Корш и Шлиппе

Театр Корша (Петровский переулок, 3) построен в 1885 году по проекту архитектора М. Чичагова.
Это здание было построено на пожертвование театралов Бахрушиных для популярного в Москве театра Корша. Впрочем, слава его была неоднозначна. Спектакли Корша - было дело - критиковал Антон Павлович Чехов. В частности, "Особое поручение" г-на Николаева: "В этой пьесе, наряду с грудными младенцами, утопленниками, испанской террасой, гитарой, на которой в тихую лунную ночь играет героиня и поет романс из "Веселой войны", выведен некий литератор Мухин. Из всех двадцати двух эффектов своей пьесы автор этому эффекту отдает очевидное преимущество. Заметно, что он над ним долго "поработал". Его Мухин, жалкое, голодное созиданье, от начала до конца пьесы кривляется, раболепствует, изгибается перед сильными, несет чепуху, лжет, клевещет и в конце концов... крадет десять тысяч... Каков типчик? На афише он именуется литератором, на сцене он пишет и толкует о "нашей газете"; остальные действующие лица видят в нем только литератора, представителя "современной печати" и "современного направления"... С ним воюют, ведут горячие споры...
Сидите вы в кресле, глядите на этого Мухина, и мнится вам, что в театре над головами витает дух самого автора, высматривает в публике газетчиков и шипит:
- Что, съели гриб? Распишитесь-ка в получении!
Столько в этом жалком Мухине злорадного, вызывающего, торжествующего... Если когда-либо какому-нибудь драматургу захочется отомстить газетчикам за их рецензии, то он смело может позаимствовать у г. Николаева его Мухина...
Теперь, конечно, вопрос: где г. Николаев видел таких литераторов? Все пишущие, которые на Руси считаются пока не сотнями, а единицами и десятками, более или менее известны, если не публике, то самим же пишущим. С кого же писал г. Николаев своего Мухина? С какого обсервационного пункта наблюдал он и изучал этот "тип"?
Как дважды два - четыре, бедный Мухин выведен только ради эффекта (двадцать третьего по счету), а нравственная физиономия его выжата г. Николаевым не откуда, как только из глубины "внутреннего миросозерцания".
Впрочем, надо отдать справедливость г. Николаеву, его эффект нельзя назвать неудачным: он дает актеру роль и смешит раек. Насколько же он нравствен и умен, это другой вопрос".
Чехов был тогда серьезно увлечен актрисой Корша Л. Яворской, но стеснялся этого. Однажды журналист А. Лазарев-Грузинский заглянул в театр - забрать билеты для своей редакции. И увидел: Антон Павлович выходит из служебных помещений.
- Антон Павлович, что вы тут делаете? - удивился Лазарев-Грузинский. - Я думал, вы в Мелихове!
После чего, словно опомнившись, добавил:
- Ах, да! Я и забыл, что вы ухаживаете за Яворской!
- Откуда вы знаете это? - недовольно спросил Чехов.
- Откуда? Да об этом вся Москва говорит.
- Вся Москва, вся Москва, - передразнил Чехов, почему-то по-французски.
И сказал, что ничего такого не было. Однако, все равно все знали - было.
Искусствовед Илья Шнейдер писал: "По традиции и по хозяйским расчетам самого Корша в его театре премьеры давались каждую пятницу. Такой небывалый производственный план, казалось бы, неизбежно должен был снизить художественный уровень спектаклей до минимума, что и случалось, но выручали два обстоятельства: если шла пьеса-однодневка, провалившаяся с треском в первую же пятницу, то ее тут же снимали с репертуара. Зато "Дети Ванюшина" Найденова или пьесы Якова Гордина "За океаном" и "Мирра Эфрос" шли годами с блестяще сыгравшимся актерским ансамблем. В исполнительском составе коршевского театра крылось второе обстоятельство, спасавшее постановки от обычной халтуры".
Этот театр иной раз был даже законодателем мод. Правда, опять таки, мод специфических. Литературовед С. Н. Дурылин вспоминал: "Пресловутая "Madame Sans-Jene" В. Сарду - кокетливая прачка, пленившая самого Наполеона, прокричала грубым контральто Яворской на сцене театра Корша, и этот крик повторился всюду - на туалетном мыле, на духах, на бонбоньерках с карамелью, на папиросных коробках - всюду появилась "Мадам Сан-Жен". Появилась и шелковая материя "Сан-Жен" необычайной пестроты: основа красная, уток зеленый или основа синяя, уток желтый. Были модны дамские кофточки из этих "двуцветок". Отец находил материю безвкусной, смеялся над модой и, глядя на дочерей, иронически поздравлял их: "Надели на себя яичницу с луком".
Владимир Гиляровский вспоминал: "Премьеры театра Корша переполнялись обыкновенно передовыми людьми; писатели, актеры и поклонники писателей и актеров, спортсмены, приезжие из провинции на бега, среднее купечество и их дамы - все люди, любящие вволю посмеяться или пустить слезу в "забирательной драме", лучшая публика для актера и автора. Аплодисменты вплоть до топания ногами и крики при вызовах "бис, бис" то и дело.
"Отколупнет ли крендель" Градов-Соколов, закатит ли глаза томная Рыбчинская, рявкнет ли Соловцов или, как в барабан, лупит себя по груди Рощин-Инсаров, улыбнется ли, рублем подарит наивная Мартынова - на все отзыв от всей души, с шумом и грохотом.
В антрактах купеческие сынки перед зеркалом в уборной репетируют жесты изящного Петипа.
Сам Федор Адамович Корш ныряет среди публики, улыбается и радуется полному сбору.
Как-то священник соседней с театром церкви пожаловался Коршу, что народ мало ходит в церковь. А Корш ему:
- Репертуарчик старенький у вас! У меня вот каждая пятница - новинка, и всегда полно...
Весел Корш, весела публика, веселы актеры, дебютантам - благодать: как ни играй, успех обязательно".
А еще в театре Корша дебютировал актер Пожаров. Дебютировал весьма удачно, зрители заходились в восторженных криках: "Пожаров! Пожаров!"
На галерке же каким-то дуракам послышалось: "Пожар! Пожар!" Началась паника и давка.
На следующий день Корш выдвинул перед Пожаровым условие - либо актер увольняется, либо берет псевдоним. Дебютант, разумеется, выбрал последнее. Так возник на русской сцене замечательный актер А. А. Остужев.
Впрочем, подобные истории случались там довольно часто. "Московский листок" сообщал в сентябре 1885 года: Вчера... в Русском драматическом театре Корша в то время, когда начался водевиль, обрушилась часть штукатурки с потолка над галереей верхних ярусов. Случай этот, хотя к счастью не имел печальных последствий, тем не менее произвел переполох между публикой... Большинство публики разъехались по домам, не дослушав водевиля.
Сегодня же ночью в театре приступлено к отбивке штукатурки на всем протяжении потолка, который предполагается залить тонким слоем алебастра".
Зданию театра к этому моменту исполнился всего лишь один месяц. Явно сказалась поспешность строительства.
Однако же, прошло всего полтора года, и все тот же "Московский листок" выступил с новой заметкой: "Вчера... в театре Корша во время концерта произошло следующее несчастье: рабочий, крестьянин Николай Гузманов, служивший при электрическом освещении, находился на колосниках для освещения живых картин. Коснувшись случайно проволоки от динамо-электрической машины, он получил настолько сильный удар, что моментально потерял создание и затем через несколько минут скончался. Труп покойного, оставившего без всяких средств к жизни жену и пять человек детей, отправлен в часовню Тверского полицейского дома".
Здесь, ясное дело, сказывалось другое новшество - электроосвещение.
А мемуарист Ю. А. Бахрушин (сын создателя известного на всю Россию театрального музея, а также внук жертвователя на возведение здания театра Корша) описывал в своих воспоминаниях курьезную историю: "Во время масленицы актеры у Корша обыкновенно приходят с утра в театр и уже не уходят до ночи. Вот во время одного утренника захотелось актерам поесть блинов. Послали уборщицу в ближайший трактир. Она раздобыла блинов и идет по сцене с судком, а занавес поднялся. Помощник режиссера показывает ей, чтобы она шла обратно, а та ничего не понимает и идет прямо в бутафорскую реку. Тогда режиссер, пренебрегая всем, кричит: "Куда? Куда? Вода! Вода!" Уборщица обалдела, поставила судок на пол и задрала юбку".
А после революции театр вошел в художественную литературу, правда под именем театра Шлиппе. Главного героя "Театрального романа" М. Булгакова упрекают за невысказанное намерение отнести туда свою многострадальную пьесу: "Неужели же вы ее понесете в театр Шлиппе? Ну, что они там наиграют? Ну, будут ходить по сцене бойкие офицерики. Кому это нужно?"
Театр Корша прекратил свое существование в 1932 году - под именем Московского драматического театра. Здесь обосновался мхатовский филиал, с которым, кстати говоря, сотрудничал Булгаков. Г. Конский вспоминал об атмосфере этого театра булгаковских времен (и о самом Булгакове в этом театре): "Филиал МХАТа. На правой стороне нижнего мужского коридора - уборные без окон. На левой - с окнами. Я сижу в уборной без окна. Она довольно большая. Вдоль левой от входа стены, во всю ее длину, протянулся стол, на котором стоят в ряд зеркала. Около каждого зеркала стоят по две лампочки. Стены завешены чем-то клетчатым. Красное, зеленое, серое, коричневое, в крупную клетку. Это костюмы извозчиков для первого акта. Отдельно, на открытой двери, висит красная мантия судьи. Идет "Пиквикский клуб". В сезоне 1934 - 1935 года Михаил Афанасьевич играл в этой пьесе роль председателя суда. Эта мантия его.
Я в уборной один. Зажжена одна лампочка. Из коридора в открытую дверь доносится неясный говор актеров и одевальщиков. Стоит какая-то блаженная тишина. Кажется, что никогда не зажжется яркий свет, не раздадутся громкие голоса, не замелькают перед тобой причудливо загримированные лица и не прозвучит неумолимый треск звонка, зовущего тебя на сцену.
В открытую дверь уборной быстро входит крепко и ладно сложенный светловолосый человек среднего роста. В одной руке у него бутылка нарзана, в другой стакан. Одет он в какой-то коричневатый, мохнатый, свободно, даже чуть мешковато сидящий на нем костюм, который сам именует, почему-то, "верблюжьим". Это Михаил Афанасьевич. Резко и сильно пожав мне руку, склонив при этом голову на бок, он садится перед одним из зеркал, словно старается увидеть там что-то необыкновенное. Я тоже смотрю на него в зеркало и вижу приятное, энергичное лицо человека лет сорока, с мягкими золотистыми, рассыпающимися при поворотах головы волосами. Он разглядывает себя так серьезно и внимательно, как это делают только врачи, старающиеся поставить диагноз. Затем расстегивает верхнюю пуговицу сорочки, наливает стакан нарзана, залпом выпивает и начинает расшнуровывать ботинки".
То есть, несмотря на перемены в обществе, здесь сохранился еще коршевский, дореволюционный дух.