Теплые ряды

Здание Теплых рядов (улица Ильинка, 3) построено в 1865 году по проекту архитектора А. Никитина.
Так называемые Теплые (то есть, крытые и, более того, отапливаемые) торговые ряды, которые выходят на Ильинку и Ветошный переулок были выстроены в конце позапрошлого столетия тем же архитектором, который построил Верхние торговые ряды, нынешний ГУМ - А. Померанцевым. Кстати, при советской власти они так и назывались - Малый корпус ГУМа. Однако же, новейшая история Москвы распорядилась несколько иначе. ГУМ остался ГУМом, а его бывший Малый корпус - просто так.
Однако же, на самом деле, Теплые торговые ряды - это громадный комплекс, занимающий чуть ли не целиком квартал (а Померанцев всего-навсего поставил точку в этом затянувшемся строительстве). И включающий в себя не только помещения для торговли, но и множество других занятных и полезных составляющих. Например, Ильинский храм, стоящий здесь еще с шестнадцатого века, с тех времен, когда тут находился Ильинский монастырь (он, собственно, и дал название всей улице).
Тот же корпус, что выходит на Ильинку был построен архитектором Никитиным в 1865 году.
Ильинский храм построен был в 1519 году на деньги некого Клима Мужилы (правда, позднее его перестроили). Кем именно был этот человек, история до нас не донесла. Одно можно сказать наверняка - он был отнюдь не бедняком. Может быть, боярином, а может быть, купцом. А может быть, и не Мужилой вовсе. В те времена слова вообще не разделялись на цензурные и нецензурные, и вполне возможно, что его фамилия писалась не через "ж", а через "д".
Увы, сегодня это не установить.
Один из современников, И. Белоусов писал о рядах: "В них были сосредоточены торговли богатых фирм мануфактуристов, шелковых фабрикантов, золотых и серебряных изделий, меховщиков, а на самой Ильинке в небольших помещениях сидели менялы, операции которых, главным образом, состояли в размене купонов и серий с досрочно обрезанными купонами. Менялы были очень богатые люди и почти все скопцы".

* * *
А еще в Теплых рядах располагался знаменитый трактир Бубнова. Это заведение пользовалось странной славой. Владимир Гиляровский так описывал трактир: "Он занимал два этажа громадного дома и бельэтаж с анфиладой роскошно отделанных зал и уютных отдельных кабинетов. Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи-купцы, загулявшие вовсю, на целую неделю, а потом жаловавшиеся с похмелья:
- Ох, трудна жизнь купецкая: день с приятелем, два с покупателем, три дня так, а в воскресенье разрешение вина и елея и- к "Яру" велели...
К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и "Арсентьича", если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только не домой. На неделю разгул бывал. Много было таких загуливающих типов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только одно слово:
- Скольки?
Вынимает бумажник, платит и вдруг ни с того ни с сего схватит бутылку шампанского и - хлесть ее в зеркало. Шум. Грохот. Подбегает прислуга, буфетчик. А он хладнокровно вынимает бумажник и самым деловым тоном спрашивает:
- Скольки?
Платит, не торгуясь, и снова бьет...
А то еще один из замоскворецких, загуливавших только у Бубнова и не выходивших дня по два из кабинетов, раз приезжает ночью домой на лихаче с приятелем. Ему отворяют ворота - подъезд его дедовского дома был со двора, а двор был окружен высоким деревянным забором, а он орет:
- Не хочу в ворота, ломай забор! Не поеду!
Хозяйское слово крепко и кулак его тоже. Затворили ворота, сломали забор, и его степенство победоносно въехало во двор, и на другой день никакого раскаяния, купеческая удаль еще дальше разгулялась. Утром жена ему начинает выговор делать, а он на нее с кулаками:
- Кто здесь хозяин? Кто? Ежели я хочу как, так тому и быть!
- А вы бы, Макарий Паисиевич, в баньку сходили -помылись бы.
Полегчает...
- Желаю! Мыться!
- А я баньку велю истопить.
- Не хочу баню! Топи погреб!
И добился того, что в погребе стали печку ставить и на баню переделывать...
Но бубновский верх еще был приличен. Нижний же этаж нечто неподобное.
- Что у тебя рожа на боку и глаз не глядит?
- Да так вчера вышло...
- Аль в "дыру" попал?
- Угодил!
Нижняя половина трактира Бубнова другого названия и не имела: "дыра". Бубновская "дыра". Благодаря ей и верхнюю, чистую часть дома тоже называли "дыра". Под верхним трактиром огромный подземный подвал, куда ведет лестница больше чем в двадцать ступеней. Старинные своды невероятной толщины - и ни одного окна. Освещается газом. По сторонам деревянные каютки - это "каморки", полутемные и грязные. Посередине стол, над которым мерцает в табачном дыме газовый рожок. Вокруг стола четыре деревянных стула. В залах на столах такие же грязные скатерти. Такие же стулья.
Гостинодворское купечество, ищущее "за грош да пошире" или "пошире да за грош", начинает здесь гулянье свое с друзьями и такими же покупателями с десяти утра. Пьянство, гвалт и скандалы целый день до поздней ночи. Жарко от газа, душно от табаку и кухни. Песни, гогот, ругань. Приходится только пить и на ухо орать, так как за шумом разговаривать, сидя рядом, нельзя. Ругайся, как хочешь,- женщины сюда не допускались. И все лезет новый и новый народ.
И как не лезть, когда здесь все дешево: порции огромные, водка рубль бутылка, вина тоже от рубля бутылка, разные портвейны, мадеры, лиссабонские московской фабрикации, вплоть до ланинского двухрублевого шампанского, про которое тут же и песню пели:

От ланинского редерера
Трещит и пухнет голова...

Пили и ели потому, что дешево, и никогда полиция не заглянет, и скандалы кончаются тут же, а купцу главное, чтобы "сокровенно" было. Ни в одном трактире не было такого гвалта, как в бубновской "дыре". В "городе" более интересных трактиров не было, кроме разве явившегося впоследствии в подвалах Городских рядов "Мартьяныча", рекламировавшего вовсю и торговавшего на славу, повторяя собой во всех отношениях бубновскую "дыру".
Только здесь разгул увеличивался еще тем, что сюда допускался и женский элемент, чего в "дыре" не было".

* * *
Впрочем, и в самих рядах кипели страсти, и не шуточные. Вот, например, заметка из "Московского листка" от 1893 года: "10 февраля на Васильевской площади, против дома Маттейсон городовым Жуковым поднята вывеска, на которой было написано "Размен денег" и видны оттиски от бывших наклеенными на ней разных монет. Оказалось, что вывеску эту неизвестно кто стащил с дверей меняльной лавки московского купца М. Алексеева в Теплых рядах на Ильинке, и что на ней было наклеено 6 серебряных рублей, 6 полтинников, 6 четвертаков и один кредитный рубль".
В этой истории чудесно все. И наивность купца Алексеева, и изобретательность жулика (не стал прямо в рядах отковыривать деньги, похитил всю вывеску сразу), и усердность полиции, которая не смотря на очевидную бессмысленность, все же установила, откуда именно была украдена столь замечательная вывеска.
Кстати, Алексеев был своего рода отважный пионер. Дело в том, что поначалу московское купечество не жаловало Теплые ряды. Во-первых, там была довольно дорогая аренда лавочек. А во-вторых, смущал сам факт температуры как в жилых домах. Купец противился: "Это что же, я зимой что ли без шубы буду торговать? Да какой же я купец, когда без шубы? Кто же мне поверит-то?"
Но со временем все эти предрассудки были благополучно изжиты.
Кстати, Теплые торговые ряды вошли в художественную литературу. Именно здесь располагался амбар Лаптевых из повести Чехова "Три года": "Главные торговые операции производились в городских рядах, в помещении, которое называлось амбаром. Вход в амбар был со двора, где всегда было сумрачно, пахло рогожами и стучали копытами по асфальту ломовые лошади. Дверь, очень скромная на вид, обитая железом, вела со двора в комнату с побуревшими от сырости, исписанными углем стенами и освещенную узким окном с железною решеткой, затем налево была другая комната, побольше и почище, с чугунною печью и двумя столами, но тоже с острожным окном: это - контора, и уж отсюда узкая каменная лестница вела во второй этаж, где находилось главное помещение. Это была довольно большая комната, но, благодаря постоянным сумеркам, низкому потолку и тесноте от ящиков, тюков и снующих людей, она производила на свежего человека такое же невзрачное впечатление, как обе нижние. Наверху и также в конторе на полках лежал товар в кипах, пачках и бумажных коробках, в расположении его не было видно ни порядка, ни красоты и если бы там и сям из бумажных свертков сквозь дыры не выглядывали то пунцовые нити, то кисть, то конец бахромы, то сразу нельзя было бы догадаться, чем здесь торгуют. И при взгляде на эти помятые бумажные свертки и ко робки не верилось, что на таких пустяках выручают миллионы и что тут в амбаре каждый день бывают заняты делом пятьдесят человек, не считая покупателей".
Антон Павлович описывал амбар Гаврилова, с которым лично был знаком, и у которого его отец иной раз подрабатывал - в роли писца.
А при советской власти здесь расположилась штаб-квартира прокладки первых линий метрополитена. Одна из руководительниц строительства, Т. Федорова вспоминала: "Непривычно мне было первое время в большом кабинете на улице Куйбышева, 3 (при советской власти улица Ильинка с гордостью носила имя Куйбышева - АМ.). Правда, засиживаться здесь не приходилось. В шкафу наготове видавшие виды сапоги, привычные комбинезон и телогрейка и старая любимая шахтерская каска (еще с моей "Новослободской"). В любую минуту наденешь - и в забой".
Ритм жизни метростоевцев несколько отличался от дореволюционного купеческого ритма.