Интеллигентский погост
Ваганьковское кладбище было основано в 1771 году, во время эпидемии чумы и постепенно сделалось одним из наиболее престижных некрополей Москвы. Здесь похоронены Сергей Есенин, Федор Шехтель, Владимир Высоцкий, Марис Лиепа, Алексей Саврасов, Василий Суриков, Георгий Вицин, Леонид Енгибаров, Василий Аксенов, Булат Окуджава - всех не перечесть.

Алексей Саладин, автор "Очерков истории московских кладбищ" так писал о нем: "Ваганьковское кладбище - самое обширное и наиболее посещаемое московское. Весною, после Пасхи, когда зазеленеет трава и в теплые ясные дни осени, когда золотые листья кружатся и, мелькая в воздухе, осыпают могилы, - на Ваганьковском кладбище по аллеям двигаются густые толпы народа. Кладбище это известно всей Москве, хотя оно не отличается ни богатством памятников, ни красотою местоположения или распланировки. Попурярность Ваганьковского кладбища надо искать в его населении, его обширных размерах и близости к центру города.

Поселившаяся в прежних барских кварталах Поварской и Никитской улиц интеллигенция, близко стоящая к университету, проживающие тут же поблизости артисты московских театров, богема с Бронных улиц - все это оканчивает жизнь на Ваганьковском кладбище. Потому-то здесь так много могил литераторов, профессоров, артистов.

Кладбище настолько обширно, что ориентироваться на нем очень трудно, тем более, что дорожки не носят определенных названий".

Саладин писал свою книгу в канун революции, но с тех пор изменилось немного. Ваганьково - по преимуществу интеллигентское кладбище.

Здесь, после ареста Николая Огарева состоялась встреча его друга, молодого еще Александра Герцена со своей двоюродной сестрой Наталей Захарьиной. Герцен писал: "Мы встретились на кладбище. Она стояла, опершись на надгробный памятник, и говорила об Огареве, и грусть моя улеглась.

- До завтра, - сказала она и подала мне руку, улыбаясь сквозь слезы.

- До завтра, - ответил я.., и долго смотрел вслед за исчезавшим образом ее.

Это было девятнадцатого июля 1834 года на Ваганькове".

Ваганьково было интеллигентским кладбищем. Один из чеховских героев восклицал: "Я брожу, как тень, ничего не делаю, печенка моя растет и растет... А время между тем идет и идет, я старею, слабею; гляди, не сегодня-завтра заболею инфлуэнцей и умру, и потащат меня на Ваганьково; будут вспоминать обо мне приятели дня три, а потом забудут, и имя мое перестанет быть даже звуком...  Жизнь не повторяется, и уж коли ты не жил в те дни, которые были тебе даны однажды, то пищи пропало... Да, пропало, пропало!

А между тем ведь я мог бы учиться и знать все; если бы я совлек с себя азията, то мог бы изучить и полюбить европейскую культуру, торговлю, ремесла, сельское хозяйство, литературу, музыку, живопись, архитектуру, гигиену; я мог бы строить в Москве отличные мостовые, торговать с Китаем и Персией, уменьшить процент смертности, бороться с невежеством, развратом и со всякою мерзостью, которая так мешает нам жить; я бы мог быть скромным, приветливым, веселым, радушным; я бы мог искренно радоваться всякому чужому успеху, так как всякий, даже маленький успех есть уже шаг к счастью и к правде.

Да, я мог бы! Мог бы! Но я гнилая тряпка, дрянь, кислятина, я московский Гамлет. Тащите меня на Ваганьково!"

А иной раз газеты писали: "8 мая на Ваганьковском кладбище в 4 разряде между могилами, недалеко от вала найден труп младенца мужского пола, завернутый в белую коленкоровую наволочку и кусок ситца".

Так московская беднота решала свои скорбные проблемы.

А еще на этом кладбище - как и на множестве других - всегда существовал не только официальный, но также и неофициальный рынок услуг по уходу за могилами. Иной раз при этом возникали необычные сюжеты. В частности, Юрий Бахрушин, сын основателя Театрального музея, писал в мемуарах: "После смерти моих родителей я искал человека на Ваганьковском кладбище, который взялся бы убирать их могилу. Мне указали на женщину - жену одного из сторожей. Я направился в ее маленькую, уютную, чистенькую квартирку. Как только я упомянул фамилию своих родителей, женщина всплеснула руками:

- Да я бесплатно буду убирать могилу ваших родителей. Ведь я всем обязана вашему дедушке. Мой отец-то у него на заводе служил, да умер. За ним следом умерла и мать. Осталась я одна-одинешенька пяти лет от роду. Ваш дедушка и кормил меня со старухой бабкой, и одевал, и образование мне дал, и на службу потом определил, и не знала я всей нужды сиротства…

Должен сказать, что мне зачастую приходилось должать за уборку могилы но нескольку месяцев, но это ничуть не смущало женщину, которая соблюдала свое слово и продолжала упорно следить за чистотой и порядком места успокоения моих стариков".

Это кладбище - своего рода место для экскурсий. Одна из самых притягательных могил - поэта Сергея Александровича Есенина. Это о ней писал поэт Мариенгоф: "31 декабря 1925 года на Ваганьковском кладбище в Москве вырос маленький есенинский холмик".

Рядом похоронена влюбленная в него Галина Бениславская. В. Шершеневич писал: "Судьба Гали была иная. Уже после отхода Есенина от имажинизма Галя вышла за него замуж. Это был тяжелый Есенин, и Галя имела много горя. Галя любила Есенина так, как его не любил никто, и надо отдать справедливость: ни к одной женщине Сережа не относился с таким уважением и почтением. Но не мучить уже не мог. Галя была горда, но не с Сергеем.

Галя была рассудочна, но не с Есениным

Есенин умер. Галя ненадолго пережила его. И ена зимнем кладбище, на могиле Сережи, скоро нашли мертвую Галю. Она выстрелила в себя несколько раз, но револьвер дал осечки. Тогда она покончила с собой острым кинжалом. Рядом лежал револьвер, и в нем несколько патронов были с надбитыми капсюлями".

Разумеется, эта двойная могила в принципе не может не привлекать как поклонников есенинского творчества, так и праздных зевак, любителей погулять среди надгробий.

А исследователь московского фольклора Евгений Иванов бродил здесь и записывал за философствующими могильщиками: "Семерых сегодня хоронил, двоих поить к колодцу водил, трех младенцев в рай отправил и склеп старой бабушке поправил. Сына моя баба родила, деньги надобны - в деревню справить, бабу поправить, родных братьев жены угостить и себя ублаготворить жизнью грешной, доколе сам не помру".

И другой гробовщик: "Что-с вы говорите, в ногах узко? Да рази, господин, покойному пешком домой ходить али потягиваться?.. Все в порядке и по цене".

Михаил Пыляев сообщал о замечательных похоронах юрдивого Семена Митрича: "Семен Митрич умер на девятидесятом году от рождения. Во время его агонии целая толпа купчих не отходила от него. В день похорон его стечение народа было страшное. Хоронили его штабс-капитан Заливкий да его супруга из купеческого рода. Где лежало тело, тут нельзя было пролезть. Двор постоянно был полон. Все имущество его растащили на память; один тащит подушку его, другой какую-нибудь его тряпицу, третий ложку, которою он ел, четвертый его опорки и т. д. Хоронили его на четвертый день после смерти, но многие сердились, зачем так скоро его хоронят. Переулки, примыкавшие к дому, где он жил, были переполнены народом. В церкви, во время обедни, у гроба его стояла стена почитателей: все лезли, кто приложиться, кто только чтоб до него дотронуться. И вся эта масса народа по окончании отпевания подняла гроб и понесла на Ваганьково кладбище.

Впереди всей процессии скакал не известный никому юродивый, босиком, в черной рубашке. Скачет, скачет, скачет - остановится, три раза поклонится гробу и снова скачет… Потом несли образ, шли певчие, духовенство, затем народ, несший на головах гроб, и, наконец, экипажи. На кладбище ревнителями было устроено обильное угощение (разошлись поздно). И долго еще Москва известного круга ни о чем больше не говорила, как о Семене Митриче. Двое, по рассказам, в то же время стали писать его житие: студент и священник, но, к сожалению, жизнеописание Семена Митрича в печати не появилось".

А еще москвичи поговаривали, что некая здешняя знаменитость по имени Манька-пистон с пьяных глаз как затянет на Ваганьковском песню: "Разлюбил, так наплевать, у меня в запасе пять", так на кладбище сразу же пошло землетрясение, а похороненные на нем гусары выскочили из своих могил и приняли плясать прямо в своих полусгнивших гробах. Но было ли такое или нет на самом деле - мы не узнаем, увы, никогда.

После революции жизнь кладбища, по большому счету, не менялась. Разве что устроили так называемую "площадку коммунаров". На ней, в частности, хоронили легендарную Ларису Рейснер. Лев Никулин писал: "Возвращаюсь к гробу, и не верю в смерть. Это не Лариса Рейснер. Я вижу девушку, косы, уложенные кольцом вокруг высокого чистого лба. Я слышу звенящий, как сталь, смех… Она войдет в историю нового мира прекрасным образом человеческой породы, человеком, стоящим на грани старого и гового миров".

Те же покойники, те же кладбищенские сторожа и работники, те же скорбные отпевания и панихиды. Анатолий Иванов в романе "Страх" описывал одну такую, весьма характерную процедуру: "Гроб с телом Михаила Юрьевича выставили в небольшой комнате при морге. Служитель положил цветы к лицу, закрыл шею, чтобы не был виден след от веревки. Варя взяла Софью Александровну под руку, подвела к гробу. Евгений Юрьевич, поразительно похожий на покойного брата, только без пенсне, потерянно вскинул на них глаза. Приехала Галя-соседка, жалела Михаила Юрьевича, всхлипывала: "Хороший человек, тихий". Пришли три сотрудника из ЦУНХУ, сравнительно молодые, лица печальные, наверное, любили Михаила Юрьевича, его нельзя было не любить. Наверняка имелись у Михаила Юрьевича еще знакомые в Москве, но записные книжки с адресами забрали вместе с другими документами.

Нужно было что-то сказать, произнести какие-то слова. Но никто ничего не сказал, никаких слов не произнес. Казенные слова неуместны, а настоящих слов никто не произнес бы. Постояли молча, простился каждый в душе с Михаилом Юрьевичем. Сослуживцы вместе с Евгением Юрьевичем вынесли гроб, поставили в машину, все сели вокруг и поехали, до Ваганьковского кладбища рукой подать. Заколотили там крышку, опустили гроб, каждый бросил по горсти желто-коричневой глины, чтобы пухом была земля Михаилу Юрьевичу, могильщики взялись за лопаты, в свежий холмик воткнули дощечку с номером могилы и фамилией. Через год, когда осядет земля, положат плиту, поставят надгробный камень.

Потом сотрудники отправились на работу, а может быть, и домой или по своим делам, отпустили их, наверное, на весь день".

Героиня же романа "Страх", пользуясь случаем, устроила традиционный обход: "Варя осталась одна, пошла к могиле отца и матери, давно не ходила, всю зиму. Пустынное кладбище, собранные в кучи прошлогодние листья, первая зеленая травка, кое-где уже посажены цветы.

Понурившись, шла она по аллее. Старые дореволюционные памятники за оградами, надгробные камни и кресты, и на камнях кресты. А рядом новые могилы - неверующих. Почему так быстро, сразу отказались люди от веры?..

Варя вышла за ворота, купила рассаду, вернулась к родительской могиле. Стоял там камень с выбитыми на нем именами отца и матери: "Сергей Иванович Иванов", "Мария Петровна Иванова"…

За камнем Варя хранила стеклянную банку, веничек, завернутый в тряпочку совок. Убрала могилу, посадила фиолетовые анютины глазки и белые маргаритки, сходила несколько раз к водопроводу, набирала воду в банку, полила цветы, обмыла камень, вытерла мокрой тряпкой ограду. Местами она заржавела, надо всю заново красить. Скамейку и вовсе придется менять, совсем сгнила, лежала на земле.

Варя все же присела на нее, подставила лицо солнцу. Не хотелось уходить... Тишину нарушал только монотонный мужской голос. Неподалеку была могила Есенина, и кто-то читал возле нее стихи. Когда бы ни приезжала Варя на Ваганьково - зимой, летом, весной, осенью, всегда стояли там люди, всегда читали есенинские стихи. Хоть и запрещали его книги, хоть и называли кулацким поэтом, обвиняли в упаднических настроениях, а вытравить любовь к нему не сумели, не смогли…

Опять донеслись строчки Есенина, и опять Варя не разобрала слов. Она встала, пошла к могиле Есенина и еще не доходя услышала:


И вновь вернусь я в отчий дом,

Чужою радостью утешусь,

В зеленый вечер под окном

На рукаве своем повешусь.


Стихи читал сгорбленный пожилой человек. Рядом стояли две старушки и парень в толстом свитере.


Седые вербы у плетня

Нежнее голову наклонят.

И неомытого меня

Под лай собачий похоронят.


Варя повернулась и пошла к воротам.

Вслед доносилось:


А месяц будет плыть и плыть,

Роняя весла по озерам,

И Русь все так же будет жить,

Плясать и плакать у забора".


А поэт Евгений Евтушенко сочинил стихотворение, которое назвал "Указатель: "К Есенину":


На Ваганьковском кладбище робкий апрель

продувает оттаявшую свирель.

Пахнут даже кресты чуть смущенно весной,

продаётся в ларьке чернозём развесной,

и российскую землю к умершим на суд

в целлофановых мокрых мешочках несут.

Чьи-то пальцы вминают в неё семена.

Чьи-то губы линяют, шепча имена,

и тихонько зовет сквозь кресты и весну

указатель: "К Есенину",- вбитый в сосну.


Сторожихи, сжимая лопат черенки,

жгут бумажные выцветшие венки

и поверх всех смертей и бессмертий глядят,

серебря наконечники ржавых оград.

В каждом русском поверх его болей, обид

указатель: "К Есенину" - намертво вбит,

и приходит народ в чуть горчащем дыму

не к могиле Есенина - просто к нему.


Здесь бумажных цветов и нейлоновых нет.

Понимает народ - не бумажный поэт.

Вот приходит, снимая фуражку, таксист.

После ночи без сна от щетины он сиз,

но белейшую розочку - легче дымка,

словно вздох, тяжело испускает рука.

Раскрывает бухгалтер потертый портфель,

из него вынимает пушистый апрель.


Серой вербы комочки - ну чем не цветы!-

и крестьянской тоскою глаза налиты

Достает гладиолусы бывший жокей

из помятой газеты "Футбол-хоккей",

и египетский, с птичьим обличьем цветок

возлагает суворовец - сам с ноготок.

Кактус - крошку в горшочке студентка несет….

подошли бы сюда камыши и осот,

подошли бы сюда лебеда и полынь

и к рязанским глазам - васильковая синь.


Здесь читают стихи без актеров, актрис.

Парень. Чуб антрацитовый глыбой навис,

а в зрачках его темных, как пасмурный день,

проступает есенинская голубень.

Вот читает старушка, придя на погост.

Из авоськи торчит нототении хвост,

но старушка - другою, свободной рукой -

в юном воздухе ищет строку за строкой…


Чем он - чертушка! -

Русский народ подкупил?

Тем, что не подкупал и не купленным был.

Указатель "К Есенину" - стрелка туда,

где живет доброта, где живет чистота.

Указатель: "К Есенину" - стрелка туда,

где Россия вчера, и теперь и всегда.

Славен тот, кто людей Лжехристом не учил,

а вот жизнь хоть немножечко им облегчил.


А прямо у входа на кладбище высится еще один известный памятник - Владимиру Высоцкому. Он - тоже место паломничества. Многие ныне живущие еще застали похороны Владимира Семеновича. Их описывала его вдова Марина Влади: "Мы садимся в автобус, гроб стоит в проходе, мы все сидим, как школьники, уезжающие на каникулы. Любимов машет большим белым платком людям, собравшимся на крышах, на каменных оградах, некоторые залезли на фонари. Автобус трогается. И часть огромной толпы бежит за автобусом до самого кладбища. Меня охватывает истерический смех, потому что из-за рытвин на дороге гроб подпрыгивает и твое тело соскальзывает. Нам приходится укладывать тебя обратно. Мы приезжаем на кладбище, на песчаную площадку, где в последний раз можно тебя поцеловать. Мне все труднее справляться с нервами. От вида искаженных болью лиц мне снова хочется захохотать. Может быть, я слишком много плакала?.. Я последняя наклоняюсь над тобой, прикасаюсь ко лбу, к губам. Закрывают крышку.

Удары молотка звучат в тишине. Гроб опускают в могилу, я бросаю туда белую розу и отворачиваюсь. Теперь надо будет жить без тебя".

Она же рассказывала, как было непросто добиться и места на кладбище, и договориться по поводу памятника: "Как и во всех больших городах, в Москве больше не хоронят на центральных кладбищах. Только в исключительных случаях. А вообще-то надо ехать за город очень далеко. Там и хотели власти похоронить моего мужа. Мы не согласны. Мои друзья и я считаем, что его могила должна находиться в самом сердце города, где он родился. Мы направляемся целой делегацией к директору Ваганьковского кладбища. Оно находится в нескольких шагах от нашего дома. Настоящий сад окружает красивую старую церковь. Приезжает Иосиф Кобзон. Как только директор впускает его к себе в кабинет, он говорит: "Нужно место для Высоцкого" - и протягивает ему пачку сторублевок, целое состояние. Срывающимся от рыданий голосом директор кладбища говорит:

- Как вы могли подумать, что я возьму деньги? Ведь я любил его!..

Он уже приготовил лучшее место, как раз в середине площадки, у входа, чтобы сюда могли приходить люди поклониться.

Этот добрый человек даже не мог себе представить, насколько удачно он выбрал место. Вот уже много лет беспрерывный поток людей идет к могиле. Молодые кладут сюда букеты, как на могилу Неизвестного солдата, другие приносят по обычаю немного коньяка, яблоки, пироги, некоторые оставляют здесь свою гитару. Стихи сотнями приколоты к букетам, которые каждый день собираются в горы цветов.

Директор потерял свое место. Может быть, власти не простили ему устроенного скандала?.. Могила поэта Владимира Высоцкого в самом центре Москвы стала местом паломничества миллионов советских людей.

А в истории с памятником главным препятствием вдруг стали родители Высоцкого: "По поводу памятника на могилу между Володиной семьей и мной разразился скандал. В одном из стихов, названном "Памятник", Высоцкий оставил что-то вроде завещания, где ясно сказано, чего бы он не хотел видеть на своей могиле.

Давид Боровский - он около пятнадцати лет работал с Володей - устроил по моей просьбе выставку проектов памятника.

На мой взгляд, ничто так не напоминает блестящую и такую недолгую жизнь Владимира Высоцкого, как отколовшийся кусок звезды, оплавившийся в воздухе, оставивший огненный след в небе и завершивший свой стремительный полет на могиле поэта. Прямоугольник земли, выступающая из него необработанная порода, сверху - метеорит. И небольшая надпись - "Владимир Высоцкий". И даты.

К несчастью, это не подходило родителям. Они отвергли мою идею, варварскую и непонятную для них, под предлогом того, что эта тяжесть раздавит их сына. Им нужен был монумент во весь рост, хорошо узнающийся. Я надеялась, что конкурс поможет нам найти компромисс.

Более тридцати работ выставлены в фойе театра. Скульпторы вложили в работу всю душу, каждый по-своему воздавал должное памяти моего мужа. Мы долго рассматривали каждое произведение, это было печально и прекрасно, но каждый выбирает по себе - и родители остановились на очень похожей скульптуре во весь рост. Вся фигура обернута развевающимся знаменем, над головой - гитара, наверху - двухметровой высоты лошади из золоченой бронзы. Ни на одном из проектов мы не сошлись. Я защищала свой выбор, ссылаясь на стихи моего мужа, доказывая, что само расположение могилы со старой церковью сзади, деревьями и в окружении других могил не позволяет устанавливать высокую скульптуру. Потом я сказала, что Высоцкий был поэтом, артистом, а не Героем Советского Союза и что воинственная и реалистическая скульптура, выбранная родителями, будет противоречить его образу. Изображение не нужно еще и потому, что сохранились фотографии, фильмы, видеокассеты...

Но никакого решения принято не было. Через пять лет положение оставалось прежним. Я должна сказать совершенно искренне, что состояние могилы вселяло в меня радость: горы свежих цветов, меняющихся каждый день, зимой и летом, руками друзей, - что может быть лучше?

Ноябрь восемьдесят пятого года. Мне только что сообщили, что памятник установлен. Отныне на твоей могиле возвышается наглая позолоченная статуя, символ социалистического реализма - то есть то, отчего тебя тошнило при жизни. И поскольку она меньше двух метров в высоту, у тебя там вид гнома с озлобленным лицом и гитарой вместо горба, окруженного со всех сторон мордами лошадей. Это уродливо, не лезет ни в какие ворота и просто смешно. На цоколе надпись: "От родителей и сыновей". К счастью, меня не втянули в этот скандал. Открытие происходило только в присутствии родителей. Не было никого из моих друзей. Фарс продолжается".

А поэт Вознесенский писал: "Опустив голову, осторожно в день его рождения, 25 января мы несем венок на могилу. Уже вторая годовщина смерти идет.

Венок выше нас.

Когда заносили, разворачивали венок, я оказался на мгновение за венком, лицом к процессии. И вдруг на миг в овальной хвойной раме венка поплыли лица тех, кто шел за венком, тех, кто начинал с ним театр, родные, любимые лица - Боря, Тая, Валера, Зина, Коля, Алла, Таня, Веня, - в эту минуту не знаменитые артисты, нет, а его семья, его театр, пришедший к усопшему брату своему, безутешные годы театра плачут по нему, плачут, плачут".