И смех, и грех 

Одно из главных преимуществ театральной сцены перед киноэкраном - непредсказуемость действия. Каждый спектакль не похож на другой. Не в последнюю очередь благодаря многочисленным курьезам, случавшимся по ту сторону рампы.

В частности, в уже упоминавшемся дачном театре в подмосковном Богородском как-то ставили драму "Иудушка". Среди прочих в спектакле играл знаменитый Василий Далматов. По ходу действия он должен был покончить жизнь самоубийством - выстрелить в себя.

Драматичным, многократно отработанным движением руки он выхватил из кармана пистолет, приставил его к голове и нажал на курок. Пистолет тихо клацнул. Осечка. Он еще раз нажал - и вторая осечка. Тогда он швырнул оружие на сцену и воскликнул: "Нож мне! Сию же минуту нож, мерзавцы!" Кто-то швырнул ему кухонный нож, который актер и всадил себе в грудь, да так глубоко, что его пришлось со сцены уносить. Но, к счастью, рана оказалась не смертельной.

Гораздо меньше повезло статисту из московского Никитского театра. Газеты сообщали: "5-го февраля в 6 час. вечера, в никитском театре статист Красавцев, фехтуя за кулисами со своим товарищем Зубковым, нечаянно ранил его. Зубков упал, обливаясь кровью, и вскоре умер".


* * *

Театралы любят пересказывать историю, случившуюся в московском Малом театре с актрисой Марией Ермоловой. Она играла вместе с молодым, неопытным актером. Тот, ясное дело перенервничал - еще бы, выступать в паре с живой легендой. По ходу действия он должен был сообщить о том, что муж ермоловской героини случайно погиб на охоте - войти на сцену и сказать: "Ваш муж пал!". Но совершенно неожиданно - в первую очередь для себя самого - актер выпалил: "Вах мух - пах!"

Ермолова должна была ответить: "Мой муж пал? Ах!" И грохнуться в обморок. Но живые рефлексы великой актрисы оказались сильнее заученной роли. Она - так же неожиданно для себя - воскликнула: "Мах мух пах? Ах!"

Обморок. Занавес. И нескончаемый, громовой хохот зала.

И еще одна курьезная история случилась в Малом во время празднования девяностолетия актрисы Александры Яблочкиной. Она сидела в кресле в середине сцены и принимала поздравления. И вот очередной не знавший меры комплиментщик завел свою бесконечную пластинку - дескать, вы прекрасна, вы чаруете, и прочая, и прочая, и прочая.

В конце концов Яблочкина не выдержала: "Ну как может чаровать женщина, которой исполнилось семьдесят лет!"

Зал грохнул.

Кстати, после той истории Александра Александровна прожила еще семь лет.


* * *

К курьезам можно отнести также историю, случившуюся с мхатовцами. Правда, тогда всем было очень даже не смешно. Зато потом - вспоминали с улыбкой.

"Король репортеров", сам увлеченный театрал Владимир Гиляровский устроил всему коллективу экскурсию на Хитров рынок. Затея была, в общем-то, не праздная - театр готовил пьесу Горького "На дне", и всем хотелось ближе ознакомиться с реалиями "городского дна". Константин Станиславский писал: "Под предводительством писателя Гиляровского, изучавшего жизнь босяков, был устроен обход Хитрова рынка... В описываемую ночь, после совершения большой кражи, Хитров рынок был объявлен тамошними тайными властями, так сказать, на военном положении. Поэтому было трудно посторонним лицам достать пропуск в некоторые ночлежные дома. В разных местах стояли наряды вооруженных людей. Надо было проходить мимо них. Они нас неоднократно окликали, спрашивали пропуска. В одном месте пришлось даже идти крадучись, чтобы "кто-то, сохрани бог, не услышал!" Когда прошли линию заграждений, стало легче. Там уже мы свободно осматривали большие дортуары с бесконечными нарами, на которых лежало много усталых людей - женщин и мужчин, похожих на трупы. В самом центре большой ночлежки находился тамошний университет с босяцкой интеллигенцией. Это был мозг Хитрова рынка, состоявший из грамотных людей, занимавшихся перепиской ролей для актеров и для театра. Они ютились в небольшой комнате и показались нам милыми, приветливыми и гостеприимными людьми. Особенно один из них пленил нас своей красотой, образованием, воспитанностью, даже светскостью, изящными руками и тонким профилем. Он прекрасно говорил почти на всех языках, так как прежде был конногвардейцем...

Все эти милые ночлежники приняли нас, как старых друзей, так как хорошо знали нас по театру и ролям, которые переписывали для нас. Мы выставили на стол закуску, то есть водку с колбасой, и начался пир. Когда мы объяснили им цель нашего прихода, заключающуюся в изучении жизни бывших людей для пьесы Горького, босяки растрогались до слез...

Особенно один из ночлежников вспоминал былое. От прежней жизни или в память о ней у него сохранился плохонький рисунок, вырезанный из какого-то иллюстрированного журнала: на нем был нарисован старик отец, в театральной позе, показывающий сыну вексель. Рядом стоит и плачет мать, а сконфуженный сын, прекрасный молодой человек, замер в неподвижной позе, опустив глаза от стыда и горя. По-видимому, трагедия заключалась в подделке векселя. Художник Симов не одобрил рисунка. Боже! Что тогда поднялось! Словно взболтнули эти живые сосуды, переполненные алкоголем, и он бросился им в голову... Они побагровели, перестали владеть собой и озверели. Посыпались ругательства, схватили - кто бутылку, кто табурет, замахнулись, ринулись на Симова... Одна секунда и он не уцелел бы. Но тут бывший с нами Гиляровский крикнул громоподобным голосом пятиэтажную ругань, ошеломив сложностью ее конструкции не только нас, но и самих ночлежников. Они остолбенели от неожиданности, восторга и эстетического удовлетворения. Настроение сразу изменилось. Начался бешеный смех, аплодисменты, овации, поздравления и благодарности за гениальное ругательство, которое спасло нас от смерти или увечья".


* * *

Известный актер А. Остужев своим псевдонимом обязан был также курьезу. Настоящая его фамилия была Пожаров и, когда он дебютировал в театре Корша, зрители пришли в восторг. "Пожаров! Пожаров!" - кричали они.

Кому-то на галерке послышалось "Пожар!" Люди вскочили, в панике бросились вниз, началась давка. Только чудом обощлось без жертв.

На следующий день Корш вызывал к себе дебютанта и категорически потребовал, чтобы он взял псевдоним. Так в театральном мире появился актер Александр Алексеевич Остужев - как антоним к фамилии Пожаров. Менять - так уж менять.

Зато пожар, действительно случившийся в театре города Воронежа был встречен зрителями благосклонно. Шел спектакль под названием "Разрушение Помпеи". Декорации довольно убедительно показывали и античный город, и вулкан Везувий. В момент извержения вулкана подожгли специальный безопасный бутафорский взрывпакет. Сделать это поручили новенькому и неискушенному рабочему сцены. Ранее он не имел дела с театральной бутафорией, и, когда тот пакет взорвался, от неожиданности упал на пол, сорвав в падении скверно подвешенную холщевую кулису. Кулиса упала прямиком на пакет и, разумеется, загорелась, К счастью, рядом оказался бывалый человек, помощник режиссера. Кулису быстро потушили. Запах же при этом был такой, что зрители пришли в крайний восторг. Еще бы - устроители спектакля, по их мнению, позаботились не только о дыме и звуке, но еще и о запахе, создав тем самым полную иллюзию исторического извержения.

А вот газетная заметка, опубликованная в 1908 году в газете "Русское слово": "Ростов-на-Дону. В день открытия нахичеванского городского театра двое неизвестных пытались поджечь его. Огонь своевременно успели потушить. Один арестован".

Здесь, что называется, без комментариев.


* * *

Вот еще один курьез, также случившийся у Корша, описывал Юрий Бахрушин, сын создателя московского Театрального музея: "Во время масленицы актеры у Корша обыкновенно приходят с утра в театр и уже не уходят до ночи. Вот во время одного утренника захотелось актерам поесть блинов. Послали уборщицу в ближайший трактир. Она раздобыла блинов и идет по сцене с судком, а занавес поднялся. Помощник режиссера показывает ей, чтобы она шла обратно, а та ничего не понимает и идет прямо в бутафорскую реку. Тогда режиссер, пренебрегая всем, кричит: "Куда? Куда? Вода! Вода!" Уборщица обалдела, поставила судок на пол и задрала юбку".


* * *

Случалось разное: "В петербургском театре миниатюр во время преставления произошел третьего дня следующий курьез.

Актер, игравший в "Бригадирше" влюбленного поэта Сидоренко, наступил на платье бригадирше Оффельбецкой. Бригадирша споткнулась о свое собственное платье, упала и пластом растянулась на сцене в невероятной позе.

В театре произошло что-то невероятное.

Артисты начали хохотать и не могли продолжать играть.

У дирижера от хохота из рук выпала палочка, а оркестр заиграл что-то невероятное.

Получилась невероятная какофония.

Занавес опустился буквально под рев публики, которая осталась очень довольна этим веселым спектаклем".


* * *

Нередко актеров подводил реквизит. Вот, к примеру, заметка из московской "Вечерней газеты": "На последнем представлении "За океаном" у Корша произошел забавный случай.

Револьвер не выстрелил в последнем акте - дал осечку.

За кулисами дал выстрел бутафор, но смешно вышло, что от одного выстрела повалились и г-жа Аренцвари, и г. Щепановский, стоявшие в противоположных углах".

А вот еще одна история, связанная с реквизитом. Правда, это не столько курьез, сколько шутка. Актер тамбовского театра Василий Григорьевич Григорьев, когда давал указания реквизитору Гольдбергу был сильно навеселе. И помимо тех вещей, которые были действительно необходимы, упомянул дюжину белых кошек. И, разумеется, о своей шутке забыл.

Спустя три дня к нему приходит Гольдберг с большим мешком:

- Василий Григорьевич, чисто белых только девять, остальные с пятнышками.

- Что такое?

- Кошки. Во всем Тамбове только девять чисто белых оказалось. Да и то двух кошек у просвирни взял, по рублю залогу оставил.

Мешок был торжественно развязан. Кошки с громким мяуканьем бросились на сцену. Зрители заливаются хохотом, какая-то актриса падает посреди сцены в обморок, через нее прыгают белые кошки, некоторые с пятнышками.

Отловить удалось семерых. Пятеро успешно прятались, а потом прижились при театре.

Аналогичная история произошла в 1908 году в Москве, в Большом театре. Во время представления оперы "Пиковая дама" в пустующей в тот вечер ложе управляющего откуда-то появилась огромная кошка и принялась громко мяукать, видимо, подражая профессиональным певцам. Публика, естественно, захохотала. Капельдинеры пытались поймать кошку. Та, однако, не далась и стала перескакивать из одной ложи в другую, вконец перепуганная и оттого перекрикивающая оркестр. Кошку в конце концов поймали, но спектакль был сорван.

А вот в Одессе все было всерьез. Там в спектакле "Царь Дмитрий и царевна Ксения" самозванец должен был выезжать на белой лошади. На протяжении недели реквизиторы, антрепренер и режиссер под руководством владельца театра искали по городу белую лошадь. И безрезультатно. Пришлось довольствоваться серовато-белой, взятой напрокат в местном военном манеже. Благо в 1912 году парикмахерские технологии уже были достаточно развиты - лошадь покрасили.

Пятью годами раньше один зритель упрекнул администрацию Александринки в том, что спектакле по пьесе Сергея Найденова "Стены" нет кошек. Там по сценарию у одной героини - у Ольги Ивановны - в двух комнатах двадцать кошек живет. А на сцене их нет.

- У Станиславского наверно по крыше ходили бы кошки, - обиженно заявил зритель.

Театральный критик, подписавшийся псевдонимом "Петербургский обозреватель", не менее обиженно заявил на сей счет: "Если в Александринском театре нет кошек, то зато в крысах ощущается даже избыток. В курилке они то и дело шмыгают по ногам театралов".

А на афише театра в Царицыне (нынешний Волгоград) значилось, что во втором ате оперы "Демон" "выступит настоящий верблюд".

Публика охотно шла в театр на верблюда.


* * *

Главной причиной большинства сценических курьезов была, естественно, актерская самоотверженность, сосредоточенность на исполнении роли. Ничего иного в тот момент для настоящего артиста не существовало. Однажды, например, актер Григорьев, боксируя на сцене в пьесе "Кин" с известным актером Василием Каратыгиным, получил от знаменитости такой удар по физиономии, что у него из носа - прямо там, на сцене - пошла кровь.

- Василий Андреевич, смотрите, как вы неосторожны, - сказал он в антракте, прижимая к лицу окровавленный платок, - Вы так хватили меня, что из носу кровь пошла.

Но Коротыгин не стал извиняться. А лишь заметил:

- Что-же делать? Я на сцене за себя не отвечаю. Будьте вы осторожны и сторонитесь от меня. Не то еще и хуже будет!


* * *

Отдельная тема - собаки на сцене. Довольно часто в пьесе "Старый Гейдельберг" Вильгельма Майер-Ферстера, в которой была занята свора охотничьих собак, актеров вообще нельзя было расслышать - их реплики перекрывал собачий лай.

А в "Хижине дяди Тома", где был занят знаменитый В. Давыдов вместе со своей собакой, пес, узнав знакомого суфлера в будке, подбежал к нему, начал вилять хвостом и всячески играться. Суфлер стал отгонять собаку книгой, бывшей у него в руках, чем еще больше раззадорил пса. И в результате получился тот переполох, которого обыкновенно так боятся режиссеры и актеры и, напротив, очень любят зрители.


* * *

Случалось, впрочем, и такое: "Публика всегда относится с насмешкой к актерам, изображающим аристократов.

На днях один актер играл роль барона.

- Хорош барон! Ему бы лакеев играть, - выругался какой-то сердитый зритель.

Между тем, этот актер носит и в жизни баронский титул".

Такой же случай был с покойным П. Д. Ленским (князем Оболенским), про которого один провинциальный рецензент написал, что тот должно быть никогда в жизни не видел аристократов".

Театральные подмостки вводили в отношения между людьми полнейшую неразбериху.


* * *

Трогательную историю со сценическим фраком поведал читателям обозреватель "Московской газеты" в 1909 году: "Харьковский актер Вересанов, играющий в Харькове у Синельникова героя пьесы "Хорошо сшитый фрак" прислал на имя портного Д. в Москве, шившего ему фрак, такое письмо:

Посылая Вам деньги в уплату, не могу не поделиться моим удовольствием по поводу того, что, играя в данную минуту центральную роль в пьесе "Хорошо сшитый фрак" во фраке Вашей работы, я получаю массу комплиментов и восторгов по поводу моего фрака, который по пьесе должен быть безукоризнен; во фраке вся соль пьесы. Все актеры, все знакомые из публики говорят: "а действительно фрак у Вас великолепен; где, у кого заказывали?" и пр. в этом роде - Я, конечно, с гордостью указываю Вашу фирму.

Искренно благодарный и уважающий Вас Вересанов".

В конце обозреватель делает свой вывод: "Письмо, во всяком случае делающее честь откровенности автора. Нe все так скромны!"

Портному же можно лишь позавидовать. Не каждому дается счастье получить такую эффективную рекламную компанию, при этом не только не заплатить за нее, а еще и деньги получить с рекламщика.


* * *

А вот довольно характерная газетная заметка, опубликованная в газете "Руль" в 1910 году: "Актеры и актрисы помешаны теперь на "Шантеклере". Актриса, взявшая на себя главную роль в пьесе Ростана, целый день в номер гостиницы кричит – ко-ко-ко! - стараясь подражать курице. Лакей с сожалением качает головой и на расспросы показывает на лоб: дескать барыня, того...

- От бюры. - поясняет он.

Старый актер, готовясь к роли пса, вдруг в разговоре начинает лаять по-собачьи. На репетициях «Шантеклера» (репетируют теперь пьесу для поездки) происходят такие сценки:

- Прыгайте, - кричит режиссер, - ведь вы же жаба, не ходите, а прыгайте.

- Не могу прыгать, - отвечает старая артистка, - я человек, да у меня, кроме того, порок сердца...

Многие артисты отказываются от участия в "Шантеклере", находя, что играть петухов и кур ниже их достоинства".

Пьеса Эдмона Ростана "Шантаклер" была в те времена невероятно популярна. Главная роль принадлежала петуху по кличке Шантаклер - героя разных народных европейских эпосов, тянущихся со средних веков. Он был символом радости, символом утра, побеждающего ночь - как в эпосах, так и в ростановской пьесе. Другие же животные олицетворяли тьму и косность.

В числе действующих лиц - дрозд, дятел, соловей, павлин, почтовый голубь, филин - множество различных птиц. Пес и жаба - естественно, вымысел корреспондента. Но факт, что далеко не каждый был сторонником новаторства в театре - как среди актеров, так и среди газетных театральных критиков.


* * *

А еще курьезы порождала одна довольно странная традиция, бытовавшая в Москве и некоторых других крупных российских городах. Время от времени в театрах в качестве статистов использовали огнеборцев из местной пожарной команды. Все равно им, в ожидании очередного возгорания, заняться было абсолютно нечем. Тут же и театру польза и пожарным развлечение. На каких именно условиях сходилось руководство театра и господин брандмейстер, к сожалению, останется тайной. Надо полагать, решалось все это, что называется, к взаимному удовольствию. В любом случае, рядовым огнеборцам ничего от этого удовольствия не перепадало - все оно оставалось в огромном кармане брандмейстера.

А истории случались презабавные. Одну из них описывал Владимир Гиляровский: "В Петровском парке… было два театра: огромный деревянный Петровский, бывший казенный, где по временам, с разрешения Арапова, по праздникам играла труппа А. А. Рассказова, и летний театр Немецкого клуба на другом конце парка, на дачах Киргофа.

В одно из воскресений у Рассказова идет "Хижина дяди Тома", а в саду Немецкого клуба - какая-то мелодрама с чертями.

У Петровского театра стояли пожарные дроги с баграми, запряженные светло-золотистыми конями Сущевской части.

А у Немецкого клуба - четверки пегих битюгов Тверской части. Восемь часов. Собирается публика. Артисты одеты. Пожарные в Петровском театре сидят на заднем дворе в тиковых полосатых куртках, загримированные неграми: лица, шеи и руки вычернены, как сапоги.

Оркестр уже заиграл увертюру, как вдруг из Немецкого клуба примчался верховой - и прямо к брандмейстеру Сущевской части Корыто, который, как начальство, в мундире и каске, сидел у входа в театр. Верховой сунул ему повестку, такую же, какую минуту назад передал брандмейстеру Тверской части.

Выскочил Корыто - и к пожарным:

- Ребята! Сбор частей! Пожар на Никольской! Вали, кто в чем есть, живо!

И Тверская часть уже несется по аллеям парка и далее по Петровскому шоссе среди клубов пыли.

Впереди мчится весь красный, с красным хвостом и красными руками, в блестящем шлеме верховой на бешеном огромном пегом коне... А сзади - дроги с баграми, на дрогах -- красные черти...

Публика, метнувшаяся с дорожек парка, еще не успела прийти в себя, как видит: на золотом коне несется черный дьявол с пылающим факелом и за ним - длинные дроги с черными дьяволами в медных шлемах... Черные дьяволы еще больше напугали народ... Грохот, пламя, дым...

Бешено грохочут по Тверской один за другим дьявольские поезда мимо генерал-губернаторского дома, мимо Тверской части, на которой развевается красный флаг - сбор всех частей.

Сзади пожарных, стоя в пролетке и одной рукой держась за плечо кучера, лихо несется по Тверской полковник Арапов на своей паре и не может догнать пожарных...

А на Ильинке красные и черные черти уже лазят по крыше, среди багрового дыма и языков пламени".


* * *

Кстати, у всех - без исключения провинциальных театров имелось одно качество весьма курьезного характера. Эту их особенность прекрасно описал Иван Аксаков: "На днях на здешнем театре давали "Ревизора". Я отправился смотреть. И актерам и зрителям до такой степени было смешно видеть на сцене все те лица, которые сидят тут же, в креслах (например, городничий, судья, уездный учитель и т. д.), что актеры не выдерживали и хохотали сами вовсе не у места, а потому и играли плохо, исключая Осипа. А зрители хоть и смеялись - да ведь все свои! Всякий друг про друга знает, что он берет и считает это дело весьма естественным".

А "Петроградская газета" специально для провинциальных лицедеев публиковала издевательские правила - "Как надо одеваться актерам на сцене)

При фраке нельзя носить цветных и пестрых галстухов, а равно и при смокинге. Черный галстух при фраке носят

заграницей на похоронах, а у нас выделяются ими метрдотели.

Желтые ботинки при фраке и смокинге недостаточно приличны.

Белый жилет должен быть белым, а не грязным.

Одной перчатки недостаточно для светского кавалера.

Лаковые ботинки лучшая принадлежность туалета в салоне.

Цилиндр должен блестеть.

Изображая парижанина, рекомендуется надевать на ботинки гамаши.

Лорды не носят дома длинных халатов, даже и персидских.

Сюртук обязательно должен быть сшит по мерке. Чужой сюртук не может сидеть аристократически.

Смокинг не должен быть короче жилетки".

Но провинциальные актеры не обижались на насмешников. Они служили Мельпомене. Это было главное.


* * *

Но не с одними лишь актерами связаны были театральные курьезы. Случалось, поводы для пересудов давали зрители. Однажды, например, во время представления в Большом театре один, сидевшей в ложе, пришел в такой экстаз, что, аплодируя, свалился вниз, в партер, в кресло одной и зрительниц. Дамочке, ясное дело, пришлось бы не сладко, но к счастью для нее, она была увлечена не меньше этого студента и тоже вскочила со своего места.

В результате пострадал один лишь выпавший. Зато всерьез. Газеты сообщали: "На правой стороне лица страдальца под глазом к подбородку видна была разорванная рана, носовая часть сильно повреждена, на поясничной области с правой стороны виден больших размеров кровоподтек; опасаются, не поврежден ли позвоночный столб".

Впрочем, случалось, что незапланированное вмешательство публики шло только на пользу. В частности, в севастопольском народном театре во время показа пьесы "Трильби" зрители возмутились скверной игрой исполнителя главной роли и потребовали, чтобы его заменили более подходящей кандидатурой. И последние два акта в пьесе действительно играл другой актер.


* * *

Не обходилось без политики. В 1906 году в Большом театре во время оперы "Жизнь за царя" некий воспитанник восьмого класса первой классической гимназии демонстративно продолжал сидеть при звуках государственного гимна. За это он был исключен из гимназии, сохранив, впрочем, право сдать экзамены экстерном.

В другой раз учащийся уже четвертой гимназии при исполнении гимна стал шикать. Полиция принялась составлять протокол, но за гимназиста неожиданно заступился его воспитатель, заявив, что никакого преступления здесь нет. После чего протокол был составлен и на воспитателя тоже.

Воспитанник духовной семинарии во время гимна принялся кричать "Довольно!". Полицейский протокол и исключение.

В провинциальном Ельце в четвертом действии ибсеновской пьесы "Доктор Штокман" во время речи главного героя, обличающей местные власти, раздались аплодисменты. Присутствовавший на спектакле полицейский стал кричать на публику, от чего аплодисменты перешли в овацию. Тогда в театр ввели наряд городовых, а вслед за ними так называемых полицейских стражников с обнаженными шашками, которых и расставили прямо в проходах. Так, под конвоем, спектакль и доигрывали.

А вот заметка "Голоса Москвы", датируемая 1909 годом: "В театре "Невский фарс" 8 марта во время спектакля произошел крупный скандал. После фарса шло обозрение. На сцене появилась колясочка, в которой седок со свистком в губах напоминал Пуришкевича. Артистка Валентинова пела при этом куплеты: "Володя, не шуми", на которые седок каждый раз отвечал пронзительным свистом. Публике это очень понравилось, и она наградила артистку шумными аплодисментами, но нашлась небольшая группа протестантов, в том числе редактор "Одесской Резины" г. Лобачев, некий г. Варягин из Нижнего Новгорода и четверо военных. Они с криками бросились к сцене. Кто то крикнул по адресу артистки ругательные слова, Варягин бросил по направлению артистки золотые часы с цепью. Все это вызвало возмущение громадного большинства зрителей. Вмешавшаяся полиция предупредила свалку. Спектакль был на некоторое время прерван".

О том, какому наказанию подверглись господин из "Одесской резины" и прочие "протестанты", газета, к сожалению, умалчивает.

И совсем уж трагическое происшествие - на фоне все той же политики - произошло в 1911 году в городе Киеве. 14 сентября в здешнем театре было совершено покушение на известного российского государственный деятеля, председателя Совета Министров Российской империи, министра внутренних дел Российской империи, видного реформатора Петра Аркадьевича Столыпина. Министр сопровождал императора Николая II на открытии памятника другому императору, Александру II.

Вечером император вместе со своей свитой прибыл в городской театр, где в честь него давали спектакль "Сказка о царе Салтане". Секретный осведомитель Дмитрий Богров доложил о готовящимся покушении, получил пропуск для прохода в театр - якобы для предотвращения кровопролития - и сам же выпустил в Столыпина две пули. Первая попала в руку, а вторая в печень. После чего Столыпин опустился в кресло, произнес "Счастлив умереть за Царя", благословил императора и потерял сознания.

Несмотря на усилия лучших медицинских светил того времени, спустя четыре дня он скончался. Было вскрыто завещание Столыпина, в котором он писал: "Я хочу быть погребенным там, где меня убьют". Похоронили Петра Аркадьевича в Киево-Печерской лавре.

Многие полагали, что если бы Столыпин остался жив, удалось бы предотвратить первую мировую войну, революцию и прочие страшные беды, которые вскоре после его гибели обрушатся на Россию. Впрочем, иные не менее авторитетные историки относятся к его деятельности более чем критически.

В любом случае, театру и политике пересекаться бы как можно реже.


* * *

И еще одна история, казалось бы, из области фантастики, в действительности же, вполне реальная, произошла в том же Большом театре с купцом из Бухары Хусейном Шагазиевым. О ней рассказывал предприниматель Н. А. Варенцов: "Когда Шагазиев попал первый раз в Москву, то кто-то вздумал свести его на балет в Большой театр. Это зрелище его ошеломило, как он мне сам рассказывал: сотни красивых полураздетых женщин, изящно танцующих под аккомпанемент чудной музыки, поражающий блеск от освещения, от нарядных дам, с угнетающим запахом духов. Все это вскружило ему голову, он схватил ее руками, предполагая, что сошел с ума: ведь это чистая иллюзия магометанского рая с гуриями! Этот спектакль решил его участь. Он бросил Бухару, семью и навсегда поселился в Москве. Сначала занимался маленьким комиссионерством, водя своих соотечественников по фабрикантам в качестве переводчика, потом начал продавать каракуль, научился в нем разбираться и наконец попал к Кудрину в приказчики с жалованьем 6 тысяч рублей в год".

Можно сказать, театр сделал карьеру человеку.

А в небольшом театре Шелапутина, бывшем в Москве на улице Петровке, произошел однажды случай, описанный случайно оказавшимся здесь репортером "Московского листка": "11 декабря московский цеховой М-в в нетрезвом состоянии явился в театр Шелапутина и уселся в амфитеатре. Под влиянием спиртных напитков он скоро заснул и проснулся только в конце последнего действия оперетки. Осмотревшись, М-в, очевидно не понимая, где он находится, закричал во все горло:

- Дураки, квасу!!!

Эту фразу он повторил несколько раз и произвел немалый переполох среди публики. М-ва отправили в контору для составления протокола о нарушении им тишины".

Аналогичная история произошла в театре Черепанова. Некий нетрезвый господин весь спектакль мешал окружающим - клал ноги на соседний стул, громко что-то бубнил - а когда дали занавес вдруг закричал:

- Шустова! Шустова!

Распорядитель подошел, стал объяснять, что в пьесе нет актера Шустова и вызывать его бессмысленно.

- Водки Шустова прошу, - ответил театрал. И продолжил: - Шустова, Шустова!

Только тогда его сдали полиции.


* * *

И, кстати, одним из продуктивнейших производителей курьезов был Владимир Гиляровский. Вот лишь один из случаев. Однажды он явился на спектакль в театр Лентовского, и перед самым драматическим моментом принялся угощать соседей нюхательным табаком. Кульминация спектакля потонула в оглушительном чихании.

Автор пьесы, драматург Константин Августович Тарновский говорил потом:

- Убил бы Гиляровского, да силы не позволяют! Геркулес проклятый!


* * *

Один архангелогородец сообщал: "При большом стечении народа в театре всегда случается какой-нибудь беспорядок… кто-нибудь из посетителей райка выпьет, произведет маленький дебош и его уведут на свежий воздух для выздоровления. Но вот чтобы помехой ходу представления были посетители лож бенуара и бельэтажа, это мне пришлось наблюдать только в Архангельске".

Кстати, в тамошнем театре как то на правах любителя сыграл приехавший в 1867 году в Архангельск по делам высокопоставленный чиновник по почтовой части граф А. Толстой. Он выступил в "Женитьбе" Гоголя. Один из современников писал: "Исполнение роли Кочкарева блистало избытком жизни, натуральностью и тем артистическим огнем, который сквозил, так сказать, в каждом месте… Видно было, что наш почетный гость освоился со сценой и действовал как полноправный хозяин. Публика была в восторге. Хохот, которым Кочкарев разразился над свахой, был так верен правде, что театр единодушно отозвался на него".


* * *

А иногда случалось так, что иной зритель - совершенно неожиданно для себя - вдруг оказывался на сцене. Вот что случилось с учащимся Смоленского Александровского реального училища И. Соколовым, будущим знаменитым писателем Иваном Сергеевичем Соколовым-Микитовым: "С четвертого класса стал увлекаться театром. Однажды, пробившись на сцену, прильнув глазом к одной из бесчисленных дырочек в полотнище декорации, был обнаружен помощником режиссера, страшным по виду человеком с львиною гривою волос и рыкающим голосом. Этот похожий на старого льва рыкающий человек приказал завернуть меня в пыльную бурку, и с грязной папахой, надвинутой на глаза, я был вынесен на освещенную сцену. На грудь мне бросилась загримированная актриса, а в изголовье, сместив на груди руки, пел Демон: "Не плачь, дитя, не плачь напрасно!" Лежа на спине, понял я, что изображаю убитого князя Синодала, и, разумеется, возгордился. С тех пор я неизменно выступал статистом в различных труппах, приезжавших в Смоленск на гастроли. Увлечение театром (никакими артистическими способностями, впрочем, я не отличался) наравне с юношеской влюбчивостью наделало много бед".

Жизнь в провинции вообще была свободнее. В том числе театральная жизнь.


* * *

И, разумеется, в провинции хватало просто хулиганов. Если в столицах их, как правило, довольно быстро останавливали, то там все было несколько сложнее. В Рыбинске, к примеру, выделялся таким образом Иван Дурдин - весьма богатый человек, владелец местного пивного завода "Богемия". Он, к сожалению, был еще и увлеченным театралом, что сказывалось на спектаклях далеко не лучшим образом.

Дурдин в театре вел себя по-хамски. Когда садился, вытягивал ноги, чтобы другие зрители испытывали неудобства, перешагивая через его довольно длинные конечности. Все и перешагивали - а что делать-то? Деньги господина Дурдина делали его неуязвимым.

Впрочем, как-то раз, что называется, нашла коса на камень. Еще один отнюдь не бедный житель Рыбинска, зубной врач по фамилии Флигельтауб, вместо того, чтобы спокойным образом перешагнуть через препятствие и идти дальше, неожиданно произнес:

- Уберите ноги, - произнес он тихо, но уверенно.

- Что?! Ах ты, морда, - закричал Дурдин.

На что зубной врач размахнулся и со всей силы дал нахалу две пощечины подряд. После чего Дурдин вскочил и выбежал из зала. Он был не только хамоватым, но еще и трусоватым.