Варвара и Арсений

Это сооружение довольно неприметное. В первую очередь, из-за того, что укрывается за садом - для Москвы редкость невероятная. А в девятнадцатом столетии этот укромный особняк был знаменит. Еще бы, здесь жила одна из колоритнейших москвичек - Варвара Алексеевна Морозова, урожденная Хлудова. Или, как чаще ее называли, Варвара с Воздвиженки. Адрес - Воздвиженка, 14, выстроен в 1886 году Романом Клейном.

Взрослая жизнь Варвары началась с трагедии - в 1868 году ее насильно выдали за респектабельного и богатого Абрама Морозова - хозяина Тверской мануфактуры. Породнились два купеческих семейства, зато личная жизнь Варвары сразу пошла под откос.

Впрочем, маялась она в замужестве не долго - со временем Абрам Абрамович сошел с ума, и жизнь свою закончил в соответствующем учреждении. Тут-то Варвара Алексеевна и проявила свой талант. Ее невестка, Маргарита вспоминала: "Когда муж заболел, В. А. Морозова взяла на себя управление Тверской мануфактурой и осуществляла его твердой мужской рукой. Отличавшаяся сильной волей и независимым характером Варвара Алексеевна пользовалась большим авторитетом в купеческой среде.

Варвара Алексеевна была человеком широко образованным. Вместе с тем она была очень деловая и практическая, умела хорошо ориентироваться в коммерческих делах".

При всем при том Варвара была очень даже миловидна. Та же Маргарита сообщала: "У нее были замечательные глаза, большие, темно-карие, с красивыми, пушистыми, соболиными бровями. Выражение их было строгое, но иногда веселое, с оттенком грусти. Глаза эти нельзя было не заметить, исключительно хороши. Цвет лица ее был яркий, улыбка очень привлекательная. Ей шел светло-голубой цвет, и она постоянно его носила. Очень удачно она изображена на портрете К. Е. Маковского, который всегда висел у нас в гостиной".

Кстати, грусть Варвары Алексеевны имела еще одну весьма прискорбную причину. Дело том, что ее брат, Михаил Хлудов тоже умер в сумасшедшем доме. До этого он долго поражал московский свет - мог появиться на балу в костюме гладиатора, а то и вовсе выкраситься негром. Мало того, его всегда сопровождала здоровенная тигрица Машка. Словом, итог хлудовской карьеры никого не поразил. Однако же на репутацию Варвары Алексеевны подобное родство ни в коей мере не влияло - деловая и очаровательная бизнес-вумен была в то время уникумом для Москвы.

Кроме того, госпожа Морозова была известная благотворительница. В той же Тверской мануфактуре выстроила родильный дом, аптеку и больницу, даже "санаторию" для подуставших мастеров. Там была богадельня, сиротский приют, ясли, училище, библиотека и школа, обучающая разным рукодельям.

Правда, фабричные рабочие особой благодарности по отношению к хозяйке не испытывали. Один из современников, тоже купец, Н. Варенцов писал в своих воспоминаниях: "Несмотря на все заботы и денежные жертвы, на фабрике как-то произошла забастовка. Причины забастовки я теперь не припомню. Хозяйка поспешила приехать на фабрику, предполагая, что ее личное присутствие успокоит фабричных. Рабочие, узнав о приезде хозяйки, подошли большой толпой в несколько тысяч человек к хозяйскому дому.

Варвара Алексеевна собралась к ним выйти, но местный исправник и фабричная администрация не рекомендовали ей выходить к рабочим, т. к. громадная толпа, насыщенная страстями, представляет из себя опасный элемент для спокойных переговоров, но она на уговоры их ответила: "Рабочие меня хорошо знают, я так много для них делала и делаю, что я для них как бы мать, и уверена: когда я к ним выйду, они меня выслушают и успокоятся". Когда она вышла, возбуждение и крики между рабочими еще более усилились и из задних рядов толпы пронеслись несколько увесистых булыжин недалеко от головы хозяйки. И эта "мать рабочих", подобрав свои юбочки, опрометью обратилась в бегство к дому, спасаясь от своих возбужденных "деточек"".

Гораздо безобиднее было благотворительствовать в городе Москве. Здесь на морозовские средства действовали начальная школа, ремесленное училище и Пречистенские рабочие курсы. Правда, и здесь ее подстерегали неожиданности. В частности, в 1895 году "Московский листок" сообщил: "Квартиранты дома потомственной почетной гражданки В. А. Морозовой на Воздвиженке несколько дней тому назад стали ощущать сильное зловоние, но никак не могли добиться причины распространения этого зловония. Случайно 22, мая, наконец удалось узнать, в чем дело. Экономка В. А. Морозовой, Марья Субботина объявила, что, как она замечает, запах слышится всего более в подвальном этаже, у двери комнаты призреваемой госпожой Морозовой 70-летней старушки, воспитанницы московского Воспитательного дома Марфы Дмитриевой Сердобинской, которая, по словам жильцов, 19 мая ушла к своей сестре и заперла комнату; тогда дали знать полиции; последняя не замедлила явиться вместе с врачом. Когда была открыта дверь, то вошедшие невольно вынуждены были отступить назад от трупного запаха, выходившего из комнаты, где на постели лежал разлагающийся труп старушки Сардобинской. Покойная страдала болью в груди, от которой, вероятно, и умерла. На отсутствие же ее не обратили внимания, потому что старушка очень часто уходила гостить на несколько дней к сестре".

Но разумеется, подобные истории не останавливали увлеченную благотворительницу.

Зато к театру эта дама была более чем равнодушна. Однажды к ней за помощью явились Станиславский и Немирович-Данченко, создатели Художественного театра. Последний вспоминал: "Это была очень либеральная благотворительница. Тип в своем роде замечательный. Красивая женщина, богатая фабрикантша, держала себя скромно, нигде не щеголяла своими деньгами, была близка с профессором, главным редактором популярнейшей в России газеты, может быть, даже строила всю свою жизнь во вкусе благородного сдержанного тона этой газеты. Поддержка женских курсов, студенчества, библиотек - здесь всегда можно было встретить имя Варвары Алексеевны Морозовой. Казалось бы, кому же и откликнуться на наши театральные мечты, как ни ей... Когда мы робко, точно конфузясь своих идей докладывали ей о наших планах, в ее глазах был почтительно-внимательный холод, так что весь пыл наш быстро замерзал, и все хорошие слова быстро застревали на языке. Мы чувствовали, что чем сильнее мы ее убеждаем, тем меньше она нам верит, тем больше мы становимся похожими на людей, которые пришли вовлечь богатую женщину в невыгодную сделку. Она с холодной любезной улыбкой отказала. А и просили-то мы у нее не сотен тысяч, мы предлагали лишь вступить в паевое товарищество в какой угодно сумме, примерно в пять тысяч".

Впрочем, Варвара Алексеевна искусства уважала - вместе со вторым своим супругом (правда, неофициальным) В. М. Соболевским, главным редактором "Русских ведомостей" устраивала вечера для творческой интеллигенции, куда захаживали Брюсов, Чехов, Андрей Белый и другие знаменитости - числом иной раз до двух сотен человек.

Один из завсегдатаев этого салона говорил о госпоже Морозовой: "Богатая вдова, олицетворяющая в себе Марфу-Посадницу новейшей культурной формации. Величественно-прекрасная жена, бойкая купчиха-фабрикантша и в то же время элегантная, просвещенная хозяйка одного из интеллигентнейших салонов в Москве, утром щелкает в конторе костяшками на счетах, вечером - извлекает теми же перстами великолепные шопеновские мелодии, беседует о теории Карла Маркса, зачитывается новейшими философами и публицистами, в особенности же П. Д. Боборыкиным, изобразившим ее отчасти в своем романе "Китай-город". Свое сочувствие просвещению г-жа Морозова выразила и на деле, вызвавшись поддержать своим капиталом женские врачебные курсы и пожертвовав 10 тысяч на учреждение школы".

Кстати, о взаимоотношениях Морозовой и Соболевского город не уставал судачить. Упомянутый уже Н. Варенцов писал: "В. А. Морозовой увлекся известный издатель и редактор самой либеральной газеты в Москве "Русские ведомости" Соболевский, и она жила с ним открыто, не сочетавшись церковным браком, не обращая никакого внимания на окружающее ее общество и всех ее родственников. Злоязычники утверждали, что она не желала менять свою известную фамилию: Морозову на Соболевскую, представлявшуюся в ее купеческих глазах малозавлекательной; имея от него детей, оставила им фамилию Морозовых".

В действительности дело было в том, что первый муж Варвары Алексеевны, будучи уже немножко не в себе, оставил завещание, по которому вдова, в случае нового замужества, сразу лишалась всех бессчетных миллионов. Разумеется, Морозова даже не думала пожертвовать наследством ради репутации.

Это была во всех смыслах невероятная женщина.


* * *

Слева же дом ее сына, самый необычный дом на улице Возвиженке (да и на всем Большом Арбате вообще) - затейливый особнячок Арсения Морозова. Редкий прохожий, в первый раз бредя по этой улице, не одарит его хотя бы одним взглядом.

Впрочем, далеко не всем нравился этот примечательнейший дом.

Ранее на этом месте размещался цирк. Один из посетителей, Н. В. Давыдов вспоминал: "Труппа его была большая, хорошо набранная, в конюшне стояло много красивых лошадей, и вообще он казался учреждением солидным; верхние ярусы его бывали всегда полны, более дорогие места иногда и пустовали, водились и завсегдатаи-любители, сидевшие в первом ряду, не пропускавшие, кажется, ни одного представления и проводившие антракты "за кулисами", то есть в конюшне. Помнится, старинные клоуны были все из иностранцев, как, впрочем, и весь остальной персонал; "монологирующих" клоунов не водилось, зато они были менее грубы и более элегантны. В этом направлении тогда выделялись отец и сын Виаль или Вилль (отец звался "Литль Вилль"), обладавшие действительным комизмом, а притом и грациозностью движений. Из наездников отличался молодой красавец Саламонский, и была, помнится, замечательно красивая наездница, едва ли, впрочем, выделявшаяся чем-либо, кроме красоты, девица Адель Леонгарт".

Правда режиссер К. Станиславский отдавал свои симпатии другой "девице", тоже цирковой наезднице, Эльвире. Правда, он в то время был совсем еще ребенком. Но впоследствии с радостью вспоминал: " Музыка заиграла знакомую польку, - это ее номер. "Танец с шалью" - исполнит партер и на лошади девица Эльвира. Вот и она сама. Товарищи знают секрет: это мой номер, девица, - и все привилегии мне: лучший бинокль, больше места, каждый шепчет поздравление. Действительно, она сегодня очень мила. По окончании своего номера Эльвира выходит на вызовы и пробегает мимо меня, в двух шагах. Эта близость кружит голову, хочется выкинуть что-то особенное, и вот я выбегаю из ложи, целую ей платье и снова, скорей, на свой стул. Сижу, точно приговоренный, боясь шевельнуться и готовый расплакаться. Товарищи одобряют, а сзади отец смеется".

Не удивительно, что при подобном воспитании простой купеческий сыночек Костенька создал впоследствии свой собственный театр.

Единственное неудобство - наверху, на галерее, там, где самые дешевые места, было ужасно тесно. Летом не не хватало воздуха, и некоторые особо нежные ценители прекрасного подчас валились в обморок. Но это, разумеется, касалось лишь "бюджетных" ярусов.

Владел всем этим удовольствием баварский подданный, антрепренер Карл Маркус Гинне. И все бы в его жизни было хорошо, когда бы не пожар, который в 1892 году спалил цирк начисто. Восстановлению сооружению не подлежало, денег на строительство нового здания у Гинне не было (все таки, цирк - не слишком прибыльное предприятие), и импресарио пришлось уйти на отдых.

Землю, на которой находился цирк приобрела В. А. Морозова (та самая, из предыдущей главы). Не для себя - в подарок своему третьему сыну, Арсению Морозову. У Арсения Абрамовича приближался юбилей - 25 лет, и нужно было загодя готовить для него подарок. Да и неплохо было бы поселить сына по-соседству - парень был, мягко говоря, со странностями.

Архитектора для нового особняка Арсений выбрал под стать собственной персоне. Господин Мазырин, мистик, презиравший христианство, зато верящий в переселение бессмертных душ. Сам он уверял, что в первой инкарнации был египтянином, за что пользовался в обществе славой дурного пустобреха, а у Морозова - бескрайним уважением. Именно Мазарын настоял на мавританском стиле. Дважды он возил заказчика (благо последний в средствах не стеснялся) по Испании и Португалии и, наконец, уговорил Арсения на копию замка Синтра, рядом с Лиссабоном. Одна беда - тот замок был увит гроздьями винограда, а в Москве подобный фрукт произрастает неохотно. Не заменять же благородный виноград малиной или бузиной! Однако же спасение было найдено - вместо живого винограда выполнили каменный орнамент.

Говорят, что когда дом построили, к Арсению явилась его матушка. Плюнула на порог и сказала:

- Раньше одна я знала, что ты дурак, а теперь об этом узнает вся Москва.

Так это, или нет, мы не узнаем никогда. Ясно лишь, что такой поступок был вполне в характере Варвары Алексеевны. Однако же, доподлинно известно, что в Москве нашлось немало критиков морозовской недвижимости. Самый авторитетный - разумеется, Лев Николаевич Толстой. Он как раз работал над романом "Воскресение" и не удержался от соблазна вставить сюда дом Морозова: "На одной из улиц извозчик, человек средних лет, с умным и добродушным лицом, обратился к Нехлюдову и указал на огромный строящийся дом.

- Вон какой домина занесли, - сказал он, как будто он отчасти был виновником этой постройки и гордился этим.

Действительно, дом строился огромный и в каком-то сложном, необыкновенном стиле. Прочные леса из больших сосновых бревен, схваченных железными скрепами, окружали воздвигаемую постройку и отделяли ее от улицы тесовой оградой.

По подмостям лесов сновали, как муравьи, забрызганные известью рабочие: одни клали, другие тесали камень, третьи вверх вносили тяжелые и вниз пустые носилки и кадушки. Толстый и прекрасно одетый господин, вероятно архитектор, стоя у лесов, что-то указывая наверх, говорил почтительно слушающему владимирцу-рядчику. Из ворот мимо архитектора с рядчиком выезжали пустые и въезжали нагруженные подводы.

"И как они все уверены, и те, которые работают, так же как и те, которые заставляют их работать, что это так и должно быть, что, в то время как дома их брюхатые бабы работают непосильную работу и дети их в скуфеечках перед скорой голодной смертью старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить этот глупый ненужный дворец какому-то глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их", - думал Нехлюдов, глядя на этот дом.

- Да, дурацкий дом, - сказал он вслух свою мысль.

- Как дурацкий? - с обидой возразил извозчик. - Спасибо, народу работу дает, а не дурацкий.

- Да ведь работа ненужная.

- Стало быть, нужная, коли строят, - возразил извозчик, - народ кормится.

Нехлюдов замолчал, тем более что трудно было говорить от грохота колес".

Не удивительно, что за Морозовым надолго закрепилось прозвище "глупого и ненужного человека".

А актер М. П. Садовский сочинил на дом четверостишие:


Сей замок на меня наводит много дум,

И прошлого мне стало страшно жалко.

Где прежде царствовал свободный русский ум,

Там ныне царствует фабричная смекалка.


Впрочем, кое-кто из современников был очень даже рад морозовскому дом. Например, предприниматель Варенцов писал: "Арсений Абрамович оставил по себе память в Москве постройкой красивого особняка на Воздвиженке... Особняк обращает на себя внимание красотой и солидностью".

Но подобных критиков было не много.

Морозовские кутежи тоже вошли в историю. Они отличались щедростью, и вместе с тем, действительно, какой-то глупостью. На одном из них, к примеру, в зале стояло чучело медведя с серебрянным подносом, наполненным черной икрой.

В другой раз ужин был у его матери. Арсений, по обыкновению, нес дичь, Варвара Александровна, чтобы сменить предмет беседы, задала вопрос:

- А как вы думаете, какая женщина заслуживает наибольшего уважения?

На что присутствовавший за столом Антон Павлович Чехов, покосившись на Арсения, ответил:

- Та, которая умеет хорошо воспитать своих детей.

А еще на доме выточили узел из канатов - талисман благополучия и долголетия. Но с долголетием как раз не вышло. Как-то раз в пьяной компании Арсений чуть ли не на ящик коньяку поспорил, что прострелит себе ногу и не закричит от боли - дескать, сила воли человека безгранична (все Мазырин виноват, именно он заразил купчика эзотерическими увлечениями). Морозов, действительно, не закричал, коньяк выиграл. Ему бы сразу ко врачу, но наш герой продолжил пьянку, кровь скопилась в сапоге, и в скором времени Морозов приказал всем долго жить.

Скандал, однако же, на этом не закончился. Выяснилось, что все свое имущество (четыре миллиона плюс злосчастный особняк) он завещал не дочери и не жене (с которой, впрочем, разошелся), а любовнице, девице Коншиной. Вдова, ясное дело, в суд. Газеты смаковали всевозможные пикантные подробности. Еще при жизни Морозова "Московские ведомости" сообщали: "25 октября в Московской судебной палате рассматривается дело по иску Варвары Сергеевны Морозовой к своему мужу Арсению Абрамовичу Морозову о взыскание с него на содержание их четырехлетней дочери Ирины по 20 000 рублей в год. Окружной суд, где первоначально рассматривалось это дело, постановил взыскать на содержание Ирины с А. А. Морозова по 5 000 руб. в год, и судебная палата это решение утвердила".

А уж после смерти журналисты вовсе разошлись: "26 сентября на кладбище Всехсвятского единоверческого монастыря опустили в могилу тело Арсения Абрамовича Морозова, крупного московского фабриканта, одного из директоров Тверской мануфактуры. Он скончался на 35-м году в своем тверском имении от воспаления легких, осложненного рожистым воспалением (ну не писать же всю правду про пьянку с пари - АМ.). После него осталась малолетняя дочь. Духовное завещание еще не вскрыто.

В связи с его смертью в коммерческих кругах говорят об иске в несколько миллионов рублей, вчиняемой супругой покойного г-жой Федоровой (почему-то здесь указывалась девичья фамилия вдовы - АМ.) к некоей г-же Коншиной, явившейся неожиданной наследницей великолепного дворца в мавританском стиле на Воздвиженке и 4-х миллионного состояния покойного".

Но, в результате, победила все же Коншина.

После революции здесь разместились анархисты. А за ними - Пролеткульт. Тут появлялись Фрунзе, Брюсов, Луначарский, Маяковский, а Есенин даже проживал, как, впрочем, и художник Михаил Герасимов. Его знакомая, некто Н. А. Павлович, изумлялась: "Жил он... в бывшей ванной - большой, светлой комнате с декадентской росписью на стенах; ванну прикрыли досками, поставили письменный стол, сложили печурку".

Режиссеры Эйзенштейн и Мейерхольд здесь ставили свои спектакли. Вообще, так называемый театр Пролеткульта был весьма своеобразным. Критик А. Февральский вспоминал о нем: "Небольшой, но высокий зал... превратился в подобие цирковой арены. Зрители располагались на двух крутых амфитеатрах, разделенных проходом, через который входила публика, и образовывавших примерно полукруг. Пол перед амфитеатрами ("манеж") был устлан круглым ковром; здесь и была "сцена". Стены зала, замыкавшие сзади место действия, были завешаны полотнищами, перед которыми находился помост со спусками-пандусами по бокам и с занавесом; из-за занавеса могли выходить действующие лица (кроме того, они появлялись и из боковых проходов). А на верхней части стен, не закрытой полотнищами, виднелись лепные украшения бывшего особняка Саввы Морозова".

Эйзенштейн, к примеру, ставил здесь пьесу Островского "На всякого мудреца довольно простоты". Один из современников писал об этом начинании: "От Островского осталось лишь название пьесы, имена действующих лиц, к которым были прибавлены имена политических деятелей того времени. Основной задачей спектакля... явилось разоблачение мировой контрреволюции, а средствами этого разоблачения были избраны цирковые курбеты, хождение по проволоке и даже короткометражный фильм, проецируемый на внезапно опускающийся экран".

И не секрет, что театр "Колумб" (Ильф и Петров, "Двенадцать стульев") списан авторами именно с театра Пролеткульта: "Из одиннадцатого ряда, где сидели концессионеры, послышался смех. Остапу понравилось музыкальное вступление, исполненное оркестрантами на бутылках, кружках Эсмарха, саксофонах и больших полковых барабанах. Свистнула флейта, и занавес, навевая прохладу, расступился.

К удивлению Воробьянинова, привыкшего к классической интерпретации "Женитьбы", Подколесина на сцене не было. Порыскав глазами, Ипполит Матвеевич увидел свисающие с потолка фанерные прямоугольники, выкрашенные в основные цвета солнечного спектра. Ни дверей, ни синих кисейных окон не было. Под разноцветными прямоугольниками танцевали дамочки в больших, вырезанных из черного картона шляпах. Бутылочные стоны вызвали на сцену Подколесина, который врезался в толпу верхом на Степане. Подколесин был наряжен в камергерский мундир. Разогнав дамочек словами, которые в пьесе не значились, Подколесин возопил:

- Степа-ан!.. Что же ты молчишь, как Лига наций?

- Очевидно, я Чемберлена испужался, - ответил Степан, почесывая шкуру...

- А что, - спросил Подколесин, - не спрашивал ли портной, на что, мол, барину такое хорошее сукно?

Степан, который к тому времени сидел уже в оркестре и обнимал дирижера, ответил:

- Нет, не спрашивал. Разве он депутат английского парламента?..

Сцена сватовства вызвала наибольший интерес зрительного зала. В ту минуту, когда на протянутой через весь зал проволоке начала спускаться Агафья Тихоновна, страшный оркестр X. Иванова произвел такой шум, что от него одного Агафья Тихоновна должна была бы упасть в публику. Однако Агафья держалась на сцене прекрасно. Она была в трико телесного цвета и мужском котелке. Балансируя зеленым зонтиком с надписью: «Я хочу Подколесина», она переступала по проволоке, и снизу всем были видны ее грязные подошвы, С проволоки она спрыгнула прямо на стул".

Естественно, подобные спектакли были чересчур рискованными. Актер (а в будущем - известный режиссер) Григорий Александров, например, во время одного из них чуть не погиб. Виктор Шкловский так описывал это событие: "Александров ходил по реальной наклонной проволоке без всякой подмены, без сетки и мог свалиться на зрителей. Балкон театра и нижняя сцена были соединены проволокой, и однажды Александров чуть было не сорвался с нее, когда спускался вниз. Если бы один из зрителей не подал сверху палку, которая помогла ему сделать последний шаг, фильмы Александрова никогда не были бы сняты".

Впрочем, и Мейерхольд не отставал от Эйзенштейна. Филолог Б. Пуришев вспоминал его произведения: "Черты площадного комизма возникали... в постановках В. Мейерхольда. В "Лесе" Островского Счастливцев (Игорь Ильинский) устрашал гостей помещицы Гурмыжской раскатами театрального грома, пробегая по металлическим полосам. В том же спектакле на сцене высились "гигантские шаги". Молодые влюбленные неслись по воздуху как бы на крыльях любви. Буффонный гротеск переполнял пьесу Сухово-Кобылина "Смерть Тарелкина" (1922) В руках у действующих лиц были палки с бычьими пузырями на конце. В пузырях перекатывался сухой горох. Актеры дубасили друг друга этими пузырями, отчего горох гремел, наполняя треском сцену. Мало этого. Персонажи мрачной комедии стреляли из пистолетов. Стреляли даже стулья, если на них садились. Постепенно сцена заволакивалась голубым пороховым дымом, на фоне которого, словно человеческие кости, выделялись предметы домашнего обихода, сколоченные из белых планок. Царская Россия уподоблялась тем самым преисподней, окутанной адским дымом. А посреди сцены стояла большая мышеловка, в которую попадал Тарелкин... Постановкой восхищены были А. В. Луначарский, В. Маяковский и Андрей Белый".

В то время режиссерам позволялось многое. До репрессий тридцатых годов было так далеко.