Клоун-исследователь

Особняк (улица Дурова, 4) построен в 1894 году по проекту архитектора А. Вебера.

Проезжающий в стремительном автомобиле где-то там в районе "Олимпийского" спорткомплекса будет несказанно поражен, когда мимо него вдруг пронесутся звери. Правда, звери эти металлические, но конечно, пассажир этого не успеет разглядеть. И в памяти его останется лишь дом странной архитектуры, звери, висящие на стенах того дома и чувство тревоги, вызванное этим жутким зрелищем.

А ведь речь идет всего лишь об увеселительном детском учреждении, названном притом весьма слащаво - "Уголок дедушки Дурова" (будто бы он начал свою деятельность уже в пенсионном возрасте). Был же Владимир Дуров клоуном (точнее, соло-клоуном), дрессировщиком и смелым экспериментатором.

Слава у Дуровых была, надо сказать, неоднозначная. Антон Павлович Чехов писал о его брате, Анатолии Леонидовиче Дурове: "Вниманию психиатров. В Москве водится некий Анатолий Дуров, молодой человек, выдающий себя за "известного" клоуна. Где кучка людей, там и он, кривляющийся и ломающий дурака. И сей незначительный Дуров - как бы вы думали? - неожиданно оказывается величайшим человеком на... очень малые дела. Нынешним летом он занимался необыкновенным делом - дрессировал гуся. Говорят, занятие его увенчалось полным успехом. Гусь стал умен, как та свинья, которую клоун Танти продал купцам за 2 000 р. и которую купцы (своя своих не познаша!) съели. Интересно бы знать, какой физиологический процесс имел место в мозгах Дурова и гуся, когда первый целое лето надоедал второму, а второй с недоумением глядел в глаза первого, словно вопрошая: "Что с вами, молодой человек?!"

Клоун Танти и его свинья, лавры коих не дают спать Дурову, воспеты Боборыкиным в "Китай-городе". Оказывается, что и завистник Дуров готовит материал для писателя, который пожелал бы взять его в герои своего романа. Гуся, во-первых, съедят, как съели свинью... Найдутся в Москве гуси лапчатые, которым захочется войти в ближайшее общение с умным гусем. Во-вторых, у Дурова есть враг - необходимый элемент драмы. И что драматичнее всего, врагом этим оказывается (страшно сказать') родной брат Дурова... "В мое отсутствие, - пишет клоун в приюте всех клоунов, скороходов и дрессированных гусей, "Новостях дня", - в Москву явился брат мой и, воспользовавшись известностью (!) моей фамилии, начал давать представления, не бывши никогда клоуном". Ужасный человек этот брат! Не был никогда клоуном и вдруг осмеливается salto-mortale делать и рожу белилами мазать! На цугундер его!"

И несколько позднее, тот же автор: "Москва питает пристрастие к свинству. Все свинское, начиная с поросенка с хреном и кончая торжествующей свиньей, находит у нас самый радушный прием. В Москве уважаются в особенности те свиньи, которые не только сами торжествуют, но и обывателей веселят... Когда купцы "стрескали" свинью клоуна Танти, то место ученой свиньи не долго оставалось вакантным. Клоун Дуров, соперник Танти по части свинства, обучил фокусам другую свинью и дал опечаленным москвичам забыть о покойнице, переваренной купеческими желудками. Дуровская ingenue доставляет обывателям самые эстетические наслаждения. Она пляшет, хрюкает по команде, стреляет из пистолета и не в пример прочим московским хрюкалам... читает газеты. На последнем гулянье в манеже Дуров предложил, как один из фокусов, чтение свиньею газет. Когда свинье стали подносить одну за другою газеты, она с негодованием отворачивалась от них и презрительно хрюкала. Сначала думали, что свинья вообще не терпит гласности, но когда к ее глазам поднесли "Московский листок", она радостно захрюкала, завертела хвостом и, уткнув пятачок в газету, с визгом заводила им по строкам. Такое свинское пристрастие дало право Дурову публично заявить, что все вообще газеты существуют для людей, а популярная московская газета и проч. Публика, читающая взасос "Московский листок", не обиделась, а напротив пришла в восторг и проводила свинью аплодисментами".

Но это - дела прошлые. А в 1911 году "Московская газета" опубликовала эмоциональную и изобилующую кавычками заметку: "Москва получила интересный рождественский подарок, "Звериный" уголок, устроенный талантливым клоуном В. Л. Дуровым. В этом "уголке" и музей, и зверинец с редкими экземплярами животных, выдрессированных Дуровым, и "Крошка"-театр. Капиталисты-буржуа бросают десятки и сотни тысяч на создание шатокабаков, ресторанов, трактиров, а "бывший" клоун, потешавший публику на цирковых аренах шутовскими выходками… создал учреждение общественно полезное… В. Л. Дуров носился с мыслью о создании такого "уголка" давно и, приобретя в собственность особняк, в четыре месяца преобразил его в музейное чудо".

Так в Москве возник первый российский театр зверей. Он разместился в специально купленным В. Дуровым романтическом особняке.

На основе своей собственной, "вкусопоощрительной" или "безболевой" методике дрессуры Дуров разработал симпатичные аттракционы - "Мышиная железная дорога", "Кошкин дом" и пр. Просветительская деятельность Дурова была оценена и старыми и новыми властями - после революции, в 1919 году Владимир Леонидович стал обладателем надежного мандата, в соответствии с которым "коллекция животных, собранных В. Л. Дуровым (Уголок Дурова), не подлежит ни реквизиции, ни разбору впредь до особого распоряжения театрального отдела Наркомпроса". Естественно, "особого распоряжения" от Наркомпроса не последовало: клоун-исследователь всех устраивал, а в 1927 году был даже удостоен звания заслуженного артиста РСФСР - первый из цирковых работников.

Однако мало кто из восхищенных зрителей догадывался, что в свободные часы в милом их сердцу Уголке творились вещи очень даже странные. Дело в том, что Дуров увлекался всякими потусторонними вещами - в частности, гипнозом и воздействием на психику живых существ различных неизвестных факторов природы. Он, например, садился перед псом - Лордом или же Максом, брал голову пса в свои руки и смотрел ему в глаза долго и завораживающе. Когда же Дуров чувствовал, что взгляд животного стал мутным и рассеянным, он начинал передавать ему всякие мысленные образы - сначала пол, потом ножки стола, потом столешницу, потому книгу, лежащую на той столешнице. После чего загипнотизированное животное и вправду приносило эту книгу дрессировщику.

Больше того, Владимир Леонидович открыл здесь целый клуб единомышленников. Назывался он довольно безобидно - Практическая лаборатория по зоопсихологии. Однако вещи в той лаборатории происходили очень даже странные. Именно здесь, к примеру, Александр Чижевский, поначалу на животных, испытывал свою знаменитую люстру. И оставил записки о тех испытаниях: "К потолку симметрично подвесили две большие электроэффлювиальные люстры с остриями, питавшимися с помощью металлических шин токами высокого напряжения от сильной электростатической машины…"

Здесь же над зверюшками "дедушки Дурова" охотно экспериментировали Бехтерев, Семашко и другие знаменитости из мира медицины.

Эти загадочные обстоятельства особенно не афишировались, но и не скрывались. Путеводитель по Москве 1937 года сообщал: ""Уголок В. Дурова" состоит из лаборатории по зоопсихологии, "мышиного городка" и зверинца. Здесь показываются животные, выдрессированные по методу В. Л. Дурова, материалы о его жизни и деятельности".

Слово "зоопсихология" здесь было ключевым.

Таинственные опыты с животными сподвигли Даниила Хармса на написание презанятной сценки ("О том, как старушка чернила покупала"): "Вышла старушка из рынка и пошла по какой-то улице.

Вдруг смотрит - идут друг за дружкой, медленным шагом, пятнадцать ослов. На переднем осле сидит верхом человек и держит в руках большущее знамя. На других ослах тоже люди сидят и тоже в руках вывески держат.

"Это что же такое? - думает старушка.- Должно быть, это теперь на ослах, как на трамваях, ездят".

- Эй! - крикнула она человеку, сидящему на переднем осле. - Обожди немного. Скажи, где чернила продаются?

А человек на осле не расслышал, видно, что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу, с одного конца узкую, а с другого - широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту, да как закричит туда, прямо старушке в лицо, да так громко, что за семь верст услыхать можно:

- Спешите увидеть гастроли Дурова! В госцирке! В госцирке! Морские львы - любимцы публики! Последняя неделя! Билеты при входе!

Старушка с испугу даже зонтик уронила. Подняла она зонтик, да от страха руки так дрожали, что зонтик опять упал".

А много позже, уже в пятидесятые годы, когда неподалеку отсюда пробивали метро, одна из обезьянок сбежала из своего Уголка и пугала проходчиков в шахте, глядя на них из темноты огромными и неподвижными глазами. Одна из участниц тех событий вспоминала: "Всякого рода случаев у нас было множество. Как-то в забое, когда дневная смена поднялась наверх, задержался только плотник Полухин. "Работаю я, -рассказывал он, - и чувствую, прямо физически, что на меня кто-то смотрит. Я знаю, что в забое я остался один. Начинаю озираться и вижу в полумраке, чуть повыше моей головы светятся большие и, как мне показалось, неподвижные глаза. Хочу крикнуть и не могу, со страху перехватило дыхание, не чуя под собой ног добрался до деревянной лестницы (по ней мы поднимались и опускались в шахту).

Наверху балагурит новая смена, готовая к спуску: все мужики здоровенные. Увидели побелевшего плотника, услышали его рассказ про "глаза". И ни в какую: "Не полезем..." Смех и слезы... Однако нашелся смельчак - спущусь, говорит, погляжу, что же там такое... Спустился до половины. Ребята стоят и ждут. Слышим, крикнул он что-то и упал... Потом он рассказывал, что не успел одолеть один пролет лестницы, как ему на шею прыгнуло что-то мягкое, теплое, мохнатое, все в шерсти. Он до смерти испугался.

Не буду долго томить читателей, скажу, что это была обезьяна, сбежавшая из Уголка Дурова и каким-то чудом забравшаяся к нам в шахту.

Пока ребята шумели у ствола и, преодолевая собственную боязнь, спустились за товарищем, меня позвали к телефону. Звонила Надежда Дурова. "Я, - говорит, - разыскиваю сбежавшую Манюню". Услышав о шуме в шахте, она обрадовалась. Словом, Манюня была обнаружена, охотно пошла на руки своей хозяйке, а мы впоследствии, посещая Уголок Дурова, заходили навестить Манюню-"метростроевку".

Может быть, эта обезьяна тем самым выполняла некое задание, внушенное ее покойной бабушке дерзновенными исследователями из Практической лаборатории.