Американец из Сивцева Вражка

Этот доходный дом (Арбат, 35) выстроен в 1913 году архитекторами В. Дубовским и Н. Архиповым для московской богачки Филатовой. И он сразу же сделался одним из самых престижных в Москве.
Здание выросло всего лишь за полтора года и поражало москвичей диковинками. В лифтах, например, располагались зеркала и кожаные кресла. Притом шахта была сделана прозрачной, и филатовскую лифтовую роскошь можно было видеть сквозь стекло. Вестибюли с витражами, мраморные лестницы с дубовыми перилами, квартиры по 5 - 8 комнат с помещениями для прислуги.
Не удивительно, что после революции отнюдь не все квартиры были переоборудованы под тесное коммунальное жилье. В каких-то разместились высокопоставленные деятели новой власти – например, Подвойский.
А еще в том здании располагался частный пансион для девочек. В нем действовало 7 общеобразовательных классов, а также один педагогический. Однако же, поскольку здесь на высочайшем уровне преподавались танцы, многие пансионерки становились не учительницами, а балеринами. Заведение было престижным, а благодаря своеобразным украшением фасада дома, жители именовали гимназисток "девочками из дома с рыцарями".
Но гораздо интереснее был домик (к сожалению, снесенный в середине прошлого столетия), стоявший за этим строением, со стороны Сивцева Вражка. Еще бы - ведь в нем проживал один из самых колоритных москвичей - граф Федор Иванович Толстой по прозвищу Американец.
Этим прозвищем он был обязан своему безудержному нраву. Авантюрный по характеру, он напросился в кругосветку Крузенштерна. Тот, не разобравшись, взял настойчивого графа. Но Толстому путешествие вдруг показалось скучным, и он начал развлекаться, как умел.
Племянница Толстого, М. Каминская рассказывала: "На корабле Федор Иванович придумывал непозволительные шалости. Сначала Крузенштерн смотрел на них сквозь пальцы, но потом пришлось сажать его под арест. Но за каждое наказание он платил начальству новыми выходками, он перессорил всех офицеров и матросов, да как перессорил! Хоть сейчас же на ножи! Всякую минуту могло произойти несчастье, а Федор Иванович потирал себе руки. Старичок корабельный священник был слаб на вино. Федор Иванович напоил его до сложения риз и, когда священник как мертвый лежал на палубе, припечатал его бороду сургучом к полу казенной печатью, украденной у Крузенштерна. Припечатал и сидел над ним; а когда священник проснулся и хотел приподняться, Федор Иванович крикнул: "Лежи, не смей! Видишь, казенная печать!" Пришлось бороду подстричь под самый подбородок.
На корабле был ловкий, умный и переимчивый орангутанг. Раз, когда Крузенштерн отплыл на катере куда-то на берег, Толстой затащил орангутанга в его каюту, открыл тетради с его записками, положил их на стол, сверху положил лист чистой бумаги и на глазах обезьяны стал марать и поливать чернилами белый лист. Обезьяна внимательно смотрела. Тогда Федор Иванович снял с записок замазанный лист, положил его себе в карман и вышел из каюты. Орангутанг, оставшись один, так усердно стал подражать Федору Ивановичу, что уничтожил все записи Крузенштерна".
Что оставалось делать капитану корабля? Правильно, немедленно ссадить буяна на ближайший берег. Судя по всему, тот берег был одним из Алеутских островов.
Дальнейшее развитие событий неизвестно. О нем можно судить только со слов Толстого, а его воспоминания довольно путаны. Судя по всему, Федор Иванович освоился среди аборигенов и, возможно, даже стал вождем какого-то из многочисленных племен. Но вскоре ему стало скучно и такое времяпровождение, и он, увидев далеко на горизонте некое суденышко, развел большой костер и был замечен, взят на борт, а после и доставлен на свою родину.
Прибыв в Санкт-Петербург, Толстой в первую очередь отправился на бал, который, по иронии судьбы, давал в тот день сам Крузенштерн. Явился, поклонился и выразил благодарность за веселое времяпровождение на острове.
Крузенштерн был шокирован. Он-то думал, что Толстой давным-давно уж мертв. Однако же он выжил, сразу сделался легендой и получил прозвище Американец.
Затем - участие в Шведской войне, дуэли, заточение в крепости, разжалование, война с Наполеоном, восстановление во всех правах и наш герой решает тихим образом закончить свой довольно таки бурный век на Сивцевом.
Впрочем, тихим образом никак не получается. У себя дома он устроил своего рода клуб картежников. При этом сам играл отнюдь не честно, передергивал, притом по крупному. Конечно же, продолжились дуэли.
Дело было поставлено на широкую ногу. Один из современников рассказывал, что на претензии типа "ты играешь наверняка," Федор Толстой отвечал: "Только дураки играют на счастье". Рассказывал, что у него есть "шавки" - преданные исполнители, которые ему, любимому "бульдогу" поставляют жертв для выигрыша - как правило, подвыпивших заезжих купчиков, обнаруженных в московских клубах и гостиных.
Герцен описывал одну из его шалостей, уже "московского" периода: "Последняя его проделка чуть было снова не свела его в Сибирь. Он был давно сердит на какого-то мещанина, поймал его как-то у себя в доме, связал по рукам и ногам и вырвал у него зуб. Мещанин подал просьбу. Толстой задарил полицейских, задарил суд, и мещанина посадили в острог за ложный извет. В то время один известный русский литератор Н.Ф. Павлов служил в тюремном комитете. Мещанин рассказал ему дело, неопытный чиновник поднял его. Толстой струхнул не на шутку, дело клонилось, явным образом, к его осуждению, но русский бог велик! Граф Орлов написал князю Щербатову секретное отношение, в котором советовал ему дело затушить, чтобы не дать такого прямого торжества низшему сословию над высшим. Н.Ф. Павлова гр. Орлов советовал удалить с такого места... Я очень хорошо знал неосторожного чиновника"
Главный же дуэльный подвиг нашего Американца - поединок с Пушкиным. Тот написал на Федора Толстого эпиграмму:

В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружен,
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
Он загладил свой позор,
И теперь он, - слава Богу -
Только что картежный вор.

Тот ответил таким сочинением:

Сатиры нравственной язвительное жало
С пасквильной клеветой не сходствует нимало.
В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл,
Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил.
Примером ты рази, а не стихом пороки,
И вспомни, милый друг, что у тебя есть щеки

Ясно было, что словесная дуэль должна перерасти в более ощутимую, на пистолетах. Александр Сергеевич уединился в Михайловском и каждый день упражнялся в стрельбе. А по прибытии в Москву сразу же передал Толстому вызов.
К счастью, его в тот момент не оказалось в Первопрестольной столице. А затем приятель Пушкина С. Соболевский примирил двух распалившихся поэтов. Более того, они стали друзьями, и Александр Сергеевич доверил именно Толстому сватать его к Наталье Николаевне. О былой ссоре вспоминали лишь с иронией. Тем не менее, эта дуэль, пусть и несостоявшаяся - самая известная из тех, в которых был замешан господин Толстой.
А с другим поэтом, Грибоедовым, тоже осмелившимся помянуть Американца в своих виршах, он обошелся почему-то очень даже мирно. Тот написал в "Горе от ума":

А голова, какой в России нету, -
Не надо называть, узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку не чист:
Да умный человек не может быть не плутом.
Когда же он о честности великой говорит,
Каким-то демоном внушаем,
Глаза в крови, лицо горит,
Сам плачет, а мы все рыдаем.

Американец всего-навсего спросил:
- Зачем ты обо мне написал, что я крепко на руку нечист? Подумают, что я взятки брал. Я взяток отродясь не брал.
- Но ты же играешь нечисто, - сказал Грибоедов.
- Только-то? - ухмыльнулся Толстой. - Ну, так бы и написал.
К чести Американца будет сказано, к своим друзьям он относился трепетно и нежно, был готов ради них рисковать своей жизнью. Однажды, например, один его приятель сообщил, что только что был вызван на дуэль, и попросил Толстого выступить в качестве секунданта. Тот, ясное дело, согласился. Дуэль была назначена на следующий день. Было условлено, что жертва вызова заедет за Толстым в одиннадцать утра, чтоб вместе ехать к месту поединка. Каково же было его изумление, когда он обнаружил Федора Ивановича спящим. Быстренько разбудил его. Американец недовольно зарычал:
- В чем дело?
- Разве ты забыл, - спросил его приятель, - что ты обещал быть моим секундантом?
- Это больше не нужно, - ответил Толстой, - Я его убил.
Выяснилось, что, получив известие о вызове, Толстой сам вызвал на дуэль обидчика, условился стреляться с ним на 6 часов утра, убил его с первого выстрела и, с чувством выполненного долга отправился домой спать дальше.
Ради жизней друзей он легко рисковал своей собственной жизнью.
Кроме того, Американец был довольно щедрым хлебосолом. Вяземский называл его "обжор властитель, друг и бог". А Фаддей Булгарин признавался: "Не знаю, есть ли подобный гастроном в Европе".
Современник утверждал, что "он не предлагал своим гостям большого числа блюд, но каждое его блюдо было верх поваренного искусства. Столовые припасы он всегда закупал сам. Несколько раз он брал меня с собою, при этом говоря, что первый признак образованности - выбор кухонных припасов и что хорошая пища облагораживает животную оболочку человека, из которой испаряется разум. Напр., он покупал только ту рыбу в садке, которая сильно бьется, т. е. в которой больше жизни. Достоинства мяса он узнавал по цвету, и т. д.".
Внешность наш герой имел довольно выдающуюся. Ф. Вигель писал: "Он поразил нас своей наружностью. Природа на голове его круто завила густые черные волосы; глаза его, вероятно от жары и пыли покрасневшие, показались налитыми кровью; почти же меланхолический взгляд его и самый тихий говор его настращенным моим товарищам казался смутным. Я же не понимаю, как не почувствовал ни малейшего страха, а напротив, сильное к нему влечение. Он пробыл с нами недолго, говорил самое обыкновенное, но самую простую речь вел так умно, что мне внутренне было жаль, что он едет от нас, а не с нами. Может быть, он сие заметил, потому что со мною был ласковее, чем с другими, и на дорогу подарил мне скляницу смородинового сиропа, уверяя, что, приближаясь к более обитаемым местам, в ней нужды не имеет".
С годами же его черты сделались еще более колоритны. Его двоюродный племянник, Лев Николаевич Толстой так вспоминал первую встречу со своим оригинальным дядюшкой: "Помню, он подъехал на почтовых в коляске, вошел к отцу в кабинет и потребовал, чтобы ему принесли особенный сухой французский хлеб; он другого не ел. В это время у брата Сергея болели зубы. Он спросил, что у него, и, узнав, сказал, что может прекратить боль магнетизмом. Он вошел в кабинет и запер за собою дверь. Через несколько минут он вышел оттуда с двумя батистовыми платками. Помню, на них была лиловая кайма узоров; он дал тетушке платки и сказал: "Этот, когда он наденет, пройдет боль, а этот, чтобы он спал". Помню его прекрасное лицо: бронзовое, бритое, с густыми белыми бакенбардами до углов рта и такие же белые курчавые волосы. Много бы хотелось рассказать про этого необыкновенного, преступного и привлекательного человека"
Самый прославленный русский писатель видимо гордился своим родственником.

* * *
Скончался этот невообразимый человек в 1846 году. А. А. Стахович написал: "Федор Иванович умер христианином. Я слышал, что священник, исповедовавший умирающего, говорил, что исповедь продолжалась очень долго, и редко он встречал такое раскаяние и такую веру в милосердие божие".
Его жена скончалась спустя пятнадцать лет. Ее зарезал повар. Собственный.
 
Подробнее об Арбате и его окрестностях - в историческом путеводителе "Арбат. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.