Шустерклуб

Жилой дом (Пушечная улица, 9) построен в 1850-е годы.

Самым колоритным из московских клубов был, конечно же, немецкий. Не потому, что немцы отличались этакой избыточной оригинальностью. И не потому, что пиво было хорошо, хотя оно и вправду было хорошо. И даже не из-за колбас - подумаешь, колбасы, нашли чем удивить. Дело было даже не в немецких женщинах, хотя - да, женщины.

Просто у дворянской молодежи, а в первую очередь, естественно, военной, был странный обычай - приходить сюда и дурить немцев. Говорить, якобы всерьез, комплименты им самим, их пиву, их колбасам, женщинам и пр. Приглашать тех женщин танцевать. А после обращать все это в анекдот. Случалось весело.

Мемуарист А. Д. Галахов так описывал конечный результат подобных шоу: "Я не любил шустер-клуба по причине скандалов, там случавшихся. Каждый раз выводят под руки одного, двух визитеров за учиненные ими дебош или проказу. Вывод совершался просто или торжественно, то есть без музыки или с музыкой (трубным звуком), смотря по важности вины и по желанию виноватого. Справедливость требует сказать, что провинялись по преимуществу русские посетители, которые иногда намеренно выбирали местом своих подвигов Немецкое собрание, зная, что в нем сойдет им с рук то, что никак не сошло бы в Благородном".

Помимо прочих бузотеров в этот клуб ходили спускать пар купцы, настроенные против немцев.

Впрочем, по порядку.

История Немецкого клуба глубока и укутана покровами тайн. Существовал он еще с допетровских времен - в том или ином виде, в том или ином месте. Здесь же клуб обосновался в 1860 году. И только в 1870 году сюда открыли вход для всех граждан всех национальностей (что, собственно, и спровоцировало эти самые курьезы).

Существовал дресс-код. Некий герой забытого теперь писателя Ивана Барышева (Псевдоним - Мясницкий), а именно, конторщик Настилкин специально для участия в немецких танцах строил себе специальный костюм: "сшил себе смокинг с шелковыми лацканами, и хоть портной испортил ему этот смокинг, очень окоротив, но все же это смокинг, а не какой-нибудь пиджак, в котором являются некоторые кавалеры Немецкого клуба, нахально выдавая пиджак за смокинг и доказывая это целыми часами дежурному старшине, который не дозволяет принимать участие в танцах одетому "не по правилам".

- Разве это смокинг, Давид Абрамыч? - спрашивал старшина.

- Смокинг, - уверял его член клуба. - Я уж знаю, что смокинг, что пиджак, вы уж мне-то поверьте, Пал Палыч!..

- Я верю вам, Давид Абрамыч, но разве смокинги такие бывают?..

- Бывают и такие, Пал Палыч… Не всегда, но бывают, вы уж мне поверьте…

- Гм!.. Хорошо, верю, пусть будет смокинг!..

И Настилкин танцевал в этом смокинге уже несколько раз".

Антон Павлович Чехов был большой любитель поиронизировать при случае над деятельностью этого клуба. В частности, писал в одном из фельетонов: "В Немецком клубе происходило бурное заседание парламента. 62 члена подали заявление, протестующее против забаллотировки 86 кандидатов, не попавших в чистилище только благодаря своим русским фамилиям. Первым делом прочли 3 пар. устава, не возбраняющий русским быть членами, потом начались речи. Поднялся какой-то член с очень кислой физиономией и, прижав руку к сердцу, начал:

- Я, как известно, человек справедливый и... и гуманный, и поэтому буду справедлив... Наш Немецкий клуб играет большую (очень!) роль в обществе и пользуется большим почетом и даже уважением (дальше тянется канитель все в том же кадрильно-душеспасительном тоне). За что мы забаллотировали 86 человек? Что они сделали дурного??. (слезы на глазах.) Ничего!!! Остается - русская фамилия!

- Бррраво! Урааа! Верно!!.

- Ведь они наши братья... За что мы их оскорбили?

И в конце концов оратор требует представить "этот вопрос" на рассмотрение властей. Публика соглашается. Другой оратор против обращения к властям. Публика кричит: "брависсимо! веррно!" Потом начинают судить старшину Цине, который 2-го апреля оставался в клубе за картами до 9 часов утра и должен был заплатить 38 руб. штрафа, но уходя велел записать за собой только 90 коп. Гвалт, махание руками, вскакивания, стук кулаком по столу. В конце концов парламентеры, оглохнув, охрипнув и с пеною у ртов, уходят восвояси".

Зато драматург Александр Островский, напротив, хвалил этот клуб: "В праздничный день всякого трудового человека тянет провести вечер вне дома; бедная семейная обстановка за неделю успела приглядеться и надоесть, разговоры о своем ремесле или о домашних нуждах успели прислушаться. Перекоры, упреки, домашние ссоры, ругань женщин между собою - все эти обыденные явления неприглядной, трудовой жизни не очень привлекательны. Хочется забыть скучную действительность, хочется видеть другую жизнь, другую обстановку, другие формы общежития. Хочется видеть боярские, княжеские хоромы, царские палаты, хочется слышать горячие и торжественные речи, хочется видеть торжество правды. Все это, хоть изредка, нужно видеть ремесленнику, чтоб не зачерстветь в тех дрязгах, в которых он постоянно обращается. Если вечер, проведенный в театре, не принесет хорошему мастеру положительной пользы, то принесет отрицательную. Не будет на другой день тоски, угрызений совести за пропитые деньги, ссоры с женой; не будет нездоровья и необходимости похмелья, от которого недалеко до запоя. Кто приглядывался к жизни этого класса людей, т. е. мелких торговцев, средних и мелких хозяев ремесленных заведений, тот знает, что все их благосостояние, а иногда и зажиточность, зависит от энергии в делах, от трезвости. Трагические рассказы о погибших "золотых руках", "золотых головах" так часты в Москве, что они уж от обыденности потеряли свой драматизм. "Золотые были руки, никакому иностранцу не уступит" (говорят о каком-нибудь часовщике, мебельщике, слесаре и пр.), "сколько денег доставали, зажили было не хуже купцов; да вот праздничное дело - скучно дома-то, завелись приятели и втянули. Стал из дому отлучаться, запивать и по будням, от дела отставать, заказчиков всех помаленьку растерял, да вот и бедствует". Что ремесленники ищут заменить свое праздничное пьяное веселье каким-нибудь изящным, развивающим ум времяпровождением, это давно известно; известно также и то, что они, к несчастью, не имеют успеха в своих законных стремлениях. Самое богатое ремесленное общество представляет московский Немецкий клуб, он успел накопить большой запасный капитал, имеет обширное помещение и дает драматические представления для своих членов. Но и ему они обходятся так дорого, что он может доставлять подобные удовольствия своим членам не более двух, иногда четырех раз в месяц".

И вправду, в Шустерклубе иногда устраивали драматические представления, из которых некоторые были событиями яркими, заметными. К примеру, "Плоды просвещения" Л. Н. Толстого с Комиссаржевской в роли Бетси. Маститый актер В. В. Лужский восхищался - дескать, "такой барышней бывшего дворянского круга, и именно круга семей Толстых, Давыдовых, Лопатиных… приблизившихся к разночинству, к влиянию профессорских и докторских кружков, с налетом цыганщины, начинающегося декадентства, - такой Бетси, как В. Ф., не было ни на одной из сцен… Какая и тогда была в этой актрисе загорающаяся и зажигающая окружающих сила!"

Зрители, разумеется, тоже были в восторге.


* * *

Здесь же в 1883 году произошла своего рода сенсация - выставка картин художника В. Верещагина. Сенсационность ее состояла в том, что выставка для более полного охвата посетителей работала до позднего вечера, в связи с чем по наступлении темноты картины освещались электричеством. Сам Павел Яблочков, известный как изобретатель электролампы (или, как в то время говорили, "свечи Яблочкова") разрабатывал систему освещения для этой выставки.

С этой выставкой связан еще один курьез. Верещагин сам назначил за билет скромную, если не сказать, символическую плату - всего лишь 5 копеек. Вроде как для того, чтоб выставка стала доступной для самого широкого круга любителей, в том числе и малоимущих. Затея удалась. Верещагин писал Григоровичу, что среди посетителей был замечен народ "преимущественно мастеровой, на выставки обыкновенно не ходящий, что мне лестно". Это, впрочем, было грамотно и с точки зрения коммерческой. В первый день на выставке побывала тысяча человек, а во второй - две с половиной тысячи. Кроме того, каждый день продавалось около тысячи каталогов. Сработал известный закон - создавать продукцию для бедных выгоднее, чем для богатых.

Однако это показалось оскорбительным московскому бомонду. Художник писал В. В. Стасову: "Кажется, здесь озлились на мою цену - 5 копеек. Долгоруков хотел приехать, назначил время и не приехал, когда стала известна эта обидная цена, конечно, его уверили, что тут кроется пропаганда и прочее - черт бы побрал всех идиотов и мудрецов)".

Впрочем, всерьез репутации В. Верещагина это не повредило.


* * *

Одним из колоритнейших завсегдатаев Шустерклуба был некто И. И. Семенов, издатель так называемой "Русской газеты". По утверждению В. А. Гиляровского, он весь доход от газеты спускал в клубе в карты, и платил своим сотрудникам только тогда, когда выигрывал. А выигрывал он крайне редко.

Владимир Алексеевич описывал это издание в таких словах: ""Русская газета" - было весьма убогое, провинциального вида издание, почти не имевшее подписки, не имевшее розницы и выплакивавшее у фирм через своих голодных агентов объявления, номинальная цена которых была гривенник за строку, а фирмы получали до 70 процентов скидки.

Издавалась "Русская газета" несколько лет. Основал ее какой-то Александровский, которого я в глаза не видал, некоторое время был ее соиздателем Н. И. Пастухов; но вскоре опять ушел в репортерскую работу в "Современные известия", потратив последние гроши на соиздательство…

Хозяйственной частью ведал соиздатель И. М. Желтов, одновременно и книжник и трактирщик, от которого зависело все дело, и он считал совершенно лишним платить сотрудникам деньги.

- За что? У тебя фирма есть - тебя печатаем, чего же тебе еще? Ну и кормись сам.

Многие и кормились, помещая рекламные заметки или собирая объявления за счет гонорара. Ухитрялась получать от И. И. Смирнова деньги заведовавшая редакцией "Соколиха", Александра Ивановна Соколова, которой было "все все равно" и которая даже не обиделась, когда во время ее отпуска фельетонист Добронравов в романе "Важная барыня" вывел ее в неказистом виде. Добронравов в романе вставлял рекламы фирм и получал с них за это взятки".

Самыми же колоритными сотрудниками были двое: "Кормились объявлениями два мелких репортерчика Козин и Ломоносов. Оба были уже весьма пожилые. Козин служил писцом когда-то в участке и благодаря знакомству с полицией добывал сведения для газеты. Это был маленький, - чистенький старичок, живой и быстрый, и всегда с ним неразлучно ходила всюду серенькая собачка-крысоловка, обученная им разным премудростям. И ее и Козина любили все. Придет в редакцию - и всем весело. Сядет. Молчит. Собачка сидит, свернувшись клубочком, у его ноги. Кто-нибудь подходит.

- Мосявка, дай лапку!

Ощетинится собака, сидит недвижимо и жестоко начинает лаять.

- Дай лапку!

Еще больше лает и злится. Все присутствующие смотрят, знают, что дальше будет, и ждут. Подходит кто-нибудь другой.

- Мосява Мосявовна, соблаговолите ножку дать, - и наклоняется к ней.

Мосявка важно встает, поворачивается к говорящему задом и протягивает левую заднюю ногу.

И это повторяется несколько раз - даже сам сумрачный И. М. Желтов улыбается. Лет десять я помнил Козина с Мосявкой.

Ломоносов был не Ломоносов, а Свистунов, бывший конторщик, горький пьяница. Что он Свистунов, почти никто не знал: Ломоносов да Ломоносов. А это прозвище он получил за то, что у него в драке когда-то был переломлен нос и торчал кончик его как-то вправо. Он давал торговые сведения и, как говорили, собирал милостыню по церквам на паперти".

Такое вот достойное издание.


* * *

Кстати, в том же здании располагался книжный магазин с библиотекой Анатолия Черенина - один из самых популярных в городе, в первую очередь у молодежи. Петр Черенин, родственник книготорговца отзывался между делом о московском предприятии Анатолия Федоровича: "Все отделано под орех. Товар в магазине чистый, а в библиотеке книг очень довольно".

Книготорговец был не прост. Придумывал свои особые ноу-хау: "Для успешной торговли книгами нужно не только знать им цену, исправно выполнять требования, производить быстрые торговые обороты и т. п., но еще необходимо приохочивать покупателей к покупке книг, заинтересовывать их полезными для них произведениями, применяясь к их потребностям, наклонностям, образованию, а для этого книгопродавец должен возвыситься до полного понимания окружающей его среды, до горячего участия в ней, т. е. он должен иметь образование и предаться своему делу с полною и искреннею любовью".

Правило, казалось бы, ну совершенно очевидное - любой торговец понимает, что необходимо создавать моду на свой товар. Но книга в России - особый предмет. И в скором времени у Анатолия Федоровича начинаются легкие трения с властями. Неопределенные, невнятные, но от того не менее обременительные. В частности, в 1866 году на Черенина пишут донос - дескать, его покупатели "навлекают какое-то сомнение в отношении политической благонадежности, чему служит доказательством то, что большая часть арестованных лиц были постоянными посетителями и подписчиками".

В результате был предпринят обыск, и в библиотеке и впрямь обнаружилась нелегальная литература. Следствие длилось долго, больше года. И в результате летом 1867 года магазин с библиотекой закрываются. Бедному книготорговцу приходится подписывать довольно неприятную бумагу: "Я, ниже подписавшийся дал сию подписку Господину Полицмейстеру 1-го отделения, что я согласно предписанию господина обер-полицмейстера от 16 сего июня за № 1504-м обязуюсь в оставшиеся незапечатанными двери никого для чтения не впускать и вообще не производить торговли книгами, журналами и другими сочинениями, равно имеющуюся мою вывеску над магазином снять".

Самого же Черенина вскоре выслали в Пензу. Впрочем, спустя год он возвращается и, спустя некоторое время поступает в качестве приказчика в свой бывший магазин, доставшийся, по счастью, не кому-нибудь, а его падчерице, Люде Поздняковой.


* * *

С началом Первой мировой войны клуб, как и упомянутый уже отель "Берлин" был реорганизован - по контрасту, в клуб Славянский. А после революции здесь разместилась новая организация - Клуб коммунальников. Его открытие было событием. Газеты сообщали: "В здании Славянского клуба состоится открытие клуба Центрального Союза все Местных Комитетов городских служащих и рабочих.

Повестка дня:

1. Вступительная речь Председателя Центрального Совета.

2. Исполнение международного гимна рабочих (Интернационал), исполнение похоронного марша в память павших жертв за свободу (Вы жертвою пали) (играет оркестр, поют все присутствующие).

3. Речь о значении клубов как очагов культуры - просветительской деятельности в рабочей среде.

4. Доклад Председателя культурно-просветительской комиссии о деятельности последней с начала ее функционирования до последних дней.

5. Приветственные речи представителей Совета Рабочих депутатов, Профессиональных Союзов, Политических партий и Местных Комитетов Центрального Союза".

Славянский клуб на правах старшего пытался ограничить права новоявленной организации: "Правление Славянского клуба отдает в пользование правлению Центрального Союза часть своего помещения в доме Захарьиных по Рождественке, а именно: зрительный зал со сценой и боковым фойе с прилежавшими уборными". И больше ничего. При этом "право пользования парадным входом со стороны Софийки правлению Центрального Союза не предоставляется". Ходить следовало со двора, что при новой власти становилось, в общем-то, привычным делом - даже в жилых домах парадные подъезды запирались, люди пользовались более демократичной "черной лестницей".


* * *

В 1939 году в доме на Пушечной Центральный дом работников искусств - ЦДРИ, переехавший сюда из более тесного помещения. Владимир Яковлевич Хенкин шутковал: "Мне говорили: "Как хорошо, что клуб переехал на Пушечную. Вот теперь вы отоспитесь!".

Говорили мне это друзья, знавшие, что я живу в ближайшем соседстве от Клуба Мастеров Искусств, в том же дворе, где находится старый "Пименовский подвал"…

На деле же вышло обратное. Клуба в нашем дворе не стало, а сон потерян и я вышел из "нормы".

С нетерпением жду открытия нового клуба для того, чтобы вновь войти в норму и обрести покой. Ибо выяснилось - за 9 лет моего пребывания в клубе я привык определенные часы отдавать работе для клуба и, поработав, спокойно спать.

А теперь эти часы я бездействую и не сплю.

Нельзя же так!"

Один из современников-поэтов Михаил Пустынин даже написал на этот счет стихотворение:


И вот, вздохнув свободней,

Дождались мы зари:

Счастливые, сегодня

Мы в новом ЦДРИ.


Скатилась с плеч забота,

Открыт широкий путь…

Нам есть, где поработать,

И есть, где отдохнуть!


С. Лемешев исполнил на открытии такую песенку:


Новый клуб еще не вышел из пеленок,

Он лежит в кроватке недвижим,

Но глаза уже ясны и голос звонок,

Он для нас не может быть чужим.


Рина Зеленая писала: "Когда клуб мастеров искусств переехал на Пушечную улицу, все немного растерялись - слишком много оказалось места".

А знаменитая ткачиха Евдокия Виноградова написала в книге отзывов: "У вас всегда так интересно, остроумно и весело, что я не знаю, что вам еще пожелать".

И подписалась: "Дуся Виноградова. Орденоносец".

Страсти здесь кипели приблизительно того же градуса, как и в блаженной памяти Немецком клубе. Этот ЦДРИ, к примеру, стал причиной ссоры карикатуриста Бориса Ефимова и Рины Зеленой, актрисы. Художник вспоминал: "Наша дружба с Риной Васильевной безмятежно продолжалась из года в год, мы встречались чаще всего в ЦДРИ на всевозможных творческих, юбилейных и новогодних вечерах. И надо же было такому случиться, что как-то в своем большом очерке о деятельности Центрального дома работников искусств среди дружеских шаржей на самых известных активистов я нарисовал, естественно, и Рину. И вдруг… Совершенно для меня непостижимо, Рина Зеленая, с ее огромным чувством юмора, настолько обиделась на этот абсолютно безобидный и подлинно дружеский шарж, что перестала со мной разговаривать… Я безуспешно пытался ее успокоить, переубедить. Так до конца она и осталась при своей обиде, а я - при неожиданном открытии, что самое безупречное чувство юмора может "давать осечку". Вот так мы глупейшим образом раздружились и больше не встречались".

Тот же Борис Ефимов явственно передавал и дух, и быт центрального дома работников искусств: "Однажды мне позвонила Лепешинская:

- Как вы смотрите, дорогой Шевро, на то, чтобы показать в ЦДРИ рисунки одного талантливого паренька, студента художественного института в Ленинграде? По-моему, это интересно.

- Студент из Ленинграда? Гм… Дорогая моя Замша, я не против, но… Как бы не возмутились в Московском Союзе художников. Там ведь месяцами и годами ждут возможности показать свои работы пожилые художники. А тут, вы говорите, Замшечка, молодой паренек… А впрочем, рискнем. В конце концов мы все-таки Центральный, а не только Московский дом. Мы вправе показывать талантливую молодежь любого города.

Выставку устроили. Она прошла с успехом, причем, как и следовало ожидать, я не избежал взбучки от председателя МОСХа Федора Богородского. И произнес он те самые слова:

- Ты с ума сошел, Боря? Не знаешь, что ли, сколько ждут у нас старые художники своей выставки?

И я тоже ответил ему готовыми словами:

- Мы - Центральный дом искусств, Федя. Почему мы не можем показывать подающую надежды молодежь?

Замша стояла рядом со мной и очаровательно улыбалась Богородскому. Он махнул рукой и тоже заулыбался. А имя молодого студента из Ленинграда стало вскоре широко известным. Это - Илья Глазунов…

И еще хочется вспомнить: неутомимый остряк, выдумщик и любитель розыгрышей Борис Филиппов, директор ЦДРИ, а потом ЦДЛ, прислал мне как-то фотографию, на которой я, совсем по-балетному, держал Лепешинскую на вытянутых руках. Дело происходило явно на одной из веселых "посиделок", как именовались в ту пору "крамольные" встречи "старого" Нового года. Фото сопровождалось анонимным пародийным посланием "шантажно-вымогательного" характера с угрозой нарушить семейное благополучие и мир в наших семьях. "Шантаж", однако, был разоблачен".

Здесь произошла первая встреча актрисы Татьяны Окуневской и министра госбезопасности Виктора Абакумова. Окуневская об этом вспоминала: "Встреча этого, наступающего сорок восьмого года в Центральном Доме работников искусств, за столиком Берсенев с Гиацинтовой, Охлопков с женой, я с Борисом. Меня пригласил танцевать Охлопков, я в красивом белом платье, зажегся сиреневый свет...

- Танечка, вы пленили еще чье-то сердце! Незаметно посмотрите, я вас поверну в танце: за колонной мужчина с вас не сводит глаз, как Неизвестный в "Маскараде".

Я посмотрела и на мгновение встретилась со жгучими глазами, он откачнулся, спрятался за колонну, и уже тогда мне показалось знакомым это лицо. Я спросила у Бориса, знает ли он человека, стоящего за колонной. Он пошел посмотреть.

- По-моему, это новый министр госбезопасности вместо Берии, но это невероятно, что он здесь. Им в таких местах бывать запрещено. Я, наверное, ошибся, он в штатском..."

Следующая встреча с Берией была уже в его начальственном кабинете на Лубянке. Похоже, что в ЦДРИ возможно было все.

Юрий же Трифонов писал в своем романе "Дом на набережной": "В ЦЦРИ был наплыв. Вся модная, светская, золотая, фарцовая, деляческая Москва рвалась в дом муз: здесь ожидались цыгане, клоуны, гороскоп, лотерея, французские легкомысленные фильмы всю ночь. И женщины нервничали, боясь, что праздник сорвется из-за капризов мужчин, которые, по их мнению, вели себя как женщины: с тем вожусь, с этим не вожусь".

Что поделать, творческие личности.

Тот же Трифонов наглядно описал традиции этой "тусовки: "В одиннадцать заехали Мирон с Люсьеной на "москвиче", забрали Антипова и Таню и покатили по снежной пустоватой Москве. Таня и Люсьена разговаривали о туалетах, в том смысле, что не придают этой ерунде никакого значения. Таня взяла в разговоре тон вялого неудовольствия, означавший, что она с радостью осталась бы дома, но Антипов потянул, она подчинилась. "Все это в конечном счете суета", - говорила Таня. Люсьена была того же мнения, но высказывалась возбужденно, с хохотом: "Ты увидишь, какие там будут чучела! Я всю эту кодлу знаю!" Мирон спросил: зачем дамы отправились в путь, если у них такое настроение? Люсьена ответила: потому что сидеть вдвоем дома - еще худшая перспектива, и захохотала. Затем Мирон сообщил, что все в порядке: Ройтек и Поплавков перешли за другой стол. Все свободно вздохнут. Антипов молчал, волнуясь. Его мысли бродили между женою Никифорова и Ириной, которую он увидит через сорок минут.

И он увидел ее. Поздоровались едва заметными кивками. Была красивая. Сразу понял, что потрясающая красавица, красивее всех в этом зале, набитом людьми. Черное платье с каким-то мелким серебристым украшением на плече, на груди и смуглая, чисто смуглая желтизна лица, открытой шеи. Рядом с ней сидел такой-то. Антипов видел его впервые и не успел разглядеть. Стол, за которым они сидели, был через стол от антиповского, и Антипов сел к ним спиной. Он не видел Ирины полтора часа, до тех пор пока не стали танцевать. Встав из-за стола вместе со своей соседкой Региной, женой Кубарского, которую он пригласил на танго, Антипов стал двигаться в направлении стола Ирины - был уже навеселе, хотел быть дерзким, поглядеть ей прямо в лицо и все сказать глазами, - но почему-то все повскакали с мест одновременно, в середине зала сгустилась толпа, люди не столько танцевали, сколько толкались, качались под музыку и разговаривали. Антипов стал пробиваться в нужную сторону, кого-то оттирал плечом, решительно влек за собою даму, а она, смеясь, негодовала: "Саша, куда вы меня тащите?" Он бормотал: "Я должен быть в гуще... В коллективе..." И вот пробились, оказались перед ее столом, она взглянула на Антипова спокойно и так же спокойно отвела глаза. Она разговаривала с толстой дамой в седых буклях. Тут сидели солидные люди. Почти никто не ушел танцевать. Тут был и Ройтек с Поплавковым. Поплавков подмигнул Антипову и Регине и чуть заметно развел руками: "Что тут, братцы, поделаешь?" - а Ройтек о чем-то, перегнувшись через стол, оживленно рассказывал такому-то. Чем более старел Ройтек, тем более значительной и маститой становилась его ежиная мордочка в пышных сединах. Ирина опять взглянула на Антипова, взгляд задержался чуть дольше, но был столь же невозмутимо спокоен. В ее лице и во взгляде было самодовольство. Во всех, кто сидел за этим столом, было самодовольство. Оно реяло над ними, как облако, и бросало на них теплый розовый свет. Антипов все качался перед столом и то смотрел на Ирину, то разглядывал такого-то, когда Ирина отворачивалась; у такого-то было широкое бледное, в красноватых пятнах лицо, небольшой рот, очки в золоченой оправе. * Вполне интеллигентное лицо. Рот несколько мал, пожалуй, комически мал, зато лоб велик, значителен. Лоб благороднейшего и порядочного человека. На лбу тоже было написано самодовольство. Ройтек заметил Антипова, сделал секундную гримаску, означавшую улыбку, приветственно взмахнул рукой, но вновь тотчас всем корпусом, всем вниманием, всем своим оживлением кинулся через стол - к такому-то".

Иногда на сцене этого досугового учреждения случались неожиданные и досадные провалы. Об одном из них писал Юрий Никулин: "В программе цирка они выступали с клоунадой "Полет на Луну». Клоунада рассчитана на трех человек, и, как правило, клоуны приглашали участвовать в ней коверного. Третьим партнером к Любимову и Гурскому выходил Карандаш. Сюжет клоунады простой: Белый клоун заставляет соревноваться двух Рыжих в ловкости. Кто быстрее перелезет через высокую стремянку, держа в руках полное ведро воды, тот получит в награду торт.

Номер смешной. Любимов и Карандаш, перелезая с ведрами через стремянку, обливались с ног до головы. Торт выигрывал Карандаш. С самого начала клоунады "Полет на Луну", как только клоуны начинали лезть по ступенькам, в зале смеялись.

В один из выходных дней для участия в концерте в Центральном Доме работников искусств у цирка попросили несколько номеров программы. Байкалов уговорил Любимова, Гурского и Карандаша показать на сцене ЦДРИ клоунаду "Полет на Луну".

- Вы там со своей "водянкой" уложите всех, - сказал Байкалов клоунам.

Мы с отцом присутствовали на этом выступлении. Более позорного провала я не видел. Жалкое получилось зрелище. Все, что в цирке, как говорят, принималось на "ура», здесь шло почти при гробовой тишине. Клоунада оторвалась от родного манежа и потому сразу поблекла, стала глупой, грубой, бессмысленной.

Клоунов, обливающихся водой, зрители жалели. И артисты, не услышав привычного смеха, растерялись и сразу зажались. Антре, так блестяще проходившее на манеже, провалилось на сцене Дома работников искусств…

Когда мы уходили с того злополучного концерта, отец сказал:

- Цирковой клоун на сцене - это все равно что русалка, вытащенная на берег из воды".

Сам же Никулин, впрочем, и описывал причины этого досадного провала: "Я понял, что клоунада со всеми ее буффонадными трюками, громкими репликами, грубоватыми шутками органична только цирку. Большой круглый зал, манеж, ковер диктуют свои законы, и публика артистам верит. Наверное, на сцене могут выступать клоуны, но со специальным репертуаром и с особой подачей трюков. Уже позже, выступая на шефских концертах в небольших залах, мы поняли, что на сцене двигаться, говорить, общаться с партнером нужно иначе: все должно выглядеть сдержаннее, мягче, интимнее".

А случалось, что актеры, проводящие здесь свой досуг в безделье, находили совершенно неожиданно решения своих творческих проблем. Евгений Весник, в частности, писал: "В пьесе "С любовью не шутят" получил роль старика Дона Педро. Репетировать было трудно: никак не мог найти, за что "ухватиться". Мучился, мучился, но как-то зашел в Центральный дом работников искусств (ЦДРИ). Заглянул в малый зал: там шло какое-то собрание или конференция. Объявляют очередного выступающего - скульптора из Ленинграда. Вижу, как к трибуне идет человек с грозным взглядом и львиной гривой волос. Потрясающая внешность: густые брови, невероятной величины скулы, подчеркнуто волевой подбородок. Энергично поднимается на трибуну! Власть! Сила! Человечище! Небольшая пауза. Оратор набирает полную грудь воздуха и вдруг - тоненьким голосочком, почти на фальцете, с трибуны жалобно спорхнуло:

- Материала нету. Инструмента нету. Что делать? Не знаю!

"Моя роль Дона Педро была для меня решена!"

Здесь же прощались и со многими известными людьми искусств, отправившихся в мир иной. К примеру, с клоуном Л. Енгибаровым.

Разумеется, Центральный дом работников искусств не переставал функционировать в Великую Отечественную. Больше того - в его работе появились новые, ранее просто немыслимые формы. Директор ЦДРИ С. Сааков в отчете писал: "Война существенно изменила формы работы ЦДРИ. Он стал не столько местом отдыха и развлечения, как центром общественной инициативы и энтузиазма работников искусств, желающих быть максимально полезными нашей героической Красной Армии в ее исторической борьбе.


* * *

В суровые месяцы октября - ноября-декабря 1941 г. и января - февраля 1942 г. ЦДРИ действовал как агитпункт Московского управления по делам искусств и ЦК Рабис, занимался всем художественным обслуживанием частей Красной Армии, госпиталей, войск НКВД, трудового фронта и частей МПВО. Здесь формировались десятки концертных бригад, обслуживающие нашу Красную Армию. Достаточно вспомнить, что только в ноябрьские дни 1941 г. для частей, обороняющих Москву, было организовано 590 выступлений, чтобы представить, какой громадный интерес был к выступлению работников искусств у воинов Красной Армии, защищающих Москву.

Помимо выездных выступлений работники искусств принимали защитников Москвы и у себя в клубе. В суровые дни осады, когда большинство московских театров и клубов были эвакуированы, ЦДРИ работал днем и вечером, обслуживая несколькими сеансами в день более 2-3 тыс. бойцов и командиров Красной Армии.

Москвичи хорошо помнят большие общественно-политические вечера, проводимые ЦДРИ, такие вечера, как "Партизаны Подмосковья", "Защитники Москвы", "Севастопольцы", "Герои туляки", "Героический Ленинград", "Сталинградцы", "Герои Днепра", "Казаки", "Сталинские соколы"… и многие другие, где мастера искусств встречались с партизанами, с защитниками Москвы, Севастополя, Ленинграда, Сталинграда, героями-воинами разных родов оружия. Они оставляли неизгладимое впечатление как в нас, творческих работников, так и у наших гостей, которые наше гостеприимство принимали как народную благодарность, как внимание советского тыла, как форму взаимного воодушевления на новые подвиги на войне и в тылу. Многие из наших гостей не только оставались в памяти работников искусств, но через их произведения переходили в память народа. Десятки портретов, картин, скульптур, песен, очерков, стихов, книг были результатом творческого общения мастеров искусств с подлинными героями Великой Отечественной войны. Воодушевленные подвигами нашей армии мастера искусств собрали средства, на которые еще в марте 1942 г. был куплен, ныне прославившийся, танк "Беспощадный" и на вечере "Танкисты" торжественно передан танковому экипажу капитана Хорошилова.

Видимо, вот это чувство постоянной готовности сделать все, что можно, для нашей любимой армии, подчинение этому всего остального помогло нашему Дому провести в воинских частях и госпиталях более 25 тыс. шефских выступлений, гостеприимно принять у себя в Доме на 800 вечерах около полумиллиона воинов Красной Армии, обратиться с призывом ко всем работникам искусств и литературы включиться в большое патриотическое дело по сбору средств в фонд помощи детям фронтовиков, самому организовать сбор творческих подарков среди артистов, художников, писателей, композиторов, внести в фонд помощи детям фронтовиков миллион сто шестьдесят две тысячи рублей и заслужить этим благодарность т. Сталина за заботу о воинах Красной Армии и их семьях…

Не прекращалась в годы войны и работа с детьми. Все годы в каникулярное время тысячи детей работников искусств проводили "Елку" в своем уютном, теплом Доме. В этом году "Елкой" было обслужено более десяти тысяч фронтовиков и детей работников искусств. Все воскресные дни полностью отданы ребятам. Более 400 ребят по трем абонементам (младшие, средние и старшие классы) посещают специально для них организованный  литературно-музыкальный лекторий. В Доме продолжает работать лучший детский самодеятельный симфонический оркестр. Второй год в несколько смен работает при ЦДРИ образцовая детская площадка.

Нет ни одной политической кампании, ни одного революционного праздника, ни одного крупного общественно-политического события и юбилея, отмечаемого страной, чтобы Дом не отозвался бы проведением целой группы вечеров. Так бывает в дни праздников, когда десятки московских театров и других учреждений искусства проводят свои вечера в нашем Доме; так бывает в дни присуждения Сталинских премий, так было в чеховские, репинские и крыловские дни. Так было в юбилейные даты Чайковского, Римского-Корсакова, Мусоргского.

Ежедневно в Доме бывает более 2000 работников искусств и их семей. Для удовлетворения разнообразных запросов многих категорий работников искусств в Доме ежемесячно проводится от 40 до 60 докладов, бесед, просмотров, встреч, обсуждений, вечеров коллективов и других культурно-зрелищных и массовых мероприятий. Несмотря на все трудности этих четырех лет, Дом ни на один день не прекращал своей работы. Больше того, в Доме ежедневно получали разностороннее бытовое обслуживание около тысячи работников искусств".

Несмотря на трудности военных дней, осуществлялась и хозяйственная деятельность: "За годы войны Дом трижды ремонтировался. Имущество и капвложения в Дом не только не сократились, но и увеличились более чем на миллион рублей. Дом сумел так организовать свою работу, что за счет собственных доходов и сборов клуба произвел для работников искусств, для обороны более четырех миллионов вложений. За эти же годы в ЦДРИ была впервые организована своя большая библиотека и читальня. Более полумиллиона средств вложил Дом для того, чтобы работники искусств имели свою библиотеку и читальню. Сейчас у библиотеки несколько тысяч читателей- членов профсоюза Рабис. Библиотека организовала по учреждениям и предприятиям искусства более 20 передвижек. Ежемесячно получаем для библиотеки и для читальни сотни экземпляров периодической литературы, каждую неделю проводим для читателей литературные и другие вечера".

Впрочем, у подобных акция была определенная цель. В Москве в годы войны даже метро прокладывалось, новые станции запускались в действие - не в последнюю очередь для того, чтобы убедить людей: победа несомненна, это только вопрос времени.


* * *

Кстати, на протяжении некоторого времени этот дом принадлежал известному врачу Г. А. Захарьину. Он был настолько великим, что Чехов писал: "Из писателей предпочитаю Толстого, а из врачей Захарьина". И, в другой раз: "Захарьина я уподобляю Толстому - по таланту".

Сам Лев Николаевич как будто чувствовал, что стоит с Григорием Антоновичем на одной условной социальной полочке. Писал Захарьину: "Прошу Вас верить и любить меня так же, как я Вас".

Художник Константин Коровин посвятил Захарьину рассказ, который так и назывался - "Профессор Захарьин". Один из героев рассказа, директор правления железной дороги, дожидался этого прославленного доктора и жаловался господину Коровину:

"- Вот, - сказал он. - Что-то ноги плохи у меня стали. Насилу хожу. Завтра Захарьина жду, обещал приехать, ассистентов присылал. Приказали, чтобы все часы в доме остановить. Маятники чтобы не качались. Канарейку, если есть - вон. И чтобы ничего не говорить и чтобы отвечать, когда спросит, только "да" или "нет". И чтобы поднять его на кресле во второй этаж ко мне, а по лестнице он не пойдет. Вот что. Вот какой. И именем, отчеством не звать, - сказали ассистенты, - он не любит и не велит. А надо говорить "ваше высокопревосходительство". Вот что. А то и лечить не будет.

И хозяин с озабоченным видом ушел".

Дальше, однако же, было еще интереснее: "И вот вижу я, как вошли в калитку дома молодые люди в цилиндрах и один - небольшого роста - в шубе с бобровым воротником, в очках, с темной бородкой. Хозяин стоит у каретного сарая. Кучер и дворник выкатывают пролетку. Хозяин стоит покорно и смирно, опустив руки и голову, а кучер надевает на него хомут, как на лошадь.

"Что за история", - думаю я и говорю приятелю своему, художнику Светославскому:

- Сережа, посмотри, что это делается с хозяином-то нашим? Его запрягают в пролетку...

- Пойдем, посмотрим во двор, - говорит Светославский.

Только мы хотели выйти на крыльцо, а горничная бежит к нам, запыхавшись:

- Анатолий Павлович просил вас подождать выходить, пожалуйста, Захарьин не велел...

Запрягли хозяина. Под мышкой он держал оглоблю. Захарьин шел по двору впереди. За ним - два ассистента. А потом хозяин вез пролетку по двору, заворачивая кругом. Захарьин поднимал руку в белой перчатке, шествие останавливалось на пять минут, а потом опять хозяин вез, как лошадь, пролетку.

Удивлялись мы, смотря в окно. Странное было зрелище".

Лечение, однако, продолжалось в том же духе: "Дня через три после весеннего дождя опять я стал писать свой этюд из окна своей квартиры.

Весеннее солнце светит, горят весело зеленые кустики за загородкой. В каретном сарае настежь открыты ворота. А в нем сидит на пролетке хозяин, в шубе и в меховой шапке.

Он ест апельсины, бросая корки на пол сарая. Пролетка не запряжена в лошадь. Кучер Емельян стоит около и, улыбаясь, беседует с ним. Покуда я писал этюд из окна, хозяин все ел апельсины и бросал корки в сторону. Вдруг послышался звонок у калитки дома. Хозяин встрепенулся. Поправив рукой бороду, рот вытер салфеткой. Кучер побежал к калитке отпирать. В же вошел Захарьин и двое ассистентов.

Один из них нес большой сверток, плетенку, завернутую тщательно в розовую бумагу. Видно, что из хорошего магазина. Захарьин прошел к сараю и пристально посмотрел на хозяина. Тот с каким-то особенно виноватым видом сидел перед профессором. Ассистенты развернули привезенный пакет. В нем были большие яблоки, которые поставили перед хозяином. Тот взял яблоко и стал есть, а Захарьин смотрел на него. Потом подошел к нему близко и пристально смотрел в лицо, поднимая веки пальцем. Хозяин поворачивал голову то кверху, то книзу.

Все это делалось молча. Захарьин вышел с ассистентами и за воротами дома сел в коляску, запряженную парой вороных, покрытых сеткой.

Я вышел во двор и подошел к сараю, поздоровался с хозяином, а тот все ел яблоки.

- Анатолий Павлович, - спросил я, - что это такое: вы то в сарае яблоки кушаете, то коляски возите?

- Что? Ведь вот, вы видали, что делается, - ответил мне хозяин. - Как лошадь, а? Пролетку возил! А сегодня утром не видали? Я ведь в шесть часов вон энту бочку-то, - показал он, - по двору катал. Целых два часа, нате-ка. Гимнастика, что ли это, и сам я не пойму. Уж очень лошадью-то неохота быть. Подумайте, ведь я не кто-нибудь, а директор правления. На праздники хотел яичко съесть - сказать должно, что аппетит-то у меня явился, это верно, - так он как на меня затопает ногами да закричит: молчать! Вот тут что поделаешь? Лошадей продал, жалко было. Вот ездить теперь не велит. Пешком ходить надо. Нуте-ка, к вокзалу-то, правление-то там. Хорошо, никто не знает, только вы видите. А то засмеют... Только одно обидно. Лекарства никакого не дает. А вот за это-то самое, что бочку катаешь, пролетку возишь, что яблоки ешь, - тыщщи ведь платить надо. Вот что! И платишь. Что с ним сделаешь? Сказать-то ведь ему ничего нельзя".

Лечение, впрочем, подействовало: "Сижу я в саду с приятелями и вижу, как в калитку во двор пришел хозяин с портфелем под мышкой и с ним - миловидная дама, в белой широкой шляпе, сбоку спускалась роза ей на лицо. Хозяин прошел по саду и остановился у капельной бочки, которая была наполнена дождевой водой. Он посмотрел в бочку, и дама рукой брызнула ему водой в лицо. Хозяин рассмеялся.

Я прошел в сад к хозяину, сказал:

- Ну что ж, Захарьин-то вылечил вас, Анатолий Павлович.

- Да, да. Совсем себя чувствую человеком. Даже разрешил мадеру с водой. Полстаканчика. Замечательный человек. Так благодарен. Совсем другой стал. Одно: на лошадь сесть нельзя. Ходи пешком. Так верите ль, что я испытал: вот с Анной Федоровной, - показал он на даму, - из "Мавритании" извозчика нанял, еду, а сам молюсь: "Господи, - говорю, - не встретить бы его. Вот увидит, что будет". Гляжу, а он напротив и катит. Я-то голову за ее спрятал. Видел он меня или нет? Вот теперь вы знаете, какая у меня забота. Я у него через неделю быть должен. Так сейчас трясусь. Если видел, ведь он меня выгонит... Вот что с ним поделаешь? У меня на Тверской дом есть. А он не велит там жить. Помните - у меня в зале, когда вы Айвазовского смотрели, там зеленые обои были: так он мне самому велел переклеить белыми. "Сам, - говорит, - переклеивай. А зеленые, - говорит, - нельзя". Вот вы и возьмите: он - профессор, все видит. Но ведь и спасибо скажешь. Другую жизнь увидал. И совсем по-другому все кажется. Ну обедать иду. Яблоки, а мяса никакого. И, заметьте, - навсегда...

И он, смеясь, ушел с дамой".

А Владимир Гиляровский описывал визит этого чудо-доктора к одному из пациентов, богачу Михаилу Ляпину: "И вот у… подъезда, прошуршав по соломе, остановилась коляска. Из нее вышел младший брат Ляпин и помог выйти знаменитому профессору Захарьину.

Через минуту профессор, миновав ряд шикарных комнат, стал подниматься по узкой деревянной лестнице на антресоли и очутился в маленькой спальне с низким потолком.

Пахло здесь деревянным маслом и скипидаром. В углу, на пуховиках огромной кровати красного дерева, лежал старший Ляпин и тяжело дышал.

Сердито на него посмотрел доктор, которому брат больного уже рассказал о "вторничном" обеде и о том, что братец понатужился блинами, - так, десяточка на два перед обедом.

- Это что? - закричал профессор, ткнув пальцем в стенку над кроватью.

- Клопик-с...- сказал Михалыч, доверенный, сидевший неотлучно у постели больного.

- Как свиньи живете. Забрались в дыру, а рядом залы пустые. Перенесите спальню в светлую комнату! В гостиную! В зал!

Пощупал пульс, посмотрел язык, прописал героическое слабительное, еще поругался и сказал:

- Завтра можешь встать!

Взял пятьсот рублей за визит и уехал".

Все это чудо-доктору сходило с рук. А офтальмолог В. Филатов так и вовсе почитал Захарьина если не в первую, то во вторую очередь как раз за эти выкрутасы. Он писал: "Захарьин совершил… одно крупное дело - он поднял значение врача в глазах тогдашнего общества. Захарьин приучил смотреть на врача с почтением, прибегая то к ударам по карману, назначая свои высокие гонорары, то прибегая к резкостям. Надо заметить, что и то и другое Захарьин делал в состоятельных слоях общества, особенно среди ожиревшего купечества".

Здесь же, в доме на нынешней Пушечной улице доктор открыл недорогое студенческое общежитие - благотворительность.


* * *

Таким образом, формально получается, что и ЦДРИ, и Шустерклуб, и даже выставка художника В. Верещагина - явления вторичные по отношению к забытому сейчас владельцу этого строения.

Но это, к счастью, только лишь формальности.

 
Подробнее об улице Рождественке - в историческом путеводителе "Рождественка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.