Урюпинское счастье

У Николо-Урюпина было всего четыре имени. Урюпино, затем - Урюпино, Никольское тож, после - Никольское-Урюпино, и только в начале двадцатого века возникло нынешнее название - Николо-Урюпино.
Первая усадьба появилась здесь в 1635 году, и владели ей Одоевские. Село в то время было более чем скромным: "Да в селе церковь во имя Николы чудотворца древяна клецки, а в церкви Божия милосердия образы и книги, и ризы и сосуды церковные, и колокола и всякое церковное строение вотчинникова Федора Лихачева, у церкви же двор: поп Федор Хрисанов, двор: дьячок Левка Родионов, двор просвирница. Да в селе двор вотчинников, да против двора на улице 5 житниц, да мельница водоналивная".
Затем Урюпино переходило к Долгоруким, Кайсаровым и в 1774 году стало собственностью Николая Алексеевича Голицына. При нем возник и сад, и множество усадебных построек.
А. Н. Греч описывал эти места: "На зеленом лугу - две мраморные вазы. За ними - одноэтажный, нежно-палевый павильон с колонной лоджией. На фасаде четко проложены тени, подчеркивающие спокойную грацию удивительно благородных форм раннего классицизма. Перед лугом - водоем; в нем отражение синего неба; посреди бассейна - миниатюрный островок, здесь, конечно, была прежде статуя. Мраморная Афродита или, может быть, Эрот, шаловливо приложивший палец к губам? Тот самый Эрот, которому Вольтер посвятил две строчки, вечно истинные и потому бессмертные:
Кто бы ты ни был - вот твой наставник.
Он таким был, есть и должен быть".
Вот как смотрелось Николо-Урюпино "до исторического материализма".
А насчет Эрота приплетено здесь неспроста. Дело в том, что самым колоритным из урюпинских господ был князь Михаил Николаевич Голицын. Колоритность его проявлялась во многом. Его, в частности, знали как последнего русского барина, который, несмотря на девятнадцатое просвещенное столетие, пользовался в своем имении правом первой брачной ночи. Точнее говоря, инициации своих подросших крепостных девиц. В пятнадцатый день своего рождения девчушка отправлялась к барину, который посвящал ее во взрослую, познавшую всякие плотские утехи, тетеньку. И дарил подарок - 50 рублей. В те времена - деньги не малые.
Доходило до смешного. Как-то раз швейцарский подданный, служивший при голицынских детишках гувернером, поздно вечером гулял в окрестностях усадьбы. Вдруг из темноты возник крестьянин с девочкой, который эту девочку ему и предложил. Гувернер сначала ничего не понял, после удивился, даже рассердился, а крестьянин только повторял:
- А что ж мне делать, батюшка? Барин-то почивать уже изволили.
О том, что можно как-то обойти этот закон, крестьянин даже и не помышлял (да и законный приз размером в пять червонцев очень не хотелось упускать).
Михаил Голицын был честолюбив, а по своему даже и благороден. Однажды, разбирая старые портреты видных исторических мужей, он размечтался и воскликнул:
- Боже мой! Чем бы я ни пожертвовал, чтобы оказаться в их числе!
Увы, эти мечты были беспочвенны. Михаил Николаевич не обладал ни гениальными задатками, ни даже приличным образованием. Правда, писал недурственные повести, но о том, чтобы на них въехать в историю, и речи не было.
Оставались только деньги. Но и здесь Голицын поступил довольно странно. Вместо того, чтобы построить храм или музей, он соорудил в Москве на углу Кузнецкого и улицы Петровки по тем временам гигантские торговые ряды. Ряды отличались бессмысленной роскошью, а для "раскрутки" своего торгового произведения Михаил Николаевич выпустил дорогую книгу с видами нового магазина.
Покупали в "Голицынской галерее" немного, она больше использовалась как место прогулок. Впрочем, иногда приобретали что-нибудь по мелочи - фарфоровую вазу, например, или же скрипку, или дорогую куклу.
Кстати, обучал голицынских детишек будущий прославленный историк, а тогда безвестный юноша Сергей Михайлович Соловьев. Его служба в усадьбе Голицыных началась с потрясения. Речь не о "праве первой ночи", о таких подробностях Сергей Михайлович узнал несколько позже. Просто еще в первый день, когда подали чай и учитель сказал пару слов на родном языке, гувернантка с презрением воскликнула:
- Монсиньер - русс?!!
Это было невероятным нарушением урюпинского этикета. Изъясняться господа могли лишь по французски.
Впрочем, Соловьев не сдался. Более того, был горд своей филологической позицией. Впоследствии он записал: "В селе Никольском, Урюпино тож, в 25-ти верстах от Москвы по звенигородской дороге, я начал впервые свою гражданскую жизнь, ибо начал борьбу с одним из безобразных явлений тогдашней русской жизни". Именно голицынские нравы сделали Сергея Соловьева убежденнейшим славянофилом.
А из всех урюпинских построек Михаил Николаевич предпочитал Белый домик. К счастью, он дошел до наших дней. Кроме того, осталось описание внутреннего устройства этого архитектурного шедевра: "Великолепный золотой зал с тончайшими арабесками по потолку и стенными панно, в обрамлении пилястров, с красивой и изысканной отделкой дверей и окон. В разнообразии, изяществе, мастерстве орнаментов чувствуется свежесть первоисточника. Перед средним, трехчастным окном стоит мраморная ваза с плоской чашей - в простенках низкие, не заслоняющие декорации стен скамейки-банкетки. Никогда не подновлявшиеся росписи продолжаются и в соседних небольших комнатах, уютных и интимных, но, как и все здесь, - скромно-молчаливых".
Белый домик часто называли "подмосковным Трианоном" - он и вправду отличался истинно версальским сочетанием роскоши и безупречного вкуса.
После смерти Михаила Николаевича слава Никольского-Урюпина не убывает. Более того, усадьба становится одним из популярнейших мест для загородных прогулок. Одна из современниц вспоминала: "Ездили мы также кататься и пить чай в село Никольское-Урюпино. Останавливались у ближайшей к церкви избы, где жил славный и тихий мальчик Митя, пили чай под красивыми пушистыми елями, росшими около самого храма… Вплотную к деревне подходила усадьба князей Голицыных… Помню, один раз мы осматривали дом в отсутствии его владельцев, и меня поразила пробоина в стене одной из парадных комнат. То в 1812 году французы штыками пытались разворотить стену, ища замурованный будто бы в нее ценностей. Помню, с каким чувством благоговения, как перед историческим воспоминанием, я стояла перед этой пробоиной".
А после революции здесь даже действовал музей. Но прожил он недолго - до начал тридцатых годов. С тех пор усадьба стала медленно, но неизменно приходить в упадок. Впрочем, от этого она делалась только романтичнее - подобно римским историческим руинам. Именно в таком виде усадьба пребывает и сейчас.
 
Из книги "Вокруг Москвы". Просто нажмите на обложку.