Иоанн Богослов и студенты

Церковь Иоанна Богослова в Бронной слободе (Богословский переулок, 4) построена в 1665 году.

В коротком Богословском переулке, по сути, уместилась только одна церковь - Иоанна Богослова. Этот храм в сознании москвичей был связан с публикой довольно неожиданной - со студенчеством, среди которых были в большой моде нигилисты. Дело в том, что в окрестных кварталах любила селиться университетская и консерваторская молодежь (квартиры в непосредственной близости от этих учебных заведений были сравнительно дороги). Таким образом храм сделался своего рода символом студенческой вольности. Ему даже посвятили песню:

Есть в столице Москве
Один шумный квартал -
Он Козихой Большой прозывается.
От зари до зари
Лишь зажгут фонари
Вереницей студенты шатаются.
Они пьют и поют,
Разговоры ведут,
И еще кое-чем занимаются.
А Иван Богослов
На них глядя без слов
С колокольни своей улыбается.

Увы, после революции этот храм постигла общая участь. Надежда Мандельштам писала: "Где-то в Богословском переулке - недалеко от нашего дома - стояла церквушка. Мне помнится, что именно там мы заметили кучку народа, остановились и узнали, что идет "изъятие". Происходило оно совершенно открыто - не знаю, всюду ли это делалось так откровенно. Мы вошли в церковь, и нас никто не остановил. Священник, пожилой, встрепанный, весь дрожал, и по лицу у него катились крупные слезы, когда сдирали ризы и грохали иконы прямо на пол. Проводившие изъятие вели шумную антирелигиозную пропаганду под плач старух и улюлюканье толпы, развлекающейся невиданным зрелищем. Церковь, как известно, надстройка, и она уничтожалась с прежним базисом".
Затем церковь закрыли. А под конец тысячелетия открыли вновь.

* * *
Отдельная тема - атмосфера Козихи - студенческого района, названного так в честь Козихинских переулков. Как уже упоминалось, селилось здесь студенчество не из богатых. Комната часто снималась на четыре человека, при этом на всю такую "коммуну" имелось только два костюма и две пары обуви. На занятия ходили по очереди. Вместо чая, а, тем более, кофе, заваривали дешевенький цикорий. Тем не менее, студенческая гордость не позволяла самостоятельно убираться в номере и стирать белье - для этого существовали приходящие горничная и прачка.
Бытописатель П. Иванов примечал: "Узкие, преузкие улицы... Небольшие колониальные лавочки с немытыми окнами. Отталкивающего вида ворота. Безобразные дворы - антисанитарные до последней возможности. И всюду вонь, смрадная вонь подвалов, отхожих мест и помойных ям. В воздухе словно носятся ядовитые испарения... Население почти сплошь состоит из пролетариата - людей без определенных занятий, мелких канцелярских служащих, вдов и женщин разного типа. Весь состав богемы Тверского бульвара имеет убежище в этих местах. Здесь обитает пьяное веселье рука об руку с вечной нуждой".
Тут-то и селилось бедное московское студенчество.
Чем только оно ни подрабатывало. В частности, в одной из московских газет было опубликовано неожиданное объявление: "Студент 3-го семестра утешает вдов и разводит сирот. Согласен за стол и квартиру. Б. Бронная, д. Чебышева, студенту Андрееву".
Впрочем, московский жулик даже здесь иной раз находил, чем поживиться. "Московский листок" сообщал в 1896 году: "1 октября по Малой Бронной улице какой-то оборванец тащил две кастрюли с горячим супом; оборванца задержал городовой и отправил в участок, где неизвестный назвался крестьянином Пономаревым, не имеющим пристанища; кастрюли с супом он похитил из коридора кухни в доме Чебышевой".
Дом Чебышева (он же Чебыши, он же Чебышевская крепость) считался одним из самых популярных студенческих пристанищ. С ним конкурировали разве что корпуса Гирша, стоявшие в начале Малой Бронной. Они были столь же нарицательны, и М. Осоргин писал в романе "Сивцев Вражек": "На углу Малой Бронной студент покупал моченые яблоки и шел домой в Гирши, локтем прижимая распавшиеся листы Римского права".
Он же описывал типичную для здешнего студенчества картину быта: "Вернулся домой, в Гирши. На столе груда книг и немытая чашка. В остатках жидкого чая - несколько мух и немытый желтый окурок. Завтра нужно отдать прачке белье. И вообще нужно куда-нибудь на лето уехать".
Не удивительно - такой быт угнетал.
Чехов писал про студента, главного героя своего рассказа под названием "Припадок": "Васильев жил в одном из переулков, выходящих на Тверской бульвар".
Складывалось впечатление, что все окрестные кварталы заселялись именно студенчеством. Что, разумеется, отражалось на жизни бульвара. В частности, в 1902 году газета "Московский листок" опубликовала короткую заметку под названием "Задержанный безобразник": "11 июня кр. С-в, находясь в нетрезвом состоянии, явился на Тверской бульвар, где стал валяться на траве, а затем быстро разделся. Безобразника отправили в участок".
Наверняка "крестьянин С-в был из студенчества.
В этих же кварталах находилась и дешевая студенческая столовая (для тех, у кого вдруг появлялись какие-то деньги). Не удивительно, что это место использовали для всякого рода агитаций. До революции - антимонархических и антибуржуазных, а после революции - наоборот, промонархических и прорелигиозных. Один из православных активистов, некто Марциновский писал в своих воспоминаниях: "Весной 1920 г. мной был прочитан цикл лекций по вопросам этики и религии в Студенческой столовой на Малой Бронной улице. Одна из них была на тему: "Наука и религия".
Перед началом этой лекции подошла ко мне знакомая дама и тихо сказала: "Имейте в виду, что здесь находится тот самый чекист, который засадил в тюрьму профессора Кузнецова"...
Приблизительно в 3-м ряду сидел человек с гладко выбритым полным лицом и, ухмыляясь, что-то записывал.
Когда я окончил, он попросил слова.
В своей речи он говорил, что вся эта "проповедь носит буржуазный характер, и работа эта ведется на средства буржуев"... Говорил и еще что-то, переходя уже прямо на мою личность и насмехаясь надо мной.
Публика стала возмущаться, требуя, чтобы оппонент говорил на тему; потом стала посмеиваться над ним.
Я встал и предложил присутствующим выслушать говорившего терпеливо, после чего я буду иметь возможность ответить.
"Передние ряды недовольны мной», — насмешливо-спокойно сказал мой оппонент и продолжал ту же язвительную речь. Поднимается шум: "Довольно! Не хотим слушать"...
Ему пришлось кое-как закончить и уйти.
Получилось впечатление, как будто оппонент не имел свободы слова. Как я ни старался отстоять его, все же он ушел, и, конечно, с недобрым чувством.
Через некоторое время мои лекции в Студенческой столовой были прекращены, так как против них восстала так называемая местная "коммунистическая тройка".
Подобные события в то время проходили по всей стране.