Театрик на бульварчике

Здание Московского драматического театра им. А. С. Пушкина (Тверской бульвар, 23) переоборудовано в 1914 году по проекту архитектора П. Киселева.
Первоначально это был обычный особняк постройки рубежа XVIII - XIX столетий, принадлежавший семье полковника П. Кологривова. Но в 1907 году у В. Портнова, тогдашнего владельца здания, возникла вдруг идея - а не переоборудовать ли часть особняка под небольшой театральный зальчик. Сказано - сделано.
Идея, однако, пришлась по душе москвичам. И уже в 1911 году студенты-юристы братья Паршины купили это помещение с одной лишь целью - оборудовать в нем полноценный театр. Удалось и это начинание.
Один из современников писал о том, как проходило открытие очередной московской сцены: "Я помню открытие театра, собравшее не очень много народу. Здание еще не было готово, на стенах зала виднелись пятна от сырости. Труппа в значительной мере состояла из начинающих актеров, но первый же спектакль - "Сакунтала" - приковал внимание к новому театру. Таиров организовал Общество друзей Камерного театра, выпускал журнал "Мастерство театра", газету "7 дней Камерного театра" и открыл художественный клуб "Эксцентрион".
Театр открылся в декабре 1914 года. Его художественный руководитель - режиссер Таиров - вспоминал: "Он должен был возникнуть - так было начертано в книге театральных судеб. Ибо иначе как могло случиться, что во всей огромной путаной Москве отыскался дом номер 23 по Тверскому бульвару, в котором домовладельцы уже и сами подумывали о постройке театра, как могло случиться, что Воинское присутствие, солидно разместившееся в залах старинного особняка, как раз доживало последние месяцы своего контракта... Мы хотели работать вне зависимости от рядового зрителя, этого мещанина, крепко засевшего в театральных залах, мы хотели иметь небольшую камерную аудиторию своих зрителей, таких же неудовлетворенных, беспокойных и ищущих, как и мы, мы хотели сразу сказать расплодившемуся театральному обывателю, что мы не ищем его дружбы и мы не хотим его послеобеденных визитов.
Поэтому мы и назвали наш театр Камерным.
Ни к камерному репертуару, ни к камерным методам постановки и исполнения мы отнюдь не стремились - напротив, по самому своему существу они были чужды нашим замыслам и нашим исканиям".
Здание же подобрала возлюбленная режиссера, актриса Алиса Коонен. Она писала в мемуарах: "Мое внимание еще раньше привлекал здесь один особняк с красивой дверью черного дерева. Дом казался пустым и таинственным. По вечерам в окнах не было света. Таиров, оглядев особняк, согласился, что в нем "что-то есть". И, подойдя к двери, решительно позвонил... Таиров долго не возвращался. Наконец дверь отворилась. Мы уселись на скамейку, и он начал рассказывать. Таинственный особняк принадлежал трем братьям Паршиным. "Четыре зала, идущие анфиладой, не годятся, чтобы сделать театр... Ломать их грешно. Но есть возможность пристроить к ним небольшой зрительный зал и сцену. Само здание просто создано для театра", - восхищался Таиров, описывая белые мраморные стены и замечательную живопись на потолках".
Но события на фронтах Первой мировой войны не располагали к играм Мельпомены. Театр пришлось закрыть. Это случилось в феврале 1917 года. Впрочем, уже в конце того же года труппа Таирова продолжила свое существование. Правда, в другом здании, на Большой Никитской. Но в скором времени переместилась обратно, на Тверской бульвар.
Обыватель не испытывал восторга. Один из них, Н. Окунев, сетовал в дневнике: "По протекции своего родственничка... вчера попал в Камерный театр на "Ромео и Джульетту" Шекспира. Играли "по-таировски", т. е. балаганили, но нельзя сказать, чтобы чересчур, мера была соблюдена; к тому же все шло так стройно, молодо, живо. Труппа слаженная, дружная, дисциплинированная. Все, должно быть, первые ученики школы Таирова... Но что скверно, мерзко, глупо, безвкусно, дико - это декорации (какого-то Т. Лермана). Подлинный футуризм".
Да и не только обыватель. Поэт Дон Аминадо писал: "В Камерном, на Тверском бульваре, мистерия за мистерией.
Котурны, маски, жертвенники.
Все в хитонах, в туниках, а то и в саванах.
Алиса Коонен три акта Шарля ван Лерберга замогильным голосом на одной ноте декламирует, о законном браке слышать не хочет.
А Таиров все уговаривает да уговаривает, и все под музыку.
И так до конца - туники, саваны, духота, томление, безнадежность полная.
Ночь в Крыму, все в дыму, ничего не видно...
А театр набит битком.
И бледнолицые барышни и эстеты в страшном восторге, потрясены и аплодируют.

О, пусть будет то, чего не бывает.
Никогда не бывает..."

Здесь, кстати, произошел странный конфликт между поэтами О. Мандельштамом и В. Шершеневичем. Последний об этом писал: "В стенах... Камерного театра со мной произошла история, за которую я краснею до сих пор.
Я всегда очень любил и до сих пор люблю поэта Мандельштама. Я люблю его нездешний пафос, его строгость, его "вкуснопахнущие" слова и редкое мастерство.
Не знаю почему, но из-за какой-то легкой ссоры с Мандельштамом на вечеринке Камерного театра я разгорячился и дал ему пощечину. Нас растащили.
На другой день, когда я переезжал с одной квартиры на другую и стоял на лестнице, смотря, как ломовики тащат наверх мою обстановку, ко мне явился поэт Ковалевский.
Он явился торжественно и передал мне торжественный вызов на дуэль от Мандельштама.
Вызов был смешон. Еще бы один день, и я пошел бы извиниться перед поэтом, которого я люблю, и человеком, которого я уважаю.
Здесь, на лестнице, пахнущей кошками, среди разобранной мебели, мне стало смешно.
Не помню точно, что я сказал, но смысл сохранился. Командуя ломовиками, я коротко ответил, что никакой дуэли не будет, а если Мандельштам будет приставать, то я его изобью еще раз, и посоветовал по этому поводу больше ко мне не обращаться.
Ковалевский обратился к Кусикову, и Сандро издевался над бедным посланцем так, как умел издеваться только Сандро.
В результате дуэли, конечно, не было. С Мандельштамом мы не кланяемся до сих пор, хотя я прекрасно сознаю вину. Но смешно через десять лет подойти и извиниться перед человеком за глупость и грубость, которую допустил когда-то".
Юморист же В. Ардов рассказывал, как пройти в тот театр без билета: "Способ этот крайне прост. Основывается он на том, что Камерный театр принадлежит к числу наших экспортных зрелищ и крайне дорожит своими связями с заграничными театрами.
Ввиду этого вы одеваете шляпу набекрень, свитер возможно более ярких тонов и, посильно превратившись в иностранца, в таком обличии отправляетесь в Камерный театр. Там вы прете в любые двери и всем, преграждающим вам вход, говорите на ломанном языке:
- Муа их есте бин сюн режуссуар этранже инострани из Патагони. Месье Таирофф мне писать приезжать поглядать…
После этих слов вас бережно вводят в театр, а там уж ваше дело - отвязаться от сопровождающего вас работника театра и высмотреть себе свободное место в зале".
Иронизировал искусствовед Николай Еленев: "На... бульваре старый дворянский особняк был перестроен и обращен в Камерный театр. Неуютный, неуклюжий в смысле зодческом, но все же театр. А. Я. Таиров, с ловкостью, присущей ему как бывшему помощнику присяжного поверенного, расторопного дельца, но с более скромными способностями самобытного режиссера, бросил вызов соратникам Чехова, пережившим автора "Чайки", воспитавшим благоговейно-религиозное отношение к Художественному театру, "храму правды". Но театр не храм, театр - зрелище, заявляли Евреинов. Мейерхольд, а за границей - Макс Рейнгардт. Они видели новые возможности в сценическом искусстве и обещали иные решения...
Таиров режиссировал не только на сцене. Он режиссировал и в жизни.
Приглашение, в качестве "помощника директора" и артиста, богатейшего и добрейшего А. В. Брунова было поводом для незлобивой потехи большинства труппы. Для привлечения широкой интеллигенции и создания своего круга постоянных зрителей Таиров умело использовал выступления на сцене театра видных писателей, ученых, публицистов и посторонних актеров.
Мудрый знаток античной литературы поэт Вячеслав Иванов появлялся перед избранной аудиторией в ореоле священнически-торжественной отрешенности от повседневной жизни. Уравновешенная его созерцательность сменялась страстными утверждениями Н. А. Бердяева, потрясавшего своей цыганской копной смуглых волос. Его обезображивала пляска св. Вита, которую не мог скрыть рассеянный свет на эстраде. Но внутренний огонь, которым был наделен этот мыслитель, заставлял забывать о его страшных гримасах и подергиваниях.
Хриплый, жестяный голос Валерия Брюсова (задолго до того пророчески истолкованного Врубелем в его карандашном портрете) - воплощение чиновника в его вневременном, универсальном значении - сухо и едва ли осознанно тогда настаивал на необходимости умозрительной формулы и параграфа в искусстве. Их цепи испытали на себе те, кто в то время были еще юнцами. Но привидение интеллектуального прокурора, Вия на подмостках, изгонялось обаятельной улыбкой, превосходной декламацией и изящной повадкой И. И. Мозжухина, беспечного Ванечки Мозжухина, в безупречно сшитом фраке. Кто мог предположить в те годы, что этот баловень судьбы закончит свою жизнь во Франции нищим и душевнобольным? Мозжухина обожали не только московские барышни и дамы.
Его искренне любила вся Москва и прощала ему его нелепые проказы, вроде той, когда однажды, притворившись в трамвае помешанным, он начал восклицать во всеуслышание, что у почтенного старика, сидевшего напротив, "борода в клеточку"… Читая наизусть незамысловатые стихи Игоря Северянина "Она на цыпочки привстала и подарила губы мне", Мозжухин вкладывал в них столько человечности, столько нежности и изящества, что публика, только что уносившаяся в метафизические высоты, бурно, неистово ликовала, как только ликует поток, сорвавший плотину.
Но Таиров, следуя примеру "капустников" Художественного театра, нашел и другой путь, чтобы привлекать друзей для своего дела. Это были закрытые вечеринки".
В 1925 году здание было перестроено по проекту архитектора В. Веснина. В 1830 - новая переделка. Поэтому датировать это строение в принципе невозможно. Мы вынесли в подзаголовок одну из перестроек, однако, с таким же успехом могли бы воспользоваться и другой. Впрочем, для Москвы подобное - не редкость.
Попадал театр и "под раздачу". В 1930-е газета "Правда" раскритиковала поставленную здесь пьесу Демьяна Бедного "Богатыри", а заодно и весь театр: "В своей исторической части пьеса Д. Бедного является искажением истории, образцом не только антимарксистского, но и просто легкомысленного отношения к истории, оплевыванием народного прошлого... О богатырях Д. Бедный вспоминал лишь по "богатырскому храму"... изображал русский народ "дрыхнущим на печи". Печальная отрыжка этих вывихов, чуждых большевикам и просто советским поэтам, сказалась и в этой пьесе".
И затем: "Было сделано все, чтобы театр освободился от формалистско-эстетского "наследства", чтобы театр стал жизненным, содержательным, подлинно советским. Но этого не случилось. Руководитель театра плохо усвоил политические уроки...
Скромности - вот чего всегда не хватало Камерному театру. Беззастенчивая самореклама - вот что было у него в избытке.
Камерный театр неоднократно ставил политически ошибочные пьесы:
"Заговор равных" Мих. Левидова в 1927 г.
"Багровый остров" Мих. Булгакова в 1928 г.
"Наталью Тарпову" С. Семенова в 1929 г.
Вся общественность, в том числе и другие театры, сурово осудила такие спектакли Камерного театра, и они были сняты с его сцены...
Руководитель Камерного театра А. Я. Таиров упорно продолжал свою линию ошибок. В 1931 г. он, ставит насквозь шовинистическую пьесу - "Патетическую сонату" М. Кулиша.
Затем появился спектакль "Богатыри" - пьеса Д. Бедного, спектакль, насквозь фальшивый по своей политической тенденции...
Камерный театр был мало связан с политической и художественной жизнью страны.
Таиров установил в театре как бы "самодержавие", подавляющее всякое проявление творческой инициативы коллектива. Между тем никто театра "на откуп" Таирову не отдавал.
Камерный театр не сумел создать творческого коллектива ибо лучшим актерам не дают хода. Камерный театр отстал от общего роста советского искусства, он плетется в хвосте".
Эти цитаты даже удостоились попасть в художественную литературу - в трилогию "Дети Арбата" А. Рыбакова. Но, к счастью, обошлось - театр продолжил свое существование, Таиров остался его руководителем.
Артист Игорь Смысловский писал в мемуарах: "Меня и Володю Попрыкина пригласили работать в Московский Камерный театр. После гастролей за рубежом он нуждался в пополнении труппы молодежью. Мы приняли это предложение с затаенным условием привнести в театр свою веру воспитанную на учении К. С. Станиславского. Чего с нашей точки зрения не хватало этому замечательному театру. А театр действительно был замечательный.
Он был уникален. Нигде ничего похожего не было. И прежде всего репертуар.
Рядом с большой трагедией и драмой в театре с большим успехом шли великолепные музыкальные спектакли. Хотя они шли как оперетты, но они не имели ничего похожего на то, что принято называть опереттой. Первым делом они отмечались безукоризненным вкусом. Поставлено это было талантливо, ярко, красиво. Актеры не просто пели свои роли, а изобретательно играли характер, образ и действительный сюжет.
В театре актеры великолепно двигались, на это обращалось особое внимание. При театре была школа, где дисциплины танец и пение были поставлены на профессиональном уровне. Большие мастера оформляли спектакли, что не художник - то личность, отсюда каждый спектакль имел свой стиль, свою индивидуальную особенность. Свет в театре был действительно уникальным.
Во-первых, потому что, будучи за границей, театр вывез оттуда световую аппаратуру высокого качества, ни один Московский театр этого не имел. Во вторых Таиров принимал в этом самое непосредственное участие и в результате под его руководством в театре сформировался крупный мастер по свету Жорж Самойлов, который потом восхищал всех своим искусством".
Андрей же Белый называл Таирова не иначе как пошляком. Жена Булгакова писала в дневнике: "Пошли в Камерный - генеральная - "Дети солнца". Просидели один акт и ушли - немыслимо". М. А. говорил, что у него "все тело чешется от скуки".
Отношение к Таирову было неоднозначным.
Примой же была Алиса Коонен. И. Соя-Серко вспоминала: "В Камерном театре царствовала Коонен. Ее считали тогда первой трагедийной актрисой современности. И репертуар, который выбирал для нее руководитель театра, режиссер и муж Коонен, Таиров был классический. В театре ставились "Адриена Лекуврер", "Федра", "Мадам Бовари", "Любовь под вязами", "Оптимистическая трагедия", веселый спектакль "Жирофле-Жирофля" и многие другие пьесы, в которых могла показать свое искусство Алиса Коонен.
Оформление сцены, декорации, музыка, костюмы - все было пышно, изысканно, красиво. И публика, посещавшая Камерный театр, была "своя". Тут, на премьерах можно было увидеть весь "цвет" тогдашней эстетствующей интеллигенции. Однажды я увидала А. Толстого с женой, которых сопровождал сам Таиров. (Оживленно что-то рассказывая Таирову, Алексей Николаевич остановился в проходе. - "Что ты стоишь как утюг и не даешь людям пройти," - шутливо сказала ему жена. И впрямь писатель чем-то напоминал утюг - тяжелый, с трубой, который разжигался углями)".
А в 1950 году театр был реорганизован и превратился в Московский драматический театр имени А. С. Пушкина. В нем играл легендарный (в то время еще совсем юный, никому не известный) Владимир Высоцкий. Его первая жена Изольда вспоминала: "К сожалению, начало творческой биографии у него не сложилось. Главный режиссер предложил ему большую роль в спектакле "Свиные хвостики", но роль возрастную - герою, председателю колхоза, уже пятьдесят лет, а исполнителю только-только за двадцать. Уже это одно приводило Володю в недоумение и вызывало естественный страх перед ролью. А кроме того, главный режиссер сразу назначил на ту же роль другого актера, для которого она была ближе и по возрасту, и по характеру. В общем, Володя и не репетировал эту роль, хотя и выучил весь текст, в спектакле в ней так и не выступил. Выходил только в массовке. А если учесть, что и в следующем спектакле он был занят лишь в массовке, то можно себе представить, какая большая моральная травма это была для молодого актера, к тому же одаренного, и к чему она могла привести. И привела...
В театре после всех этих неурядиц у Володи начались срывы. Увольняли его не раз. Но у него была заступница - великая женщина и великая актриса, единственная женщина, к которой я по молодости ревновала Володю. Это - Фаина Григорьевна Раневская. Они обожали друг друга. И как только его увольняли, Фаина Григорьевна брала его за руку и вела к главному режиссеру. Видимо, она чувствовала в этом, тогда еще, по сути дела, мальчишке, который в театре-то ничего не сделал, большой неординарный талант".
В результате все наладилось. Но уже в другом театре - на Таганке.
А в 1982 году в этом театре случился конфуз. На один из спектаклей явился состарившийся В. М. Молотов. Его, конечно же, узнали, окружили, стали протягивать программки - для автографов. И какая-то женщина вдруг закричала:
- Как вам не стыдно! У кого вы берете автографы! Ведь у него же руки в крови!
Все замерли в оцепенении. Воспользовавшись этим, Молотов быстренько взял свою одежду в гардеробе и уехал из театра.