Решетка старого Аммоса

Усадьба Демидовых (Большой Толмачевский переулок, 3) построена на рубеже 1770-х - 1780-х годов.
Мало кто знает, где находится библиотека имени Ушинского. Зато ее видел практически каждый москвич. Если идти от метро "Третьяковская" собственно к "Третьяковке", то слева, в Большом Толмачевском, как раз напротив поворота к Третьяковской галерее будут стоять чугунные ворота. И стены с нишами, в которые при соответствующем настроении можно запрыгнуть и сфотографироваться в них. Но это - лишь под настроение. А вот затейливый и пышный рисунок тех ворот притягивает взгляд во всяком случае. И никому уже не интересно, что за ними, за воротами как раз и расположена библиотека имени Ушинского.
Это здание (а также и литое украшение) возникло в восемнадцатом столетии. Первыми владельцами были Аммос Прокофьевич Демидов (представитель известного рода уральских промышленников) и его супруга - Анна Никифоровна, в девичестве Вяземская (в то время браки между знатью и богатыми простолюдинами потихонечку уже входили в норму). Так что прекрасное чугунное литье (кстати, произведенное на одном из демидовских уральских заводов) было явлением вполне закономерным.
Ближе к концу столетия здание переходит к Елизавете Загряжской, затем к Илье Козлинине, а в середине позапрошлого столетия его владелицей становится Мария Федоровна Соллогуб, урожденная Самарина - невестка писателя В. Соллогуба и сестра славянофила Ю. Самарина. Б. Н. Чичерин вспоминал о ней: "И ум, и сердце, и характер, все в ней было превосходно. Она имела самаринский тип, волосы рыжеватые, лицо умное, приятное. Образование она получила отличное и, когда хотела, умела вести блестящий светский разговор, приправленный свойственным ей юмором и иронией, однако без всякой едкости и язвительности. Но обыкновенный ее разговор был серьезный; ум был твердый, ясный и основательный".
Мария Федоровна была дамой светской и держала нечто наподобие литературного салона. Философ В. М. Соловьев писал: "Вспоминается мне большой, просторный дом, - барский оазис среди купеческого Замоскворечья, - против Николы, что в Толмачах, близ Ордынки". Именно там частенько проходили популярные в то время диспуты между славянофилами и западниками.
Самым известным из участников салона считался Юрий Федорович Самарин. Тот же Чичерин сообщал о нем: "Это был, бесспорно, человек совершенно из ряду вон выходящий. Необыкновенная сила ума, железная воля, неутомимая способность к работе, соединенная с даром слова и с блестящим талантом писателя, наконец, самый чистый и возвышенный характер, все в нем соединялось, чтобы сделать из него одного из самых крупных деятелей как на литературном, так и на общественном поприще”
Самарину приходилось несладко - он, с одной стороны, был приверженцем славянофильства, а с другой же - ратовал за такую очевидную прозападную акцию, как освобождение крестьян от крепостной зависимости. Из-за этого сидения на двух стульях у Юрия Федоровича случались жизненные сложности. Многие даже опасались, что Самарина "забаллотируют" в Английском клубе. Этого, однако, не произошло. Одоевский писал: "Юрий Самарин прошел блистательно. Лишь 1 черный. За Самарина очень боялись, говорили, что против него соединилась немецкая партия с крепостниками, - но однако же вышло иначе".
В восьмидесятые годы девятнадцатого века дом заняла шестая казенная гимназия. Она слыла одним из самых жестких учреждений того типа. Иван Сергеевич Шмелев, в ней обучавшийся, писал: "Одиннадцати лет я поступил в гимназию. Здесь меня точно прихлопнуло. Меня подавили холод и сушь. Это самая тяжелая пора в моей жизни - первые годы в гимназии. Тяжело говорить. Холодные сухие люди. Слезы. Много слез ночью и днем, много страха".
Тем не менее, именно эта гимназия познакомила будущего литератора с литературой: "С поступлением в гимназию мне стала доступной книга. Жюль Верн, Майн Рид, потом Марриэт и Эмар были любимыми писателями. Они открыли передо мной прекрасный мир недосягаемого. Океан и тропические леса. Льды и пустынные берега, просторы и тишина. Отважные честные люди. Благородные храбрецы, герои-индейцы и старые охотники. Там не было холодных мертвых стен, злых глаз, фраков с золотыми пуговицами, пропитанных табаком. Я мечтал быть там с моими любимцами из плотников, ломовиков, сапожников. Там нам было бы славно".
Как известно, в прозе самого Шмелева не нашлось местечка ни охотникам, ни героическим индейцам. Все ее пространство заняли прокуренные фраки, холодные мертвые стены и прочие символы городской жизни. Но Иван Сергеевич писал обо всем этом с теплотой необычайной. Видимо, благодаря влиянию Майн Рида и Жюль Верна.
Однако же, не просто будущему литератору давалась эта самая литература. Шмелев вспоминал: "Расцвел я пышно на сочинениях. С пятого класса я до того развился, что к описанию храма Христа Спасителя как-то приплел… Надсона! Помнится, я хотел выразить чувство душевного подъема, которое охватывает тебя, когда стоишь под глубокими сводами, где парит Саваоф, "как в небе", - и вспоминаются ободряющие слова нашего славного поэта и печальника Надсона:

Друг мой, брат мой… Усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был - не падай душой:
Пусть неправда и зло полновластно царят
Над омытой слезами землей…

Баталин вызвал меня под кафедру и, потрясая тетрадкой, начал пилить со свистом:
- Ссто-с такое?! Напрасно сситакте книзки, не вклюсенные в усенисескую библиотеку! У нас есть Пускин, Лермонтов, Дерзавин… но никакого вашего Надсона… нет! Сто такой и кто такой… Надсон. Вам дана тема о храме Христа Спасителя, по плану… а вы приводите ни к селу ни к городу какого-то "страдающего брата"… какие-то вздорные стихи! Было бы на четверку, но я вам ставлю три с минусом. И зачем только тут какой-то "философ"… с в на конце! - "филосов-в Смальс"! Слово "философ" не умеете написать, пишете через "в", а в философию пускаетесь? И во-вторых, был бы Смайс, а не Смальс, что значит - свиное сало! И никакого отношения он, как и ваш Надсон, - он говорил, ударяя на первый слог, - ко храму Христа Спасителя не имели! Три с минусом! Ступайте и задумайтесь.
Я взял тетрадку и попробовал отстоять свое:
- Но это, Николай Иваныч… тут лирическое отступление у меня как у Гоголя, например?
Николай Иваныч потянул строго носом, отчего его рыжие усы поднялись и показались зубки, а зеленоватые и холодные глаза так уставились на меня, с таким выражением усмешки и даже холодного презрения, что во мне все похолодело. Все мы знали, что это - его улыбка: так улыбается лисица, перегрызая горлышко петушку.
- Ах, во-от вы ка-ак… Гоголь!.. или, может быть, гоголь-моголь? Во-от как… - и опять страшно потянул носом. - Дайте сюда тетрадку…
Он перечеркнул три с минусом и нанес сокрушительный удар - колом! Я получил кол и - оскорбление. С тех пор я возненавидел и Надсона, и философию".
В советское время здесь естественным образом расположилась советская школа (точнее говоря, она стала наследницей гимназии, многие старые преподаватели так же, как при царизме, проводили тут уроки, и даже продолжали жить в старых, привычных флигелях бывшей усадьбы). Затем - детский сад, спецшкола ВВС и, наконец, библиотека. Но для москвичей это владение все время было ценно в первую очередь литой решеткой. Именно ею восторгались, именно из-за нее иной раз возникали и волнения. Путеводитель 1917 года сообщал: "Замечательна великолепная ограда: столбы ее украшены чугунными литыми плитами, на которых изображены виноградные гроздья; промежутки между столбами заняты литой же, красивого рисунка решеткой. Прекрасны и ворота с ажурным верхом. К сожалению, все это испорчено густой серой окраской; еще несколько лет тому назад литье было черное и выделялось очень красиво".
А вот путеводитель 1924 года: "У дома единственная в своем роде высокая литая чугунная решетка, запутанные узоры которой закрашены малярами".
Ни о Демидове, ни о Самарине в обоих книгах не было ни слова.