на юго-западной окраине города, на правом возвышенном берегу реки Москвы... С Воробьевых гор открывается один из самых замечательнейших и обширнейших видов Москвы с выделяющимися на общем плане: темною лентою реки, Новодевичьим монастырем, Окружною железною дорогою, храмом Спасителя, Кремлем, Донским монастырем, Петровским парком и т. д.
Вид этот удачно представлен на декорации работы художника Воробьева в первом действии современной пьесы Леонида Андреева "Дни нашей жизни", где компания студентов, любуясь этим очаровательным видом и слушая вечерний звон, раздающийся с колоколов Москвы, приходит в неописуемый восторг.
Самый лучший вид на Москву открывается с огромных террас, из общей зимней двухсветной залы, отделенной в русском стиле, и кабинетов первоклассного ресторана Е. Г. Крынкина с С-ми.
Над большой террасой на случай ненастной погоды сделаны сборные гигантские тенты.
Ресторан с 1908 г. функционирует круглый год; зимой дороги всегда очищены от снега. Предприимчивые хозяева с нынешней зимы устраивают для посетителей катанье с горы от самого ресторана до реки на санках и лыжах ("Московская Швейцария"); кроме этого предполагают устроить сообщение по Москве реке на оленях. Для пикников и заказных обедов, кроме уютных кабинетов, имеются отдельные помещения.
На эстраде играет оркестр перновского полка и поют русский и малороссийский хоры.
Прекрасные кушанья под наблюдением первоклассных кулинаров-поваров и кавказская кухня под наблюдением известного шефа Серго. Лучшие вина.
При ресторане всегда к услугам публики автомобили".
Вот ведь как грамотно закручено. Начато с природных достопримечательностей, затем - плавный дрейф к искусству (кто ж не хочет приобщиться к живописи и театру), а потом можно и к делу перейти - автомобили, вина и так далее.
А ресторанные санки московские щеголи называли "бобслеями" - на английский манер.

* * *
Еще у господина Крынкина был примечательнейший братец, Александр Крынкин.
Представлялся он необычайным образом:
- Позвольте представиться - Крынкин Александр Сергеевич. Чтобы вы никогда больше не переспрашивали, как меня зовут, напомню, что до меня вы знали трех Александров Сергеевичей - Пушкина, Грибоедова и Даргомыжского. Теперь уж вы и меня не запамятуете. Я - четвертый.
Выпивая рюмку водки, пояснял:
- Я до пятидесяти лет этой радости не восчувствовал. Папенька с маменькой так воспитали - ни рюмки вина, ни понюшки табаку. Теперь, бывает, огорчаюсь: сколько веселья-то пропущено.
А про свой дом в Брюсовом переулке говорил с какой-то даже гордостью:
- Ты, позволю себе объявить, в нумизматическом кабинете Мартынова. Да-да, того самого, Николая Соломоновича, будь он неладен. Отец Мартынова богатейшим откупщиком был, это его дом. Кажется и Лермонтов сюда в юности хаживал, они ведь приятелями звались, он и этот... Мартыш. По мне, так никакой обиды в этом прозвище, а тот, видишь ли, оскорбился, защищал честь... Дело понятное, да ведь это только в горячке кажется, что неважно, в кого целишься.
Александр Сергеевич Крынкин был не чужд философии.

* * *
Еще одна из достопримечательностей Воробьевых гор - храм Троицы, рядом со смотровой площадкой. Эта маленькая церковка была построена в 1811 - 1813 годы, как раз во время наполеоновского нашествия. Правда, первый храм на этом месте существовал еще в семнадцатом столетии.
Но знаменитой эта церковь стала лишь 30 января 1930 года, когда в столице запретили колокольный звон.
До революции в Москве (в границах Камер-Коллежского вала и Окружной железной дороги) было около 550 храмов. Из них домовые вообще не имели собственного звона, на монастыри, а также Кремль приходилось по одной звоннице. И в результате получалось, что звонило около трехсот церквей.
Звон не только оповещал о начале службы. Он отмечал различные ее этапы. И москвичи, неспособные по болезни или по делам выйти из дома, молились сами, соизмеряя ритм своей домашней "службы" с ритмом службы в своем приходском храме.
Постепенно храмы закрывались и сносились, звон терял густоту, становился все жиже и жиже. А в 1930 году и вовсе прекратился. Однако, запрет действовал только на Москву. Поэтому горожане ездили слушать колокола в тогдашнее Подмосковье. Чаще всего, в церковь Троицы на Воробьевых горах.
При советской власти он не закрывался. А колокола звонили так громко, что было их звук доносился до самого Кремля.

* * *
Собственно, говоря, главной здешней достопримечательностью должен был стать храм совсем иной - уже упомянутый вскользь храм Христа Спасителя, спроектированный Витбергом. Не исключено, что ему суждена была судьба самого известного храма Москвы. Возможно, и России. Может быть, Европы, Мира. Когда читаешь описание Александра Герцена, данное этому так и не воплощенному сооружению, все это представляется вполне реальным: "Храм Витберга, как главный Догмат христианства, тройственен и неразделен.
Нижний храм, иссеченный в горе, имел форму параллелограмма, гроба, тела; его наружность представляла тяжелый портал, поддерживаемый почти египетскими колоннами; он пропадал в горе, в дикой, необработанной природе. Храм этот был освещен лампами в этрурийских высоких канделябрах, дневной свет скудно падал в него из второго храма, проходя сквозь прозрачный образ рождества. В этой крипте должны были покоиться все герои, павшие в 1812 году, вечная панихида должна была служиться о убиенных на поле битвы, по стенам должны были быть иссечены имена всех их, от полководцев до рядовых.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны равноконечный греческий крест второго храма - храма распростертых рук, жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуям и ветхозаветных лиц. При входе стояли пророки. Они стояли вне храма, указывая путь, по которому им идти не пришлось. Внутри этого храма были вся евангельская история и история апостольских деяний.
Над ним, венчая его, оканчивая и заключая, был третий храм в виде ротонды. Этот храм, ярко освещенный, был храм духа, невозмущаемого покоя, вечности, выражавшейся кольцеобразным его планом. Тут не было ни образов, ни изваяний, только снаружи он был окружен венком архангелов и накрыт колоссальным куполом.
Я теперь передаю на память главную мысль Витберга, она у него была разработана до мелких подробностей и везде совершенно последовательно христианской традиции и архитектурному изяществу".
А может быть, и правильно, что этот храм остался лишь в воспоминаниях и чертежах. Подобные сооружения способны, кажется, перевернуть весь мир. И в какую сторону - никто заранее не скажет.

* * *
При советской власти (когда горы еще назывались Ленинскими) здесь действовала станция метро - "Ленинские горы", одна из оригинальнейших в Москве, построенная при Никите Сергеевиче.
Хрущевская эпоха пафосностью вообще не отличалась. Ее конек - некомпетентное, но дерзновенное новаторство. Это отразилось и на московском метрополитене. Главный шедевр того времени - симбиоз моста простого, метромоста и станции метро "Ленинские горы". Эта станция четырежды уникальна. Во-первых, она была самая длинная - так называемый посадочный зал растянулся почти на триста метров. Во-вторых, она висела над речкой. В-третьих, чтобы туда попасть, нужно было не опускаться вниз на эскалаторе, а подниматься вверх. В-четвертых, станция вошла в историю столицы, как самая недолговечная. Дело в том, что Никита Сергеевич лично распорядился строить этот комплекс по новой технологии, для мостов совсем не предназначенной - из сборного железобетона, вместо традиционных монолитов. Кроме того, в материал переложили соли, и арматура стала быстренько ржаветь. Легкий ремонт не спас конструкцию, более того - все стало рушиться быстрее. И станцию пришлось закрыть.
Первое время поезда ходили мимо полутемного и до ужаса пустого перрона. Он напоминал картины популярного в то время устрашения нейтронной бомбой: все сохранилось, а народу нет. Затем для поездов построили этакие боковые коридорчики, а депутатская комиссия для чего-то предложила переименовать давно уже закрытую станцию "Ленинские горы" в "Воробьевы горы".
Сегодня это - простой мост. Но в свои лучшие времена она почиталась как одно из "чудес света", и советские поэты посвящали ей свои стихи:

Твой абрис четок,
облик прост,
ты вся - над волнами бегущая...
Твоих стальных пролетов
мост
ведет из прошлого в грядущее!

(В. Семернин, Метропоэма)

* * *
Самая же известная из современных достопримечательностей Воробьевых гор - это, конечно же, здание университета. Но она достойна не главы, а целой книги. Которую мы, может быть, когда-нибудь напишем.
В ближайшее же время в наших планах - продолжать рассказы о московских улицах и, конечно, о тех достопримечательностях, к которым эти улицы ведут.