Самый легкомысленный музей Москвы

Здание театрального музея Алексея Бахрушина (улица Бахрушина, 31) построено в 1896 году по проекту архитектора К. Гиппиуса.
Театральный музей - самый легкомысленный в Москве. Нет, разумеется, по современному его обличию того не скажешь. Это - классический музей, со свойственными жанру пафосностью, строгостью и суровыми, отнюдь не озорными дамами смотрительницами. Речь о том, как музей появился на свет.
А появился он благодаря дурацкому пари. Молодой Алексей Александрович Бахрушин, и не помышлявший о карьере мецената-собирателя увидел у знакомого повесы подборочку красивеньких открыток, программок и афиш. Повеса без застенчивости похвалялся своим явно незначительным богатством, и юноша Бахрушин по молодым годам не выдержал.
- Чего ты хвастаешь? - сказал он обладателю коллекции. - Ну чего ты особенного собрал? Какие-то карточки и афиши. Да я в месяц больше тебя насобираю.
И выиграл пари. Насобирал. Уже не смог остановиться. Начал регулярно посещать базар на Сухаревской площади, приобретать там всевозможные реликвии.
Иногда выходили конфузы. Как-то раз он купил набор маленьких, не виданных им раньше масляных портретов. Заказал для них довольно основательную раму, вывесил ее среди других особо ценных экспонатов. И спустя некоторое время один из бахрушинских гостей, Павел Сергеевич Шереметев, заявил:
- Эти вещи очень давно были украдены из Кускова. Помню их, когда был еще ребенком.
Но вместо того, чтобы потребовать портретики назад, прислал Бахрушину недостающие, каким-то образом спасшиеся от жуликов.
- Чтобы не разрознять коллекцию, - сказал Павел Сергеевич.
Не удивительно. Современники так отзывались о нем: "Вещи шли к нему как ручные. У него был зоркий глаз и цепкие руки. Он умел добиваться облюбованного им предмета настойчиво и неотступно".

* * *
А между тем Бахрушин обустраивал свою личную жизнь. Это было событием не только личным - общественным. Один из представителей этого рода писал: Сергей Владимирович Бахрушин признавался: "Я чувствовал вокруг своей головы ореол от блеска моей фамилии, с которой было связано представление об одном из обширнейших кожевенных заводов, очень крупном домовладении, о больших пожертвованиях на благотворительные цели".
Алексей Александрович познакомился с молодой девушкой, они решили обвенчаться. Решили не сразу - молоденькая девушка, Верочка Носова какое-то время присматривалась к своему жениху. Писала подруге, делилась сомнениями: "Это длинный молодой человек, 30-ти лет, ужасно некрасивый… Все его очень хвалят и всем нашим очень хочется, чтобы я вышла за него".
Наконец-то решение принято. Родители обрадовались - наконец-то сын остепениться и забросит свое несерьезное пристрастие. Молодым подарили участок земли и на нем в скором времени отстроили особнячок в модном в то время (в конце девятнадцатого века) псевдорусском стиле.
Этот участок, кстати, до того принадлежал известному купцу М. Королеву. А известен он в первую очередь был своим общением с императором Александром Вторым. В один из приездов царя в Первопрестольную в Кремле была организована торжественная встреча самодержца представителями разных московских сословий. От купечества выступил господин Королев. Он поднес императору традиционный поднос с хлебом-солью. Тот, опять таки согласно протоколу, спросил у Королева, как его фамилия. Тот же был в протоколах не силен и от растерянности начал мямлить:
- Благодарение Богу, благополучно, ваше величество… Только хозяйка малость занедужила…
Наступила тишина. Весь зал смотрел с презрением и ужасом на этого балбеса Королева. Один лишь император был спокоен.
- Ну, кланяйся ей, да скажи, что я с своей хозяйкой приду ее навестить.
Отчего купец перепугался еще больше. Но, к счастью, обошлось. А. Бахрушин об этом визите писал: "Нас, маленьких, нянька водила вечером смотреть на съезд, и мы видели страшно загроможденную улицу и ярко освещенные окна дома М. Л. Королева. Народу была масса… То была честь Москве, честь московскому купечеству, честь русскому человеку".

* * *
Сын основателя музея Ю. Бахрушин так описывал дом своего детства: "Дом этот был воздвигнут рядом со старым зданием, в котором я родился на месте знаменитых королевских садов, занимавших целый квартал. Сад этот был… с оранжереей, огородом, фруктовым садом, беседками, цветниками и прочими купеческими затеями, вызванными игнорированием дач и нелюбовью к передвижениям. Старуха Королева, продавая владенье, как особым достоинством своей земли хвасталась перед покупателями наличием поглощающих колодцев. Конечно, это сообщалось по секрету, так как это "достоинство" уже преследовалось тогда законом. Поглощающие колодцы были своеобразные скважины в земле, обладавшие способностью всасывать в почву все, что в них попадало. Благодаря этому владельцы участков с такими особенностями грунта были избавлены от трат по вывозу мусора со своего владения. Вся эта отвратительная грязь сваливалась в колодец и исчезала. А там дальше владельцу было наплевать, что впоследствии это попадало в подземные ключи, питавшие многочисленные тогда колодцы питьевой водой. Впоследствии эти скважины чуть не сыграли с нами дурную шутку…
Помню процедуру топки печей и заправки керосиновых ламп, помню дворовых шавок Мухтара и Мушку, помню оказии к деду Носову - телефона тогда не было и если надо было что-либо сообщить из Кожевников в Лефортово, то посылался посыльный с той или другой стороны. Затем в памяти постепенно возникают образы моей няньки Марии Ананьевны, толстой, неповоротливой старухи, дочери аракчеевского кантониста, кухарки Авдотий Степановны, когда-то крепостной, жены бывшего николаевского солдата - севастопольского героя. Он был большой мастак сооружать мне игрушки и рассказывать необыкновенные вещи, но помню лишь, к сожалению, процесс рассказывания и слушания, но не содержание. Кроме того, помню столяра Василия, степенного, аккуратного и дотошного мастера своего дела, являвшегося как бы старостой всей прислуги. Он держался старинных правил - не разрешал молодой прислуге хохотать и громко смеяться во время общего обеда - выгонял из-за стола, ходил каждую субботу в баню, имел очень длинную черную бороду, которую не стриг и почему-то стеснялся и, заворачивая ее вдвое, прятал за ворот рубашки. Он носил очки с тесемкой сзади, был лыс и толст, за что назывался дядей Василием Пузаносом. Помню, меня поражало его собственное достоинство и ровность обращении - он одинаково говорил и с прислугой и с отцом. Мы с ним были большие друзья, и он часто мастерил мне между делом какой-нибудь пустяк по моему заказу или рассказывал о Суворове, Балакиреве и Илье Муромце.
Вспоминаю еще съезд к отцу и матери гостей в субботу вечером и к воскресенье. Помню звонки в передней, которые меня всегда живо интересовали. В воскресенье я всегда пытался побежать и посмотреть, кто приехал, но меня не пускала нянька, так как парадная лестница была очень крутой и без перил. Тогда я своим умом дошел до маленькой хитрости: когда начинались звонки, я ласкался к няньке и просил ее поиграть со мной. Нянька с оханьем и кряхтеньем садилась на пол и начинала строить со мной какой-нибудь город из кубиков. Тогда надо было только дождаться очередного звонка и опрометью вскочить и бежать в переднюю вниз, по большой лестнице. Пока нянька вставала и добиралась до цели моих стремлений, я уже шел обратно.
Однажды я был застигнут на месте преступления моей матерью и отведен, как сейчас помню, в буфетную, поставлен рядом с раковиной на мойку и выпорот - единственный раз в жизни. После этого я перестал бегать вниз, а отец, во избежание скандала, сделал вверху лестницы железную стальную решетку".
Молодожены порешили: отвести в полуподвальной части новенького здания три комнаты под театральную коллекцию. Но вскоре она оккупировала весь полуподвал. Затем - коридор жилой части семейного гнездышка, после - буфетную, детскую, а затем и конюшню с каретным сараем.
Но место для жизни все равно оставалось. И, разумеется, Бахрушин ни за что не отказался бы от кабинета - места и работы, и отдохновения, и приема деловых знакомых. Юрий Бахрушин описывал то помещение: "Большой кабинет отца. Комната обставлена в его своеобразном оригинальном вкусе. Это конгломерат всех стилей и всех эпох, и не будь в ней тонкого вкуса, она напоминала бы лавку старьевщика. Здесь эпоха Возрождения, готика, стиль модерн, классический ампир и даже вычурная Мавритания. И как ни странно, все эти стили спокойно уживались вместе и не ссорились. Им даже не мешал огромный камин и расписной плафон, изображающий рождение дня. Я любил, лежа на спине на большом угловом диване, смотреть, как по потолку в разные стороны разлетались гении, трубя в фанфары. Мне было жалко, когда впоследствии одна из директорш музея приказала замазать белой краской этот, в сущности, никому не вредивший потолок. Столь же мне жалко и огромного дивана углом, с лежащим на одной поручни деревянным резным львом и большой башней.
Этот диван, как и большинство мебели, находившейся в нашем доме, был работы известного московского мебельщика Ф. Ф. Фишера аккуратного, добросовестного обрусевшего немца, влюбленного в свое дело. Помню, как однажды Федор Федорович, будучи у нас в доме, увидал, как отец, желая поправить какую-то криво висевшую на стене картину, залез и встал на какой-то комод. С Фишером чуть не сделалось удара.
- Алексей Александрович! Разве так можно? Что вы делаете? Газету, газету хоть бы подстелили!"
Но Бахрушин был далек от этих предрассудков. Подумаешь - комод. То ли дело - программки.
К счастью, супруга разделяла "идеалы" суженного. Более того, она, чтоб стать полезной мужу, освоила переплетное дело, тиснение по коже, резьбу по дереву, а также машинопись и фотографию. Ей - счастливый случай - было интересно то же, что и мужу. Особенно любила принимать гостей. То и дело заносила в дневничок записи такого рода: "Сегодня у нас был Сальвини вместе с Чекатто. Говорит очень плохо по-французски, так что у нас была Эмлия Карловна и Чекатто, которые объяснялись с ним все время по-итальянски. Удивительно любезен и с большим интересом смотрел собрание, хотя почти все оно состоит из артистов русских и ему, конечно, не знакомых. Спрашивает Леню: - Вы давно этим занимаетесь? - Восемь лет. - Значит, у вас больше нет никакого дела? - У меня большая фабрика, которой я заведую. - Черт возьми! Упрашивали его, упрашивали завтракать, так и не согласился."
Леней хозяйка дома называла своего супруга, Алексея Александровича.

* * *
Кстати, с Томмазо Сальвини - весьма популярным в то время итальянским актером - связана была одна из любопытных достопримечательностей этого музея. Юрий Бахрушин так описывал происхождение этого экспоната: "Вдруг пришло изведение с таможни о получении на имя отца ящика из-за границы. Когда посылка была привезена и распакована, в ней оказался большой прекрасный бюст Сальвини работы его сына и маленький майоликовый письменный прибор работы завода того же Сальвини, предназначенный специально моей матери "на память"…
Отец поставил присланный бюст Сальвини на видное место в своем музее. Он стоял недалеко от витрины Малого театра, где среди разных разностей лежала длинная белая лайковая перчатка, вся в каких-то безобразных рыжих пятнах. Это была перчатка гениальной Ермоловой. Она как-то присутствовала на гастрольном спектакле Сальвини. Трагик играл Отелло. В антракте отец стоял с ним рядом в курилке и о чем-то беседовал. Вдруг Сальвини задал вопрос отцу: - Скажите, кто ваша первая трагическая актриса в России?
Отец окинул взором комнату и увидал входившую в нее Ермолову. - Вот она! - ответил он громко, показывая на вошедшую. Сальвини порывисто подошел к Марии Николаевне и с чувством глубокого уважения поднес ее руку к своим губам. В полном смущении Ермолова положила свою другую руку на лоб Сальвини - грим мавра немедленно отпечатлелся на белой лайке перчатки. Остроумный режиссер театра А. М. Кондратьев попросил Марию Николаевну снять испорченную перчатку и, потрясая ей в воздухе, возгласил: "Перчатка Ермоловой с гримом Сальвини - передаю в Бахрушинский музей", - и с поклоном вручил реликвию отцу. Так она и покоится в этой витрине долгие годы".
На семейные потребности тратился минимум дохода. А Бахрушин только сокрушался:
- Ах, если бы собрать все деньги, которые я в свое время истратил на обеды, ужины и другие глупости, сколько бы я смог на них приобрести замечательных вещей для музея.
Впрочем, обеды и ужины приходилось давать. Но только ради коллекции. На них приглашались актеры, режиссеры и антрепренеры. В обязательном порядке изменялась экспозиция. Ценные вещи, посвященные очередному гостю, прятались, зато какая-нибудь ерунда перемещалась на почетнейшее место. Дескать, вот как я к вам хорошо отношусь, а ничего особо интересного про вас у меня нет.
Как правило, растрогавшийся гость дарил Бахрушину очередные экспонаты для его музея.
Актриса В. Пашенная писала, как вместе с другими юными актерами из Малого театра посетила бахрушинский дом: "Была зима, и мы целой компанией поехали туда на извозчиках. Я была в восторге от этого путешествия. Когда через целый ряд роскошных комнат мы вошли в большую столовую, я даже растерялась - так все было здесь красиво, богато и необычно для меня. И сам Бахрушин, и его жена Вера Васильевна, и даже их мальчик Юрочка тепло и радушно приняли нас".
Отдельные проблемы возникали с трагиками из провинции, страдающими алкоголизмом (или "привычным пьянством", как его в то время называли). Для этого существовал условный жест. Как только собиратель понимал, что гость вот-вот начнет буянить, материться и крушить посуду, он предупреждал супругу, чтобы та заблаговременно покинула компанию.
Как-то раз один из лицедеев, некто господин Сарматов - человек довольно сильно пьющий - прознал об этом фокусе и решил проучить Алексея Бахрушина. Сын его описывал эту историю: "Припоминаю еще случай с провинциальной знаменитостью Сарматовым. Он относился с большим уважением к отцу и неоднократно выражал свое желание посетить и осмотреть музей. Отец, хорошо зная, что Сарматов невоздержан в отношении вина, а когда выпьет лишнее, то буянит и сквернословит, под разными приличными предлогами оттягивал этот визит. Наконец наиболее близкие отцу провинциальные знакомые решились обратиться к нему с просьбой принять Сарматова, а что они уже будут за него отвечать и следить за ним. Согласие было дано, и Сарматов был приглашен.
Предварительно отец условился с матерью, что, когда он ей подаст условный знак за столом, она незаметно встанет и удалится к себе. Каким-то образом все эти закулисные приготовления, видимо, дошли до сведения Сарматова, который задумал тонкую месть. В назначенный вечер он явился вместе со своими добровольными опекунами - все хорошими нашими знакомыми и постоянными посетителями. С исключительным вниманием и интересом он осматривал музей, делая дельные замечания и высказывая интересные мысли. Сели за стол. Сарматов был в ударе - шутил, сыпал остротами, извлекал из запаса своей памяти всевозможные театральные анекдоты и буквально очаровал всех. Он с аппетитом ел и пил, а больше угощал своих собеседников вином и делал это столь незаметно и искусно, что отец заметил это только тогда, когда вдруг обнаружил, что у него самого начал заплетаться язык. Он взглянул на мать. Она сидела бледная, широко раскрыв глаза, в немом удивлении взирала на всех бывших за столом, среди которых кроме нее единственным совершенно трезвым человеком был Сарматов. Пора было по домам. Все стали прощаться и, пошатываясь, направились в переднюю. Некоторым Сарматов под руку помогал сойти с лестницы. Уже одетый, стоя в передней, Сарматов помахал рукой отцу и на прощанье заметил:
- Ну что же, Алексей Александрович, Сарматов как будто умеет вести себя в приличном доме!"
Словом, вся жизнь бахрушинского дома была посвящена приобретению различных театральных сувениров.

* * *
В общем, в отличии от большинства купцов Бахрушин жил, что называется, открытым домом. По субботам собирались знаменитые, да и не только знаменитые актеры. Коллекционер И. Бондаренко вспоминал о них: "Бахрушин встречал своих гостей в готическом вестибюле своего особняка... Гости собирались часов в 9 - 10, преимущественно из артистического, литературного и художественного мира".
По воскресеньям, к завтраку, на кулебяку с гречкой сходились близкие друзья (опять же из богемы). Кроме того, два раза в год давались званые обеды для купцов. Собиралось чуть ли не полсотни человек, выписывали повара из "Метрополя" или "Эрмитажа", особые садовники убирали всю столовую (включая стол) цветами. Монтеры обустраивали в тех цветах гирлянды. В зимнем саду играл известный цимбалист.
Правда, на этих торжественных мероприятиях было, хотя и богато, но скучно.
Впрочем, несмотря на знаменитую бахрушинскую гостеприимность, некоторым в приеме все таки отказывали. Тут, например, ни разу не было Шаляпина - хозяин опасался, что певец устроит какой-нибудь скандал. Уверял, что "присутствие Шаляпина - чересчур жестокое испытание для нервов". Почему-то недолюбливал МХТ. Однажды, например, К. Станиславский, во время очередных финансовых проблем (они у МХТ случались постоянно) обходил потенциальных меценатов и, по ходу, писал Немировичу-Данченко: "Двигаюсь… к Бахрушину, у которого, может быть, смотря по его тону, попрошу взаймы. Но только может быть".
Не посещал Бахрушиных и Горький.
- Ну его, - говорил хозяин, - Он какой-то мрачный, неразговорчивый, глядит на все исподлобья!
Да и сам Бахрушин нравился отнюдь не всем. Предприниматель Варенцов писал в своих воспоминаниях: "У Александра Алексеевича осталось два сына, младший из них прославился составлением театрального музея. С ним я не был знаком, а потому сказать что-нибудь определенное ничего не могу, но почему-то у меня сложилось отрицательное отношение к этому театралу-любителю, объясняю это только тем, что мне пришлось быть случайным слушателем его разговора с парикмахером, приводившим его волосы в порядок в парикмахерской. Из его повествований, произносимых с апломбом, у меня осталось впечатление как о поверхностном и с большим самомнением человеке, с большим сознанием своих дарований".
Но это были исключения. В бахрушинском особняке бывали почти все, имеющие отношение к театру и литературе, сам же он благоволил к посетителям. А сын Юрий наблюдал за ними - чтобы потом, в мемуарах оставить прекрасные характеристики тех знаменитостей, что бывали в музее отца. Характеристики подчас довольно неожиданные. Вот, например, две известных фигуры - антрепренер Лентовский и художник Суриков: "Как-то, сойдя вниз в музей, я застал отца показывающим музей какому-то кучеру. Гость был в лаковых сапогах бутылками, в темно-синей поддевке, подпоясанной кавказским поясом, а в руках держал дорогую меховую шапку с соболиным околышем, с которой ни на минуту не расставался. При ходьбе он звякал, как шпорами, множеством брелоков, болтавшихся у него на серебряной цепи на борту поддевки. Курчавая цыганская борода с сильной проседью, густые черные брови и пронзительный взгляд делали его лицо неприветливым и угрюмым. Знаменитый московский "маг и волшебник" М. Н. Лентовский оставил во мне чувство какого-то необъяснимого страха.
Столь же мрачное впечатление произвел на меня В. Суриков. Многочисленные художники, которые бывали у нас в доме, были все народ веселый и общительный, и они в моем представлении были людьми, жизнь которых была бездумна и легка. Великий мастер русской исторической живописи, на которого я уже тогда взирал с благоговейным восхищением, в корне опрокидывал мою теорию. Он очень внимательно и пытливо рассматривал музей и нашу квартиру, стены которой были все завешаны картинами. Суриков молча выслушивал объяснения отца, изредка задавая короткие вопросы. За завтраком он оставался таким же молчаливым, пристально вглядываясь в людей и вслушиваясь в разговоры. После окончания трапезы он вдруг попросил разрешения отца посмотреть на собрание его картин одному. После этого он медленно бродил по комнатам, иногда подолгу останавливаясь перед той или иной картиной и рассматривая ее с разных сторон.
Я. словно завороженный, тенью бродил за своим кумиром, который и обращался со мной как с собственной тенью, то есть не обращал на меня никакого внимания. Несмотря на это, а может, именно поэтому образ Сурикова доныне свеж в моей памяти".
Больше всех, однако, разочаровал сын Пушкина: "Как-то отец приехал домой в неурочное время.
- Я ненадолго, - сказал он матери, - сейчас ко мне должны приехать но делу.
Потом вдруг обратился ко мне:
- Хочешь посмотреть на человека, который когда-то сидел на коленях у Пушкина?
На мой молчаливо недоуменный взгляд он добавил:
- Когда раздастся звонок, пойди и спрячься где-нибудь в парадной - оттуда и смотри. Я жду сына Пушкина, Александра Александровича, - объяснил отец матери, - только он очень просил, чтобы никто не знал об его посещении.
Как только раздался звонок, я занял свой обсервационный пункт в складках гардины. По лестнице поднимался старенький гусарский генерал с палашом в руке. Я был разочарован - ничего в этом человеке, ни жиденькая седенькая бороденка, ни редкие волосы, ни золотые очки, прикрывавшие тусклые глаза, - не говорило о том, что он был сыном гения. Он походил на маленькую, жалкую обезьяну, - быть может, это и было единственное, что напоминало в нем великого отца. Визит Пушкина был непродолжительным - уже через полчаса, не более, мой отец возвратился к нам с оживленными глазами, нервно поправляя двумя пальцами свое пенсне.
- Ну, - заявил он, - купил кота в мешке. Сейчас уплатил тысячу рублей за все бумаги по опеке Пушкина. Думаю, что не очень попал - судя по описи, там должны быть автографы и самого Пушкина, и Натальи Николаевны, и Жуковского, и Николая I. Пока все это по секрету. Александр Александрович только и продал с этим условием, чтобы никто об этом не знал. Дворянская спесь заедает, - а я ему сказал, что стыдного тут ничего нет. что он отдает вещи в надежные руки и в хорошее место и что люди ему за это только спасибо скажут".
А Владимир Гиляровский как-то раз написал Бахрушину в альбом стихотворение:

Мой милый друг? Чего же боле?
Искусству честно служишь ты, -
К чему же о каком-то Бооле
Тебя встревожили мечты?
Мозоль, чесотка, боль зубная
Иль ревматизма злая боль
Страшна всем смертным. Но иная
Судьба театра: тоже Бооль
В театре есть… Мой друг, скорей
Ты помести-ка Бооль в музей,
И лучшей не придумать доли,
Музей твой будет не без боли…
Ведь Бооль бывал здесь раза два-три,
Пусть он в музее, не в театре…

Н. К. фон Бооль был малоприятным и всем надоевшим театральным чиновником. А Гиляровский, как водится, составил экспромт - выслушав бахрушинские жалобы на этого Бооля.

* * *
Кроме всего прочего, А. А. Бахрушин был, что называется, видным общественником. Участвовал во всевозможных выставочных комитетах, посещал театральные премьеры, всяческие заседания. Был заведующим "Народного дома" на Введенской площади. Газета "Театр и искусство" писала: "Далекой и густо населенной окраине повезло. Там вырос театр-друг, театр-учитель… Всем этим зритель Введенского народного дома обязан А. А. Бахрушину. Он не только не дал театру упасть до шаблона, но поднял его на ту высоту, которая заставляет и москвича из центра нет-нет да и заглянуть в маленький народный театр на Введенской площади".
Газета "Копейка" писала в 1912 году: "Потомственный почетный гражданин, мануфактур-советник, московский представитель Императорского русского театрального общества, член комитета по сооружению музея 1812 года, один из владельцев кожевенного завода, "Т-ва Алексея Бахрушина и с-ья", Алексей Александрович Бахрушин состоит городским гласным с 1901 года… А. А. Бахрушин является одним из виднейших членов нашего городского управления. Просвещенный, деятельный, развитой, прямодушный, независимого образа мыслей, либерал по складу ума, А. А. Бахрушин особенно силен в той сфере, где доминирует сердце. В этом отношении он с честью поддерживает старую славу бахрушинской семьи, издавна известной Москве широкой отзывчивостью к человеческому горю и крупной благотворительностью. Стараясь всегда оставаться в тени при передаче сотен тысяч рублей от семьи Бахрушиных на просветительные нужды города, А. А. Бахрушин невольно обращает на себя внимание общества своей неутомимой деятельностью на том же поприще. Он… организатор вербных базаров, доставляющих крупную материальную поддержку городским попечительствам о бедных, он создатель успеха городского народного театра, он администратор, антрепренер и чуть ли не дирижер и декоратор дешевого и здорового летнего театра, открытого недавно городским управлением в Сокольниках и пользующегося громадным успехом у небогатого населения… А. А. Бахрушин известен, между прочим, не только в Москве, но и во всей России как владелец богатого, полного редкостями театрального музея".
А в 1913 году Алексей Александрович передал свой музей государству. Это был очень щедрый и красивый поступок. Коллекционер тем самым как бы получал официальное свидетельство - жизнь его прожита не зря.
"В три часа должно было начаться заседание, - вспоминал его сын Юрий, - но уже с раннего утра с доме стоял дым коромыслом. Что-то еще раз протирали, чистили, подправляли. Отец страшно нервничал и волновался. Ему все казалось, что что-то произойдет такое, что сорвет заседании".
Ничего "такого" не произошло. Дар приняли. "Когда во мне утвердилось убеждение, что собрание мое достигло тех пределов, при которых распоряжаться его материалами я уже не счел себя вправе, я задумался над вопросом, не обязан ли я, сын великого русского народа, предоставить это собрание на пользу этого народа," - заявил собиратель по поводу произошедшего.
И когда после революции национализировались частные коллекции, Бахрушин ничего уже не потерял. Музей сохранили. Сам Луначарский подписал документ: "Театральный музей имени А. Бахрушина в Москве, находящийся в ведении Академии наук при Народном комиссариате по просвещению, ввиду своего специально-театрального характера, переходит на основании п.2 "Положения о Театральном отделе" в ведение Театрального отдела Народного комиссариата по просвещению".
А Ольга Каменева распорядилась: "Назначаю члена Бюро историко-театральной секции Алексея Александровича Бахрушина заведующим Театральным музеем Teaтрального отдела Народного комиссариата по просвещению имени А. Бахрушина".
То есть, по сути, после смены власти для музея и для самого Бахрушина ничего принципиального не изменилось.

* * *
В советское время музей, несмотря на свою легкомысленность, продолжал существовать и лишь набирал популярность. Путеводитель по Москве 1937 года излагал логистику музея в это время: "Театральный музей им. Бахрушина. Угол Лужниковской ул. и Зацепского Вала…
Музей открыт по вторым дням шестидневки - с 14 до 20 час., по третьим, четвертым и пятым дням шестидневки - с 10 до 16 час., в общие выходные дни - с 12 до 18 час. Входная плата - 75 коп., для учащихся - 40 коп.; для экскурсантов: учащихся - 15 коп., членов профсоюза - 40 коп.
В музее собраны материалы по истории дореволюционного, советского а также западноевропейского театра.
Первый этаж.
Залы 1, 2 и 3. В этих залах показана история русского дореволюционного драматического театра, начиная от зрелищ XVII в. и кончая театрами XX в. Здесь - много портретов и фото выдающихся мастеров драматической сцены, а также макеты и эскизы постановок Малого, бывш. Александринского, Художественного и других театров.
Зал 4 посвящен истории русской оперы, начиная от ее зарождения и кончая последними оперными постановками перед Великой пролетарской революцией. Здесь собраны много портретов и фото оперных композиторов, певцов и дирижеров, зарисовки сцен, карикатуры, афиши. Среди эскизов оперных декораций и костюмов имеются работы известных художников: В. М. Васнецова, А. Я. Головина, К. А. Коровина.
Зал 5 посвящен истории балета. Кроме русского балета, здесь показан западноевропейский придворный балет XVII - XVIII вв. В этом зале собраны материалы и эскизы, относящиеся к балету периода Тальони, Эльслера, М. Петипа, а также к работам балетмейстеров XX в. Горского, Фокина и Голейзовского.
Второй этаж.
В залах 6, 7, 8, 10 и 11 показано развитие советского театра от эпохи гражданской войны до современности.
Зал 9 посвящен работам в театре крупнейших русских дореволюционных художников-живописцев".
В том же путеводителе был и рекламный листок, посвященный музею: "Музей отражает историю русского театра с начала XVIII века до наших дней.
Материалы по истории театра - макеты, эскизы, декорации, оформления костюмов, бутафория.
Фотографии постановок столичных и провинциальных театров.
Портреты сценических деятелей.
Рукописи, автографы.
Подсобная библиотека по вопросам театра.
Музей организует выставки для школ и театров, проводит лекции, консультации, экскурсии.
Музей принимает заказы на фото и диапозитивы с экспонатов музея на отдельные театральные темы для лекций и школьных занятий".
Алексей Бахрушин, собирающий на спор открытки, ужаснулся бы, если б узнал во что превратится его легкомысленное начинание.
А во время войны, в 1941 году здесь пережидали бомбежки. Юрий Бахрушин писал: "Суровые московские дни октября - ноября 1941 года. Люди серьезны и молчаливы. Они наскоро кончают повседневные дела и забираются скорее в свои норы.
Уже смеркалось. Мы сидим в комнате у матери и пьем чай, сдабривая его ломтиками черного хлеба и какими-то доисторическими конфетами, привезенными тридцать лет назад из Ниццы и где-то случайно завалявшимися. Мать каждый раз встревоженно прислушивается, когда на улице, набавляя ход, заурчит спешащий троллейбус. Все ждут, когда начнется, - вопрос, будет или не будет, давно отпал, - известно, что прилетят обязательно. Чай давно отпит, но никто не расходится. Некуда и не к чему. Изредка наведываемся ощупью в незатемненный мрачный коридор и глядим в окно на улицу. За растрескавшимися от взрывов и пожаров зеркальными стеклами беспросветная тьма. Лишь изредка грязное осеннее небо мигнет далеким отсветом - то ли это запоздавший трамвай, то ли где-то далеко-далеко стреляют.
Наконец ночное безмолвие нарушается первыми звуками ожидаемого. Сперва - вой глухой и жидкий, затем он делается все гуще, пронзительнее, настойчивее и, наконец, доходит до истерического фальцета, до истошного надрыва. Наспех гасим свет, зачем-то навьючиваем на себя противогазы, надеваем какие-то, специально на этот случай приготовленные верхние вещи и готовимся покидать свою нору, закопаться еще глубже. Захожу в свою комнату, осматриваю ее - быть может, вижу в последний раз - и жду мать в коридоре. Остальные уже громыхают в темноте вниз по лестнице.
Ночное небо за окном уже пестрит огненными цветами разрывов и голубыми восклицательными знаками прожекторов. Где-то глухо-глухо погромыхивает канонада. Мать собирается долго, тщательно проверяет, все ли сделано, что предписывается, молится. Наконец и она готова. Идем вниз в музей. Там в глубине тускло освещенного коридора хрипло и уже устало продолжает завывать радио-репродуктор. Замдиректора музея, поджарый, седовласый, с моложавым, породистым лицом, в боевой бекеше, отдает последние распоряжения постовым. На верхнем этаже топочут кованые сапоги поселившихся там милиционеров, хлопают двери, урчит вода в канализации. Все занимают излюбленные, насиженные места. Грязный, вонючий и лохматый пес Васька прибежал первым, как только раздался вой сирены, лапой открыл входную дверь и уже перестает нервничать в своем углу под рукомойником в уборной. На последней высокой ноте обрывается радио. Когда-то оно заговорит вновь? Начинается царство тревожной тишины. Все почему-то говорят шепотом, где-то из темноты раздается приглушенный вздох, кто-то шаркает ногой. Почему люди собираются здесь в музее - неизвестно. Тут так же опасно, как и на улице. Тем более на дворе есть щель, но ею никто не пользуется, кроме двух столяров, которые на всякий случай с вечера ложатся там спать. Но здесь приглушены все звуки, а в данных обстоятельствах звук раздражает более всего. Над городом витает смерть и грозно требует тишины - прерогативы своей власти. Но вот люди начинают перечить смерти, нарушать ее права на безмолвие, отгонять ее прочь. Вначале они делают это робко - где-то неуверенно бухают раза два, три, словно захлопывают тяжелую входную дверь. Затем трескотня делается все назойливее, увереннее, деловитее, точно ссыпают картошку в глубокий подвал по деревянному лотку. Под конец люди стервенеют - они низводят громы с небес, потрясают оконными рамами и стучат сталью по железным крышам. Как морская волна хлещет грохот по городу, но отогнать смерть не так легко... А мы в музее ждем, когда она наконец отступит.
Я медленно хожу по неосвещенному коридору - сорок два шага - и дверь, сорок два шага обратно и дежурная лампа. Жду боя часов, вот они пробили половину одиннадцатого, одиннадцать, половину двенадцатого... Часы тянутся томительно долго. Скоро наступит путаное время: будет бить половина первого, час и половина второго - потеряешь представление о часе, и придется идти и смотреть, скоро ли рассвет. А чего, собственно говоря, волноваться, нервничать - все ведь дело случая".
Но война закончилась. И путеводитель по Москве 1954 года сообщал: "С 1894 года существует Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина. Его материалы знакомят с историей русского дореволюционного и советского театра. Эскизы декораций и костюмов, макеты театральных постановок, афиши, программы рассказывают о наиболее значительных постановках, оставивших заметный след в истории театрального искусства".
Никаких особенных слов восхвалений в том путеводителе, конечно, не было - как-никак, не музей Ленина, даже не музей Революции - но текст был явно завлекающий, рекламный - дескать, заходите ознакомиться с макетами, программами, эскизами.