Среды Телешова

Последнее здание на внутренней стороне Покровского бульвара известно краеведам как дом Телешова. Его адрес - Покровский бульвар, 18/15. Центральная часть дома, формирующая угол Подколокольного переулка и бульвара, была построена в конце XVIII столетия. От тех времен остались стены и сводчатые потолки. Правда, во время оккупации 1812 года дом частично выгорел, но в скором времени был восстановлен. Тогда же семейство Карзинкиных, владевшее этим участком и этой недвижимостью, сделало во дворе двухэтажную каменную пристройку. Именно эта пристройка и сделалась впоследствии исторической.
Еще в середине XIX века Карзинкины организовывали так называемые литературно-музыкальные вечера. Скрипач В. Безекирский, нередко посещавший их, писал в своих воспоминаниях: "По роскоши и разнообразию вечера у Карзинкиных заслуживают особенного внимания. У него часто можно было встречать А. Н. Островского, иногда читавшего отрывки из своих произведений, и А. И. Дюбека, исключительно исполнявшего моцартовские квартеты".
А в 1913 году сюда въезжает писатель Н. Д. Телешов, удачно женившийся на одной из представительниц карзинскинской семьи - художницы Елене Андреевне Карзинкиной. Не будучи наделенным исключительным литературным даром, но неутомимый в общении, он прославился не стихами и прозой, а клубом "Среда", собиравшимся здесь же и объединявшим огромное количество ведущих деятелей искусств того времени. Андреев, Горький, Бунин, Шаляпин, Скиталец, Гиляровский, Аполлинарий Васнецов - всех невозможно перечислить.
Верховодил, кстати говоря, Шаляпин. Один из современников, допущенных на "Среды", некто А. Лесс писал в своих воспоминаниях: "Однажды вечером я мылся в ванной. Вдруг - телефонный звонок. Подбежал, мокрый, к телефону.
- К Карзинкину едет Федор Иванович! - сказал Андрей, волнуясь. - Приходи скорее!..
Александр Андреевич Карзинкин - родной брат жены Н. Д. Телешова - был крупным промышленником и меценатом искусства. Он жил с Телешовыми в одном доме: Телешовы - на первом этаже, а Карзинкин с женой - итальянской балериной Аделаидой Джури - на втором.
Я мгновенно выскочил из ванны, вытерся, оделся и помчался к Телешовым, благо было недалеко: мы жили на Чистых прудах, а Телешовы - на Покровском бульваре.
Было десять часов вечера, когда я прибежал к Телешовым, а ушел от них под утро.
Во время ужина Шаляпин сидел рядом со своим другом -знаменитым художником Ильей Остроуховым. Мы с Андреем, не спуская глаз, смотрели на Шаляпина, взволнованные близостью того, кого боготворили.
Остроухов делал замечания Шаляпину по поводу исполнения им роли Олоферна.
- У тебя, Федор, слишком быстро происходит опьянение Олоферна, - говорил Остроухов. - Понимаешь, я не могу это объяснить, но мне кажется, ты уж больно торопишься... Так не бывает...
Шаляпин внимательно слушал и не обижался.
После ужина все перебрались в кабинет Александра Андреевича. Шаляпин рисовал автошаржи (делал он их быстро и блестяще), а мы с Андреем забирали его рисунки - листок за листком - и прятали их. У меня сохранилось несколько рисунков Шаляпина, добытых в тот вечер. Потом взрослые перешли в бильярдную: Шаляпин играл на бильярде, а мы по-прежнему с благоговением смотрели на него, следя за каждым его движением.
Уезжал Шаляпин в пятом часу. Карзинкин на прощанье подарил ему бутылку какого-то очень дорогого рома. Шаляпин молча принял подарок и быстро сунул его в карман шубы.
Наступало утро. Я волновался: как он будет сегодня петь после бессонной ночи Вечером я пошел в театр Зимина, где должен был выступать Шаляпин. Замечу кстати, что никогда нельзя было знать наверняка: будет он петь или нет? И не случайно в день спектакля с участием Шаляпина волновались все: начиная от директора и кончая капельдинерами, не говоря уже о меломанах.
Мои опасения оправдались: за час до начала оперы Шаляпин позвонил, сказал, что болен и петь не может.
И вот тогда я понял, что актеру перед спектаклем не следует ложиться спать в пятом часу утра.
Даже такому, как Шаляпин".
По сути же, Федор Иванович пожертвовал выступлением в театре (за которое, конечно, получил бы немалый гонорар) вечеринкой у Телешовых-Карзинкиных, где "гонорар" составил пресловутую бутылку рома.
А как-то раз тут музицировали Шаляпин и Рахманинов. Телешов писал: "Меня внезапно известили, что сегодня вечером у меня будут гости, и много гостей: приехал в Москву Горький, обещал приехать Шаляпин, будут петербуржцы и многие товарищи, которые все уже извещены и приедут непременно. Действительно, к вечеру собралось немало народу. А Шаляпин, как только вошел, сейчас же заявил нам шутливо:
- Братцы! Петь до смерти хочется
Он тут же позвонил по телефону и вызвал Сергея Васильевича Рахманинова, и ему тоже сказал:
- Сережа! Возьми скорее лихача и скачи на "Среду". Петь до смерти хочется. Будем петь всю ночь!
Рахманинов вскоре приехал. Шаляпин не дал ему даже чаю напиться. Усадил за пианино - и началось нечто удивительное. Это было в самый разгар шаляпинской славы и силы. Он был в необычайном ударе и пел действительно без конца. Никаких чтений в этот вечер не было, да и быть не могло. На него нашло вдохновение. Никогда и нигде не был он так обаятелен и прекрасен, как в этот вечер. Даже сам несколько раз говорил нам:
- Сегодня здесь меня послушайте, а не в театре!
Шаляпин поджигал Рахманинова, а Рахманинов задорил Шаляпина. И эти два великана, увлекая один другого, буквально творили чудеса. Это было уже не пение и не музыка в общепринятом значении - это был какой-то припадок вдохновения двух крупнейших артистов.
Рахманинов был тоже в это время выдающимся и любимым композитором. С молодых лет одобряемый Чайковским и много воспринявший от общения с Римским-Корсаковым, он считал, что в период дружбы и близости с Шаляпиным пережиты им самые сильные, глубокие и тонкие художественные впечатления, принесшие ему огромную пользу.
Как сейчас вижу эту большую комнату, освещенную только одной висячей лампой над столом, за которым сидят наши товарищи и все глядят в одну сторону, туда, где за пианино видна черная спина Рахманинова и его гладкий стриженый затылок. Локти его быстро двигаются, тонкие длинные пальцы ударяют по клавишам. А у стены, лицом к нам, - высокая стройная фигура Шаляпина. Он в высоких сапогах и в легкой черной поддевке поверх белой русской рубашки. Одной рукой слегка облокотился на пианино...
Рахманинов умел прекрасно импровизировать, и когда Шаляпин отдыхал, он продолжал свои чудесные экспромты, а когда отдыхал Рахманинов, Шаляпин садился сам за клавиатуру и начинал петь русские народные песни. А затем они вновь соединялись, и необыкновенный концерт продолжался далеко за полночь. Тут были и самые знаменитые арии, и отрывки из опер, прославившие имя Шаляпина, и лирические романсы, и музыкальные шутки, и вдохновенная увлекательная "Марсельеза""
Некоторые традиции кружка сегодня кажутся наивными и детскими. В частности, здесь присваивали друг другу клички, связанные с популярными московскими объектами. Сам Телешов об этом вспоминал: "Прозвища давались только своим постоянным товарищам, и выбирать эти прозвища дозволялось только из действительных тогдашних названий московских улиц, площадей и переулков. Это называлось у нас "давать адреса". Делалось это открыто, то есть от прозванного не скрывался его "адрес", а объявлялся во всеуслышание и никогда "за спиной".
Например, Н. Н. Златовратскому дан был сначала такой адрес: "Старые Триумфальные ворота", но потом переменили на "Патриаршие пруды"; редактору "Русской мысли" В. А. Гольцеву дали адрес: "Девичье поле", но после изменили на "Бабий городок"; Н. И. Тимковский назывался "Зацепа"; театральный критик С. С. Голоушев - "Брехов переулок"; Е. П. Гославский - за обычное безмолвие во время споров - "Большая Молчановка", а другой товарищ, Л. А. Хитрово, наоборот за пристрастие к речам - "Самотека"; Горький за своих босяков и героев "Дна" получил адрес знаменитой московской площади "Хитровка", покрытой ночлежками и притонами; Шаляпин был "Разгуляй". Старший Бунин - Юлий, работавший всю жизнь по редакциям, был "Старо-Газетный переулок"; младший - Иван Бунин, отчасти за свою худобу, отчасти за острословие, от которого иным приходилось солоно, назывался "Живодерка", а кроткий Белоусов - "Пречистенка"; А. С. Серафимович за свою лысину получил адрес "Кудрино"; В. В. Вересаев - за нерушимость взглядов - "Каменный мост"; Чириков - за высокий лоб - "Лобное место"; А. И. Куприн - за пристрастие к лошадям и цирку - "Конная площадь", а только что начавшему тогда Л. Н. Андрееву дали адрес "Большой Ново-Проектированный переулок", но его это не удовлетворило, и он просил дать ему возможность переменить адрес, или, как у нас называлось, "переехать" в другое место, хоть на "Ваганьково кладбище".
- Мало ли я вам про покойников писал, - говорил, бывало, Андреев. - У меня что ни рассказ, то два-три покойника. Дайте мне адрес «Ваганьково». Я, кажется, заслужил.
Не сразу, но просьбу его все-таки уважили, и он успокоился".
В то время, однако же, градус иронии в обществе был значительно ниже, и даже такие невинные, инфантильные игрища воспринимались как шалость. Телешов писал: "Над этими адресами хохотал и потешался А. П. Чехов, когда однажды в его ялтинском кабинете мы рассказывали о них.
- А меня как прозвали? - с интересом спрашивал Антон Павлович, готовясь смеяться над собственным "адресом".
- Вас не тронули, вы без адреса.
- Ну, это нехорошо, это жалко, - разочарованно говорил он. - Это очень досадно. Приедете в Москву, непременно прозовите меня. Только без всяких церемоний. Чем смешнее, тем лучше. И напишите мне - как. Доставите удовольствие".
А случались на "Средах" и авторы, совсем не известные широкому кругу, но от того не менее интересные как личности. Об одном из таковых, Николае Ивановиче Тимковском, писал Викентий Вересаев: "В кружке "Среда" Николай Иванович был одним из немногих, толкавших кружок на политические выступления. Но фальши не выносил и иногда как будто впадал с самим собою в противоречие. Был юбилей Короленко. "Среда", вообще по-московски падкая на всякого рода юбилеи и торжества, конечно, долгом своим почла откликнуться на юбилей адресом. Николай Иванович решительно восстал против. Было непонятно. Все изумились. А он, покашливая, говорил сурово:
- Что "Среде" до того главного, чем горит Короленко? Искренно она может восхвалять только его художественные заслуги, а Короленко нужно чествовать не только за это.
Мы написали хороший, задушевный адрес. Он кончался двустишием, которое Короленко приводит в одном из своих рассказов:

На святой Руси петухи поют,
Скоро будет день на святой Руси.

Николай Иванович отказался подписать адрес.
- Какое "Среде" дело до того, поют ли на Руси петухи и скоро ли будет на ней день?
Это уже было несправедливо по отношению к товарищам: конечно, им это не было совсем уж безразлично. Все, посмеиваясь, переглядывались и пожимали плечами. Николай Иванович сидел, нахохлившись, и поглядывал с угрюмым вызовом.
Когда, проездом через Москву, "Среду" посещали Чехов, Короленко или Горький, они, естественно, становились центром общего внимания, к ним льнули, почтительно замолкали, как только они открывали рот, за ужином поднимали за них тосты. Хозяйка металась с глазами, ошалевшими от подобострастного восторга. Николай Иванович держался в стороне и поглядывал с насмешкой. Становилось в душе немножко совестно за то идолопоклонство, которое проявляла "Среда" в отношении к своим знатным гостям.
Критик он был требовательный и читаемые в кружке произведения разбирал строго. Особенно доставалось от него Леониду Андрееву. Он нападал на него за отсутствие простоты и подогретую искусственность тона.
- Я не верю тому, что вы это переживаете так, как пишете.
Сам, однако, своих произведений в кружке никогда не читал".
Тот же Викентий Викентьевич описывал еще одного самобытного посетителя "Среды", Федора Алексеевича Холщевникова: "Существовал в Москве литературный кружок "Среда"… Был он довольно замкнут, требования к вновь поступавшим членам предъявлялись строгие, и попасть в него было нелегко. Однако Федор Алексеевич каким-то образом попал, хотя двух мнений об его творчестве быть не могло. "Талантливый читатель" - убийственно назвал его Андрей Белый и этим вполне его исчерпал.
На собраниях "Среды" Федор Алексеевич должен был испытывать великие муки. Кругом были люди, имена которых повторялись всеми, за которыми бегали редакторы журналов и издатели альманахов, на которых заглядывались восторженные девушки, чьи портреты на открытках продавались всюду.
Однажды на "Среде" моя жена спросила Холщевникова, сколько ему лет. Он страдальчески вспыхнул и ответил со стыдом:
- Мне уже двадцать восемь лет, а я еще не знаменит.
Он бегал за всякой популярной формой, бегал за темами, которыми бы можно было пленить читателя.
Как-то за ужином на "Среде" я рассказывал Леониду Андрееву о своих впечатлениях от поездки в "Бережки" - санаторий для нервнобольных под Подольском. Там второй месяц лечилась моя жена. Просторный барский дом с террасой. Большой парк, февральски мягкая снежная тишина. Сидят в лонгшезах на террасе с заколоченною в дом дверью или медленно бродят по аллеям люди с темными лицами. Разговоры. Всех интересуют только болезни, свои и чужие.
- У меня сегодня желудок подействовал без клизмы.
- Как вы спали?
- У Зины Машуриной ночью опять был истерический припадок.
- Очень она уж распускается. Выдрать бы ее розгой, все бы прошло!
- Сосновые ванны положительно оказывают на меня благотворное действие.
Крохотные, вершковые интересы. А вдали с глухим грохотом проносятся поезда, люди куда-то спешат, действуют, где-то кипит и клокочет огромная жизнь. Но для здешних действительны не позорные поражения, которые мы терпим в Маньчжурии от японцев, не нарастающее у нас революционное движение, не еврейские погромы, устраиваемые министром Плеве,- а дерзости, которые наговорил врачу больной студент Дудин, и притворная попытка к самоубийству баронессы Муффель. Призрачные радости, призрачные горести, рождаемые болезнью. Жутко фантастическая жизнь, совершенно заслоняющая большую подлинную жизнь.
Вижу - из-за плеча Андреева, наклонившись над своей тарелкой, слушает Федор Алексеевич. Остренькое лицо полно жадного, вороватого любопытства. Выражение его лица меня удивило.
Когда через неделю я приехал к жене в санаторий, она мне сказала:
- Ты знаешь, сюда приезжал Федор Алексеевич, этот горбатый, из "Среды" вашей. Прожил пять дней, вчера только уехал.
А через четыре месяца в журнале появился рассказ Федора Холщевникова на ту тему, которую я рассказывал Андрееву, с фотографическим описанием санатория "Бережки"".
Можно сказать, что автор этих мемуаров победил в своеобразном состязании.
Николай Дмитриевич жил здесь вплоть до самой смерти, настигшей его в 1957 году.