Излюбленное развлечение жителей Тамбова

Городской зимний театр был до революции одним из самых притягательных тамбовских развлечений.

Актер И. Лавров вспоминал о театре: "Как только обозы въехали на постоялый двор, я немедленно, тотчас же отправился искать театр. Ну уж здесь и грязь! Просто ног не вытащишь! Как это тамбовцы ходят и ездят!.. Театр находится у Канавы - топкого оврага, в темном, непроходимом переулке. С великим трудом смог я добраться до тамбовского храма Талии и Мельпомены. Подойдя к нему, я сильно смутился духом. Неужели это ободранное, полуразвалившееся здание - театр? Кругом пустырь, овраги...

Театр был убийственно грязен и ветх как снаружи, так и внутри. Антрепренер не имел средств его исправить, начальство и общество города помощи не оказывало, а хозяин здания, купец, находил совершенно излишним, даже недостойным тратить деньги на такое пустяковое дело".

Не больше респектабельности было и в устройстве театральной жизни. Тот же И. Лавров писал: "Характерные костюмы, хотя и плохого свойства, мы получали из гардероба антрепренера; городское же платье и обувь доставал костюмер-реквизитор от своих знакомых лакеев, которые давали платье своих господ, конечно, тайком. Страдательное положение было бедного реквизитора - портного. Он зорко следил за актериками, одетыми в чужое платье. Некоторые из нашей братии имели привычку после спектакля улизнуть и заложить его... За несколько часов довольства и веселия актер готов стойко и терпеливо уживаться с холодом и голодом. Как обвинять их?

Порядочное общество актеров к себе не принимало; вне театра все ими гнушались и стыдились, особенно купечество... Книг и газет не читали. Кроме трактира да беспутных любителей, мы ничем не могли окружить себя".

Впрочем, постепенно ситуация с театром выправлялась. Если дело обстояло так в 1845 году, когда Лавров прибыл в Тамбов, то уже спустя несколько лет один из здешних меценатов взялся финансировать "Аскольдову могилу" - постановку сложную. И, как писал мемуарист, "по правде все дело выполнил. Под его руководством были написаны декорации, сшиты костюмы и все сготовлено, что требовалось для оперы".

Представление и впрямь стало сенсацией. Лавров писал: "Когда же театр осветили еще небывалым освещением, мы совсем не узнали его. Зрителей набралось полон театр. Торжество было совершенное".


* * *

Можно сказать, что с этого момента началось становление тамбовского театра. Зрители поверили в то, что актер - это не просто легкомысленный, забавный и презренный человечек, а чародей, способный создать чудо. Только на это чудо требуются деньги. Зритель "проголосовал рублем". Сборы начали постепенно увеличиваться. А, следовательно, и материальное положение театра и актеров.

И когда в 1870-е сюда приехал знаменитый репортер Владимир Гиляровский, театр сильно отличался от того, каким он был всего лишь три десятилетия тому назад: "Тамбовский театр процветал, и публика относилась к нему и антрепренеру Григорьеву с особым уважением. Здесь не было провинциальных ухаживателей, подносивших подарки хорошеньким женщинам, а не хорошим артисткам, не было "шлянья" в уборные ухажеров. За кулисы проходили только настоящие любители: Сатины, Ознобишины, из которых Илья Иванович, автор нескольких пьес и член Общества драматических писателей и Московского артистического кружка, был сам прекрасный актер.

В числе немногих, почетно принятых за кулисами, был начальник восемнадцатой дивизии генерал Карцев, впоследствии, в 1877 году, прославившийся тем, что дивизия под его командой первой перешла Дунай. В литературе Карцев известен своими мемуарами. Таким же любителем театра в Рязанском полку был и адъютант Эльснер, ставивший солдатские спектакли, для которых Григорьев давал ему костюмы. Эти спектакли всегда режиссировал кто-нибудь из наших актеров. На каждый спектакль своего театра Григорьев посылал в полк двадцать билетов на галерку и два билета в партер. Эльснер был первым офицером, получившим Георгия за то, что во главе своей роты перешел Дунай".

Собственно, на личности антрепренера все тут и держалось. Гиляровский вспоминал: "В конце шестидесятых, в начале семидесятых годов в Тамбове славился антрепренер Григорий Иванович Григорьев. Настоящая фамилия его была Аносов. Он был родом из воронежских купцов, но, еще будучи юношей, почувствовал "божественный ужас": бросил прилавок, родительский дом и пошел впроголодь странствовать с бродячей труппой, пока через много лет не получил наследство после родителей. К этому времени он уже играл первые роли резонеров и решил сам содержать театр. Сначала он стал во главе бродячей труппы, играл по казачьим станицам на Дону, на ярмарках, в уездных городках Тамбовской и Воронежской губернии, потом снял театр на зиму сначала в Урюпине и Борисоглебске, а затем в губернском Тамбове".

Своеобразно выглядел оседлый быт этого деятеля (да и его труппы - тоже): "Он жил в большой квартире при своем театре, и его квартира была вечно уплотнена бродяжным актерским людом. Жили и в бельэтаже, и внизу, и даже в двух подвалах, где спали на пустых ящиках на соломе, иногда с поленом в головах. В одном из этих подвалов в 1875 году, великим постом, жил и я вместе с трагиком Волгиным-Кречетовым, поместившись на ящиках как раз под окном, лежавшим ниже уровня земли. "Переехал" я из этого подвала в соседний только потому, что рано утром свинья со двора продавила всю раму, которая с осколками стекла упала на мое ложе, а в разбитое окно к утру намело в подвал сугроб снега. Потом меня перевел наверх в свою комнату сын Г. И. Григорьева, Вася, помощник режиссер".

Но самым сильным потрясением для нашего героя были "женщины театра", как он сам их называл. Изящные, воспитанные, с правильной, красивой речью, они произвели на Гиляровского неописуемое впечатление. Он сам вдруг сделался галантным кавалером - вспомнились уроки двух молодых тетушек, выпускниц знаменитого Смольного института.

Первой же ролью будущего репортера стала роль Держиморды из "Ревизора". Владимир Алексеевич с любовью вспоминал о том, как выскочил на сцену, гремя шпорами и крикнул: "Был по приказанию".

Если верить его мемуарам, зал сразу же разразился бурными аплодисментами.

Кстати, само появление Гиляровского в театре было весьма своеобразным. Он скитался по России - набирался житейского опыта. Брался за любую подвернувшуюся работу - то бурлаком служил, то крючником, то пожарным, то цирковым наездником. И вот что случилось: "В Тамбов я попал из Воронежа с нашим цирком, ехавшим в Саратов. Цирк с лошадьми и возами обстановки грузился в товарный поезд, который должен был отойти в два часа ночи. Окончив погрузку часов около десяти вечера, я пошел в город поужинать и зашел в маленький ресторанчик Пустовалова в нижнем этаже большого кирпичного неоштукатуренного здания театра.

Подойдя к двери, я услышал шум драки. Действительно, шло побоище. Как оказалось после, пятеро базарных торговцев и соборных певчих избивали пятерых актеров, и победа была на стороне первых. Прислуга и хозяин сочувствовали актерам, но боялись подступиться к буйствующим. Особенно пугал их огромного роста косматый буян, оравший неистовым басом. Я увидел тот момент свалки, когда этот верзила схватил за горло прижатого к стене юношу, замахнулся над ним кулаком и орал: "Убью щенка!"

В один момент, поняв, в чем дело, я прыгнул, свалил с ног буяна и тем же махом двух его товарищей. Картина в один миг переменилась: прислуга бросилась на помощь актерам, и мы общими силами вытолкали хулиганов за дверь.

И пошел пир. Отбитый мною юноша, общий любимец, был сын антрепренера театра Григорьева, а с ним его друзья актеры и театральный машинист Ваня Семилетов. Хозяин ресторанчика Пустовалов поставил нам угощенье, и все благодарили меня. Часы пробили два, мой цирк уехал, - тогда только я спохватился и рассказал об этом за столом.

- Брось ты свой цирк, поступай в актеры, я попрошу отца, он тебя устроит, - уговаривал меня Григорьев.

И все остальные стали меня упрашивать".

Гиляровского не нужно было долго уговаривать. Цирк к тому времени ему порядочно поднадоел, хотелось новых впечатлений. Их-то он и нашел на театральной сцене.

Эпизод абсолютно в духе Гиляровского.


* * *

Главной же знаменитостью тамбовского театра был актер Николай Рыбаков. Слава его распространялась за пределами Тамбова. Несчастливцев из "Леса" Островского произносит в одной из картин: "В последний раз в Лебедяни играл я Велизария, сам Николай Хрисанфыч Рыбаков смотрел".

Рыбаков и вправду был живой легендой, но провинциального, а не столичного театра. Ни в Москве, ни в Петербурге ему не было ангажемента. А вот для Липецка и Лебедяни он был, как говориться, царь и бог. Одна беда - любил Рыбаков выпить. Но среди тогдашнего актерства это было распространено.

А другой актер, Владимир Николаевич Давыдов вспоминал: "Я считал за счастье, когда, бывало, Рыбаков, сидя в кресле около суфлерской будки, по-отечески делал свои замечания. Это были советы громадного мастера, человека колоссального опыта. Каждое слово его я расценивал на вес золота. Его похвалы, его восторги были для меня дороже оглушительных аплодисментов".

В 1996 году в Тамбове, приблизительно на том же месте, где стоял театр, установили памятник актеру Рыбакову. Памятник вышел таким же скромным, какой была жизнь великого провинциального актера - просто камень, и все.


* * *

Впрочем, в тамбовском театре случались не только спектакли. Здесь, например, в 1915 году, за неимением в городе стадиона, прошел вечер демонстрации спортивных достижений. Устроителем был педагогический комитет под руководством И. И. Гюттеля, преподавателя гимназии. Это событие было настолько значимым, что его не оставил без внимания московский журнал "К спорту!": "Участвовали ученики средних учебных заведений. Вечер прошел с большим успехом. Программа была составлена довольно разнообразно, и вольные движения, и на снарядах, и пирамиды всякого рода, и живые картины... Отличались как трудностью, так и чистотой работы исполнители пирамиды на лестнице со световыми эффектами.

Бурю восторга вызвало "солнце" с последующим сальто-мортале, проделанное реалистами Семеновым и Толмачевым. Они же проделали на параллелях эффектную "разножку". Недурно прошли образцовые вольные движения и пирамиды на аппаратах и на лестнице".

А случались тут и вовсе жуткие события. Поэт Шершеневич, к примеру, писал, как приехал сюда с лекцией о футуризме: "Театр был полон. Тут я растерялся. На меня глянули зверски тупые лица. Нет, я льщу, называя "это" лицами. Это были андреевские рожи.

О футуризме тут слыхали что-то невнятное. О Куприне, Бунине, Б. Зайцеве и Андрееве говорили: "Молодые, подающие надежды". Дальше познания по литературе не шли.

Я начал говорить. Слова падали в ватное пространство. Все те испытанные издевки и остроты, реакцию которых в Москве мы знали как свои пять пальцев, здесь шли наряду с обычными фразами.

Расшевелить это болото было невозможно.

Через десять минут отчаянного ораторского напряжения я получаю первую записку. Я обрадован: значит, хоть что-то дошло! Раскрываю записку: "Будут ли после доклада танцы?"

Я позорно провалился.

Единственно, что я вывез из Тамбова, - это была кипа записок и надписей на книгах, которые я пускал в аудиторию для просмотра.

Эти записки я долго хранил. Потом они у меня пропали. Но большинство из них я запомнил на всю жизнь, как дважды два провинции:

"Все, что вы говорите, - ерунда, но вы сами очень милый. Причесывайтесь на пробор. Любите ли вы цветы? И какие?"

"Почему вы читаете стихи стоя?"

"Является ли футуризм партией, примыкающей к кадетам, или он еще левее?"

"Как можно поступить в футуристы?"

И наконец самое замечательное:

"У нас очень нехороший полицмейстер. Нельзя ли ему пригрозить футуризмом?"

После диспута желающих оппонировать не нашлось никого, кроме представителя местной газеты и учителя русского языка из гимназии.

Корреспондент приветствовал приезд "коллеги-писателя" как "большое культурное начинание".

Учитель скорбел, что оскудевает земля русская и нет больше Пушкиных, Карамзиных или "хотя бы Достоевских", а вот футуристы рождаются. Он видел в этом "измельчание эпохи", проистекающее... от отмены древних языков в гимназиях".

И кто знает - вдруг как раз этот учитель и был прав?

 
Подробнее об истории города Тамбова  - в историческом путеводителе "Тамбов. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.