Эмиграция Пьеро

Ильф и Петров писали в "Золотом теленке": "Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны "Мертвые души", построена Волховская гидростанция, совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь "Уйди-уйди", написана песенка "Кирпичики" и построены брюки фасона "Полпред". 

В дореволюционной России было два знаменитых певца. Один явно принадлежал к первому миру, а другой ко второму. Шаляпин и Вертинский. Первый пел густым басом, носил шубу, на сцене наряжался царем и собирал театры. Второй не произносил половину букв, носил черт знает что, на сцене наряжался Пьеро и собирал кафешантаны. Такие же были и их эмиграции. У первого - с первополосными газетными заметками и космическими гонорарами, а у второго с интригами насчет сорвать дешевенький ангажемент и ужинами в долг.

Первый так и умер в эмиграции. Был похоронен на парижском кладбище Батиньоль, а затем перезахоронен на более престижном московском Новодевичьем.

Второй же вернулся в Советский Союз, и был похоронен на том же Новодевичьем изначально.


* * *

Александр Николаевич Вертинский родился в 1889 году в Киеве, в семье частного поверенного. Был последовательно исключен сначала из Первой киевской гимназии, а затем из Четвертой. Из гостиницы "Европейская", куда он каким-то чудом устроился на должность бухгалтера, Александр Николаевич был уволен за неспособность. Ему все это было просто-напросто неинтересно. То ли дело театр Соловцова, где юноша подвизался статистом. То ли дело мир газетный, в котором Александр Николаевич публиковал заметки о маститых гастролерах (в том числе, естественно, и о Шаляпине). Салон С. Н. Зелинской (между прочим, учительницы Первой гимназии), где бывали Михаил Кузмин, Малевич и Шагал.

Веселое время.

Затем Москва. Нет, не "первопрестольная столица", не "город сорока сороков", не "город чудный, город древний", а Москва Маяковского, Игоря Северянина, многочисленных литературных кофеен и китайских курилен. В атмосфере легкого разврата, в безденежье и жажде славы проходила молодость. Вертинский писал: "В нашем мире богемы каждый что-то таил в себе, какие-то надежды, честолюбивые замыслы, невыполнимые желания, каждый был резок в своих суждениях, щеголял надуманной оригинальностью взглядов и непримиримостью критических оценок".

Москва очаровывала впечатлительного провинциала. "Посреди Тверской… был магазин цветов "Ноев и Крутов". В витринах его в самые жестокие морозы беззаботно цвели ландыши в длинных ящиках, гиацинты, сирень в горшках и фиалки. Пармские бледно-лиловые фиалки, которые привозили экспрессом прямо из Ниццы".

Единственное, что был в состоянии позволить себе Александр Николаевич у "Ноева и Крутова" - купить за три копейки опавший бутон от камелии и приколоть его на воротник.

Маленькие радости: попасть в рецензию, пусть и на полях ("остроумный и жеманный Александр Вертинский"), получить эпизодическую роль в кино (кадет в фильме "Обрыв"). А при попытке поступить в Московский художественный театр Вертинского зарезал сам Константин Станиславский. Тоже своего рода достижение. Увлечение Верой Холодной. "Ваши пальцы пахнут ладаном", "Маленький креольчик", "Вы стояли в театре", это все посвящения Вере Васильевне.

Одна из совершенно неожиданных и одноразовых работ - натурщиком у скульптора Меркурова. Он в то время работал над памятником Достоевскому. Писал: "Отличный был натурщик. Усвоил мой замысел, принял правильную позу. А как держал свои изумительные пластичные руки!... "

Руки Вертинского сегодня можно видеть в Москве, в больничном дворе на улице Достоевского, там, где родился писатель, и где установлен меркуровский памятник.

Так бы и сгинул Александр Николаевич, исполненный несбыточных надежд, как сгинули его бессчетные товарищи по увеселительным заведениям, если бы не ушлая, талантливая тетка Мария Александровна Арцыбушева, хозяйка театра в Мамоновском переулке. Вертинский писал: "Марья Александровна была женщина энергичная и волевая, довольно резкая и не лишенная остроумия. Собрав кой-какую труппу, она держала театр, хотя сборы были плохие, актеров приличных не было, костюмов тоже, а о декорациях и думать нечего. В оркестре сидел меланхоличный пианист Попов и аккомпонировал кому угодно, по слуху. Он не выпускал трубки изо рта и ничему не удивлялся".

Вместе с ней Вертинский разработал свой сценический имидж - белый костюм печального Пьеро, густой грим, желто-лиловый сценический свет. Нарочито манерным голосом, дико картавя (за что, собственно, не взяли в МХТ) он, к удовольствию публики, пел свои песенки. Про бедную девочку-безноженьку, про дальнее кладбище, про маленькую балерину, про зной экзотических стран.

Публика кушала и выпивала. Публике нравилось. Имидж явно угодио в самое яблочко. Впоследствии он многократно прибегал к нему - до того возраста, когда наряжаться Пьеро сделалось совсем уж непристойно.

Гримировался Александр Николаевич прямо в своем номере гостиницы "Марсель". В театр шел с белым лицом и в костюме Пьеро. Это было нарочно придумано - каждая проходка собирала множество поклонников.

Сам Шаляпин его называл "великолепным сказителем".

А потом пришла новая власть. Новая власть очень плохо монтировалась и с креольчиками, и с безноженьками, и, тем более, с беззаботными жаркими странами. Наш герой вдруг метнулся в политику - туда, где ему вообще было нечего делать. Романс "Я не знаю, зачем и кому это нужно", посвященный памяти погибших юнкеров, была принята публикой, но не осталась незамеченной и на Лубянке, куда Александра Николаевича незамедлительно вызвали. Претензия проста - сочувствие врагам большевиков, юнкерам. Якобы, Вертинский, все так же картавя, заявил: "Это же просто песня, и потом, вы же не можете запретить мне их жалеть!" На что получил ответ: "Надо будет - и дышать запретим".

Пора было валить.


* * *

Одесса, Ростов, Днепропетровск, Кавказ, Крым, Киев, Харьков, вновь Одесса, Севастополь, Константинополь. Где закончились гастроли по стране и началась эмиграция, было не очень понятно.

"В небольшом театрике "Ренессанс", где еще играла чья-то халтурная труппа, по ручкам бархатных кресел ползали вши. Ведро холодной воды для умывания стоило сто тысяч… Поэт Николай Агнивцев, худой и долговязый, с длинными немытыми волосами, шагал по городу с крымским двурогим посохом, усеянным серебряными монограммами… Аркадий Аверченко точил свои "Ножи в спину революции". "Ножи" точились плохо. Было не смешно и даже как-то неумно...

По ночам в ресторанах и кабаре, где подавали особы женского пола весьма сомнительного вида, пьяное белое офицерье, пропивая награбленное, стреляло из револьверов в потолок, в хрустальные люстры и пело "Боже, царя храни", заставляя публику вставать под дулами револьверов… По улицам ходил маленький князь Мурузи".

Это еще Севастополь.

"В больших грязных кафе ели плов из барашка, крошечные шашлыки, "долму" и запивали все это "дузикой" - анисовой водкой, разбавленной холодной водой. Какие-то допотопные органы, вроде наших московских "машин", что когда-то были в извозчичьих трактирах, ревели, гудели, цокали, внезапно останавливаясь, когда кончался завод.

По узеньким, кривым, немощеным уличкам и переулкам бегали страшные опаршивевшие собаки и рылись в мусоре, который тут же выбрасывали на тротуар добрые обыватели".

А это уже Турция, Константинополь.

Безденежье. Покупка греческого паспорта ("Можете ездить по всему свету, только старайтесь никогда не попадать в Грецию, а то у вас его моментально отберут").

Румыния. "Такого количества воров, как в Румынии, я нигде не видел". "Если румыну что-нибудь понравилось у вас: ваш галстук, или ваши часы, или ваша дама, - отдайте ему! Иначе он будет вам до тех пор делать гадости, пока не получит желаемого".

Жизненный опыт накапливался стремительно. Лучше бы уж без него.

Кишинев. Бухарест. Польша.

Берлин.

"- Ваше имя нас устраивает… Вы, так сказать, достаточно лояльны и из другого мира! - поддержал другой барон.

- Чего же вы от меня хотите конкретно? - спросил я.

Бароны переглянулись.

- Мы предлагаем вам возглавить наш союз, - твердо сказал один из них.

Тут наперебой заговорили дамы.

- У вас будет чудная квартирка. Мы отведем вам бельэтаж!..

- Работы особенно никакой не будет!

- Просто подписывать несколько бумаг в день, и все!"

Тайное бегство из Берлина.

Париж. Александрия. Бейрут. Палестина.

Русские писатели - Андрей Белый, Цветаева, многие другие - пользовались в эмиграции всеобщим уважением. Они читали лекции, они были небожителями. У них было бескрайнее чувство собственного достоинства, всячески поддерживаемое окружающими. Даже в дни бедности это чувство никуда не девалось.

Здесь же - другое. "Вечером мы с моим директором сидели в большом, довольно грязном арабском кафе. Он решил показать мне знаменитый танец живота…

Разукрашенный цветными фонариками зал шумел и кричал… На сцену вышла очень толстая женщина, напоминавшая собой забинтованную бочку, и затянула песню на одной ноте… После нее вышла другая, еще более толстая… Наконец вышла третья, самая главная. У меня закружилась голова. Она была похожа на слона. Живот ее напоминал вывалившееся тесто, а зад ее был необозрим. Она еле двигалась от жира. Арабы аплодировали как сумасшедшие, вскакивая со своих мест.

- Это местная звезда! - сказал мне директор. - Кстати, я могу вас с ней познакомить. То, что она поет, записано у нас на пластинках. Она ваша коллега. Тоже "стар" Колумбии. Их специально откармливают и выращивают для этого танца, как индюшек к празднику. Их массируют особыми способами, чтобы округлить их формы".

Где-то в Африке неожиданно снялся в кино. Жизнь все больше напоминала московскую неустроенность до ангажемента у Арцыбушевой.

Америка. Харбин. Шанхай. Географический маятник раскрутился на полную мощность. Остановить его могло лишь возвращение в СССР.


* * *

Об этом Вертинский мечтал. Несколько раз просился. Не пускали. Возвращение стало идеей фикс. Если поначалу просьба подавалась просто так, играючи, то многочисленные отказы только раззадорили Александра Николаевича. Казалось, что стоит вернуться - и все несчастья будут позади.

"Карсавина молчала. Слезы струились по ее лицу.

- Как вы думаете, Саша, вернемся мы когда-нибудь на родину?

Получив уже два раза отказ на мои просьбы о возвращении, я уже не верил. Но мне не хотелось ее огорчать.

- Если заслужим, - сказал я".

В конце концов, в 1943 году Вертинскому выдали разрешение. Возвращение праздновали на Тверской, в Доме актера. Рядом стоял памятник Пушкину. Как-то раз, еще до революции, Вертинский, перенюхав кокаину, увидел, как Пушкин сходит со своего постамента и направляется к трамвайной остановке, распространяя резиновый запах своего плаща. Вместе с Вертинским садится в трамвай и достает старинный пятак.

- Александр Сергеевич! - сказал тогда Вертинский, надеясь, что теперь-то уж галлюцинация исчезнет. - Кондуктор не возьмет у вас этих денег. Они старинные!

- Ничего. - ответил Пушкин, улыбнувшись. - У меня возьмет!

"Тогда я понял, что просто сошел с ума", - заключил Александр Николаевич.

Не смотря на Великую Отечественную войну, стол был накрыт роскошнейший, таких давно не видела московская актерская элита. Увидев пустой стул, Вертинский поинтересовался, кого не хватает. Кто-то пошутил: "Царя".

Александр Николаевич перепугался. Он вообще теперь часто пугался.

Так наступила новая жизнь. Жизнь на родине. Жизнь после возвращения.


* * *

"Мне… Судьба не дает ни гроша в кредит. За все мое кажущееся благополучие я плачу наличными. И какой ценой! Самой завышенной! Как платят ростовщику. С процентами! Я получаю только "заслуженный отдых", только "заработанные" кровью потом и нервами деньги и ничего даром или легко.

Вот, встав в 6 утра, машиной я мчусь на ст. Невинномысскую. Там сажусь в поезд и томлюсь в нем весь день. В 12 ночи я приезжаю в Грозный. Гостиница. Я получаю после всяких мелких формальностей довольно грязный и вонючий "люкс" с сортиром и ванной, которая не работает, причем меня предупреждают, что это номер обкома! Какая честь! Часа два я раскладываюсь, потом развешиваюсь, потом ем свой скудный ужин - редиску и яйца, купленные на станции, и, наконец, в 2 часа ночи я имею право вытянуть ноги на кровати".

Это для близких. А на публику - другое: "Я прожил длинную и не очень веселую жизнь эмигранта, человека без родины. Я много видел, многому научился. Может быть, у себя дома, поставленный в благоприятные условия существования - искусство у нас очень поощряется и очень бережно культивируется, - может быть, я бы не дошел до такой остроты чувств, до такого понимания чужого горя, которые мне дали эти годы скитания".

Жить приходилось ушки на макушке. Едва расслабишься, скажешь не то - и лишишься даже тех преференций, которые у тебя есть.

Город за городом, поезд за поездом. Популярность Вертинского невероятная. Записи, поклонники, поклонницы, концерты, карточки в киосках "Союзпечати".

Жизнь, между тем, явно не удалась. Пожилой человек, знаменитось пишет об ижевской гостинице: "Ситуация здесь неважная. Гостиница грязная. Номерок маленький и тусклый, с одной кроватью и шкапчиком, и даже повесить вещи негде… И помыться негде как следует. Вода ледяная и умывальники общие. Раздеться нельзя".

Еще одна гастроль: "Летели мы 7 ч. В Астрахани опустились в 2 ч. дня. Приехали в гостиницу. Номер большой, с ванной. Накануне в нем жил министр речного флота, приезжал из Москвы. Ресторан есть. Но все мясные блюда зачеркнуты. Во всем городе ни куска мяса. Если хочешь суп, вари его из тяжелой индустрии. Зато есть рыба. И очень свежая - из Волги. Я ем солянку... Надо бы взять сухариков к чаю. Абрам избегал весь город - ничего нет. Даже печенья... И вообще ничего нет - в магазинах пусто... Абрам сегодня идет на базар".

А вот и неожиданная радость - в том же городе Ижевске: "Дворец культуры такой, что в Москве нет! Роскошь! Люстры хрустальные, мрамор, зеркала, ковры! Вот она, наша советская жизнь! Все для народа".

Вертинский никак не поймет, что же с ним происходит, где он оказался. Что это за страна такая - СССР? Впрочем, лучше об этом не думать. По крайней мере, безопаснее. Пара слов о достижениях советского народа - и набившая оскомину, многократно отцензуренная программа. "Вырастут доченьки, доченьки мои".

А ведь это еще ничего! Ему, можно сказать, повезло. "Мы… пошли в цирк и посмотрели, как за 40 р. в вечер люди рискуют жизнью под куполом цирка. Днем они тренируются, а вечером работают. Дьявольский труд. После этого стыдно ворчать на свою жизнь, которая прекрасна в сравнении с ними. В цирке было пусто. И вся эта страшная работа проделывалась для сотни человек публики, которая даже не понимала, как это трудно и страшно… И они рискуют жизнью из-за куска хлеба. Каждый день. Из-за хлеба, то есть тарелки борща и второго блюда. А квартиры тоже нет, потому что они кочуют из города в город. Правда, правительство разрешает им возить с собой жен и даже престарелых матерей, потому что они "кочевники". И это очень мудро. Все расходы оплачиваются.

Ко мне пришли клоуны - поговорить в антракте, погрустили. Покачали головами. И разошлись. Все. Кто-то у них недавно убился".

Казалось, все это не может долго продолжаться. Вот-вот должно наступить освобождение. Кто-то - правительство? судьба? Всевышний? - должны, наконец, выпустить его из этого порочного колеса.

Увы, это было не колесо, а финишная прямая. Вертинский пишет домой в мае 1957 года: "Приехал я 3-го в 11 ч. утра и… номера в "Астории" не было! Был оставлен в "Октябрьской", но я не поехал… Я решил ждать, и ждал с 11-и и до 9-и вечера. Тут что-то ужасное. Наплыв делегаций - чернокожих, и белых, и желтых… Несмотря на то, что меня тут и знают, и любят, и уважают, ничего сделать было нельзя. Директор просил подождать до 9-и, когда какая-нибудь сволочь уедет".

Вертинский все-таки дождался номера. А через несколько дней умер, вернувшись с концерта в Доме ветеранов. Скоропостижно и в своей любимой гостинице. Ему было 68 лет. Маловато для ухода в мир иной. И много для такой собачьей жизни.