Дело Ивана Сытина

Здание Сытинской типографии (улица Валовая, 71) построено в 1906 году по проекту архитектора А. Эрихсона.

На пересечении Пятницкой и Валовой улице сохранился иной литературный памятник - Сытинская типография. Больше того, этот памятник - действующий. Правда, под новым именем, как Первая Образцовая типография.

Николай Телешов так писал об открытии этого производства: "Близ этого же времени у Сытина было большое торжество, очень многолюдное, по случаю открытия вновь построенного фабричного корпуса и появления в нем, впервые в России, двухкрасочной ротационной машины - небывалого гиганта, выбрасывающего какое-то сказочное количество листов в час. Это невиданное доселе "чудовище", прибывшее из-за границы, стояло в нижнем этаже, а над ним, в верхнем помещении, в огромном зале будущей литографии, были накрыты столы для торжественного завтрака. По тогдашним обычаям, праздник начался с краткого молебна и соответствующего "слова" местного протопопа, который, помнится, говорил о печатном станке как о великой силе, могущей сеять в народе семена как добрые, так и лукавые; и чем могущественнее станок, тем больше может быть от него или зла, или добра, в зависимости от того духа - райского или адского, который успеет завладеть этой машиной (намек на "направление" издательства).

Заканчивалось "слово" пожеланием победы и торжества доброму гению. Чуть не через полсотни лет, конечно, трудно вспомнить сказанные тогда слова, и я не претендую на точность передачи, но смысл их был таков. И при последнем слове новое "чудовище" было пущено в ход. Впечатление от его мощи было огромное.

Сначала внизу, у машины, а через полчаса и в верхнем этаже, у накрытых столов, собрались самые разнообразные служители печатного слова: литераторы, педагоги, редакторы и издатели журналов и газет, владельцы иных типографий, представители заграничных фирм - машинных и бумажных, именитые адвокаты с Ф. Н. Плевако во главе, профессора университета, художники, техники, служащий персонал и представители рабочих. Здесь же присутствовал и Московский цензурный комитет в лице своего председателя, - если не ошибаюсь, Федорова, и большого оригинала цензора Соколова, человека шумного, позволяющего себе не только бранить автора в глаза, но иногда кричать на него и топать, но зато позволявшего и автору не оставаться в долгу и не уступать цензору ни в крике, ни в брани. Случалось, что после такой горячей схватки автору удавалось "отвоевать" у грозного цензора если не всю запрещаемую статью, то хоть кусок статьи, наиболее ему нужный и ценный.

Много приветствий и интересных речей говорилось тогда за этим завтраком. Но вот во время одной затянувшейся речи к главному столу, за которым в центре сидел Сытин, подходит со стаканом в руке сам Плевако - знаменитый адвокат, несравненный оратор, звезда первейшей величины. Все с удовольствием насторожились в ожидании его слова... А длинная речь все еще льется и льется...

Этот главный стол был накрыт в виде громадной буквы "Г", поэтому во внутреннем углу его хотя и стояли два стула, но приборов перед ними не было, так как сидеть на этих двух местах и завтракать невозможно, и стулья, несмотря на общую тесноту, стояли пустые. На эти-то оба стула, близко стиснутые между собою, и присел на минуту Плевако в ожидании конца затянувшейся речи. Эта мелочь не ускользнула, однако, от внимания Гольцева, большого приятеля Плевако, но резко расходившегося с ним во взглядах, особенно за последний период увлечения Плевако церковностью.

Вскоре со стаканом в руке поднялся Плевако со своих стульев и, как всегда, яркими штрихами, полными блеска, охарактеризовал Сытина на фоне его книжной деятельности. Слушая эту красивую речь, Гольцев тихо улыбался, словно радуясь, что приятель его не обнаруживает сегодня склонности выявить свои новые увлечения и ведет себя хорошо и достойно своего крупного имени.

Однако оратор, договорив о Сытине, поставил здесь не точку, а только точку с запятой и, видя перед собой за столом, рядом с Сытиным, председателя цензурного комитета, решил почтить и его перед всем обществом. Во второй части речи Плевако напомнил слова, только что сказанные протопопом, и повторил о возможности для "духа лукавого" использовать силу печатного слова, если б... если б не было на свете - цензуры!

И пошел палить во славу цензурного комитета и его достойного председателя.

Именно здесь, в этой застольной речи, и было произнесено знаменитое сравнение цензуры со старинными щипцами, которые "снимают нагар со свечи, не гася ее огня и света", - выражение, на многие годы после этого ставшее пословицей в издательских кругах.


* * *

Типография славилась. Антон Павлович Чехов писал: "На днях я был у Сытина и знакомился с его делом. Интересно в высшей степени. Это настоящее народное дело. Пожалуй, это единственная в России издательская фирма, где русским духом пахнет и мужика покупателя не толкают в шею. Сытин умный человек и рассказывает интересно. Когда случится Вам быть в Москве, то побываем у него в складе и в типографии, и в помещении, где ночуют покупатели. 2300 р. я взял у него, продав ему несколько мелочей для издания".

Дело Сытина пользовалось популярностью. Тот же Телешов - в отличие от Антона Павловича, литератор тогда начинающий - вспоминал: "Кто сам не испытывал, тому никакими словами не расскажешь, какое это наслаждение для молодого автора: держать в руках корректурные гранки своей первой книги. Запах типографской краски, резкий, но бодрящий шум колес где-то за дверями, движение машин, шелест ремней - вся эта очаровательная жизнь печатного слова кипела вокруг меня, идущего по лестнице в типографскую контору сдать поправленные листы и получить новые для дальнейшей проверки. Немало в течение жизни пришлось бывать в различных типографиях, брать и отдавать обратно корректуры, но, конечно, никогда уже не повторялось то очарование, какое овладело мною впервые, хотя до сих пор запах свежего оттиска, прямо из типографии, вызывает во мне чувство, близкое к удовольствию.

В связи с изданием этой книжки рассказов и в связи еще с тем, что мы были соседи и то и дело встречались, Сытин нередко звал меня к себе. Помню, в одной из больших комнат типографии была устроена однажды пробная выставка работ своих, домашних художников: это юная молодежь, взятая из деревни на выучку, показывала свои первые опыты и успехи. Сытин устроил им классы рисования, которыми руководил в то время крупный художник Н. А. Касаткин, "передвижник", автор многих выдающихся картин. Рисовали с гипса кубики, шары, руки, ноги; кое-кто доходил до голов и до целых фигур. Были пробы копирования картин - в карандаше и красках.

Типография была открыта в конце прошлого столетия, но мемориальная доска, которую впоследствии вывесили на фасаде, посвящена другой дате и другому событию. Она извещает: "Здесь в 1905 году проходили массовые митинги рабочих и были напечатаны 1-й и 4-й номера "Известий Московского Совета рабочих депутатов".

Действительно, работники той типографии отпечатали тираж "Известий", в котором, среди прочего, значилось: "Объявить в Москве со среды 7 декабря с 12 часов дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание".

Увы, даже такой "демократичный" издатель, как Сытин, специализировавшийся на лубках и прочих, понятных "народу" копеечных изданиях, не избежал революционной смуты. Участник тех событий С. И. Знаменский писал в воспоминаниях: "19 сентября 1905 г. мы, рабочие типографии Сытина, забастовали и вышли на улицу снимать с работы рабочих других типографий. Нас, конечно, царские опричники разгоняли, но мы собирались кучками и продолжали свое дело. В первый день сытинцы остановили "Московский листок", типографии Левенсона, Машистова и др. Сытинцев в то время, как забастовщиков, ненавидели, в особенности лавочники; куда ни пойдешь, кричат "забастовщики" и т. д. Домовладельцы не пускали нас в квартиры, боясь, что их арестуют. Но мы продолжали свое дело. К печатникам присоединились другие рабочие.

В октябре торжествовали по случаю издания манифеста 17 октября, конечно, не рабочие, а дирекция. Директор Фролов был из рабочих, состоял в партии кадетов, проливал слезы: и я, мол, всегда с вами был и буду. По распоряжению Сытина было уплачено за все время забастовки. По случаю постройки нового корпуса на Пятницкой Сытин пригласил попа с иконами отслужить молебен. Во время молебна в типографии присутствовали все рабочие, которые заставили попа и дьякона отслужить панихиду по усопшим за свободу. Во время панихиды подняли красное знамя и стали петь "Вечную память" погибшим за свободу. Поп не докончил панихиды и бросился бежать, а за ним и дьякон. По выходе из типографии все собрались во дворе. После молебна директор объяснил, что товарищество жертвует нам по 60 копеек. Мы, обсудив этот вопрос, решили эти деньги принять и отнести в стачечный фонд.

В то время в типографии организовывалась боевая дружина под командой наборщика Кости Десятникова… Под его руководством охраняли типографию от "черной сотни", от которой получали угрожающие письма по адресу рабочих и типографии. Одно письмо было приблизительно такого содержания: "…что если не удастся истребить рабочих, то из типографии устроим иллюминацию на все Замоскворечье".

Но движение все разрасталось. РСДРП бросила лозунг к рабочим: вооружиться кто чем может, чтобы дать отпор царизму. В первых числах декабря была приостановлена работа в типографии. Мы стали готовиться к вооруженному восстанию. Слесарное отделение мы приспособили для выделки холодного оружия и раздачи его рабочим. Боевая дружина работала под руководством небольшой горсточки большевиков. Дружина была разбита на десятки так, что каждый дружинник знал свой десяток.

Не знаю, каким путем у нас была налажена связь с солдатами из Таврического полка. Приходили солдаты к нам в типографию в штатском (а иначе было невозможно, так как везде шныряли шпики). Точно не помню, какого числа Московский Совет рабочих депутатов объявил в Москве всеобщую стачку. Помню, 7 декабря мы уже не работали. Собрались в столовой и на дворе обсудить положение. Для безопасности от шпиков нами были заняты все ходы, а также телефоны. Когда происходило собрание, нами был выпущен первый номер "Известий Московского Совета рабочих депутатов" с призывом к рабочим продолжать борьбу с оружием в руках. Во время печатания газеты был пойман шпик с оружием в кармане. Наиболее боевые рабочие хотели его убить, но их отговорили. Решили отпустить его, предварительно вымазав типографской краской,. что и проделали, вытолкнув его в Монетчиковский переулок.

В один из дней (7 - 8 декабря) из Александровских казарм для присоединения к рабочим шли солдаты в приподнятом и возбужденном настроении, но, не доходя до Серпуховской площади, их остановил командующий Московским военным округом генерал Малахов с казаками и стал уговаривать возвратиться обратно в казармы. Во время переговоров казаки успели окружить солдат. Наиболее отсталые под влиянием страха повернули обратно, а за ними потянулись и остальные. Так и не удалось солдатам и рабочим объединиться вместе для борьбы против общего врага, но эта неудача не сломала упорства рабочих. Боевая дружина стала строить баррикады, для чего была спилена часть телеграфных столбов, натаскали кипы обрезков со двора типографии и все это опутали проволокой.

Под прикрытием этих баррикад сытинцы боролись с полицейскими и казаками".

Удивительная ситуация - восставшие рабочие пытаются помешать властям (во всяком случае - их представителям) уничтожить капиталистическое предприятие. Силы, однако, были не равны: "Для взятия баррикад к типографии был прислан отряд городовых, нападение которых мы отбили. На помощь к ним был выслан эскадрон хорошо вооруженных кавалеристов, против которых наши дружинники не могли устоять. Наряду с ликвидацией наших баррикад кавалеристы для очистки улиц подняли стрельбу, в результате которой на моих глазах погибли несколько десятков случайных прохожих.

Вечером того же 8 декабря приступили к истреблению "гнезда", как это нам писали в письмах. Солдаты взломали парадный вход с Пятницкой, ворвались в типографию, проникли в главную контору, сломали несгораемый шкаф, собрали в наборном реалы (то есть, шрифты определенного кегля - АМ.), облили их керосином и зажгли, сами же отправились в трактир на Серпуховскую площадь, заняли его и всю ночь пьянствовали. Рабочие же в это время нашли пожарные рукава и потушили пожар. Когда солдаты узнали, что в типографии пожар потушен, они в пьяном виде пришли второй раз, обстреляли типографию и зажгли уже не в наборном отделении, а в переплетном. Были собраны верстаки, облиты керосином и подожжены. Сами солдаты не уходили больше все, а оставляли часть около типографии, чтобы не допускать тушения пожара. Не были допущены к тушению пожара также и пожарные команды".

Автор мемуаров несколько переврал даты - вместо одиннадцатого декабря он указал восьмое. Основная же картина передана ясно.

Сам же хозяин об этом писал: "Почему адмирал Ф. В. Дубасов, стоявший во главе московской администрации, решил наказать товарищество и даже просто фабричное здание, этого я до сих пор не могу взять в толк. А между тем, это было так, и все события, о которых я сейчас буду говорить, были установлены потом на суде целым рядом свидетельских показаний и могут считаться бесспорными.

Поздно ночью три пожарные части привезли на фабрику несколько бочек керосину и, под охраной целого полка солдат, облили легко загоравшиеся материалы, которые были в производстве (книги, картины, бумага). А затем с факелами в руках пожарные ходили с места на место и поджигали. Когда же служащие и рабочие фабрики кидались тушить огонь, то их отгоняли прикладами, и отгоняли с таким усердием, что один из администраторов с перепугу залез в водосточную трубу и просидел там почти целый день. Поджог фабрики, сделанный по приказу властей и при участии войск, был совершен в мое отсутствие. Я же в это время, спасаясь от возможного ареста и от очень возможного убийства, решил уехать в Петербург и выждать там, пока затихнет московская буря. Я должен был выехать вместе со священником Петровым, который тоже имел основания опасаться, но на вокзал я приехал один и застал на вокзале настоящий военный лагерь. Все залы и буфет были наполнены солдатами и офицерами Семеновского полка, и весь вокзал очень походил на походный бивуак. В вокзальном буфете меня увидел мой хороший знакомый Соедов, сидевший за столиком с офицерами, и мы издали раскланялись. А через минуту встревоженный Соедов сделал мне таинственный знак рукой и, улучив момент, прошептал:

- Ты едешь, Сытин? Давай скорей мне свой чемодан и ступай садись в багажный вагон. Дай кондуктору, что возьмет, но только поспеши!

Оказалось, что когда Соедов со мной раскланялся, то сидевший с ним за столиком семеновский офицер спросил:

- Кто это?

- Это Сытин.

Одной фамилии этой оказалось довольно, чтоб офицер вскочил и побежал за солдатами.

- Беги же скорей, - настаивал Соедов. - Тебе грозит арест или пуля. Скорее в багажный вагон, а я скажу, что ты едешь в имение.

Я побежал к багажному вагону, и за пять целковых меня взялись довезти до станции Клин. В Клину, думая, что опасность миновала я пересел на свое место в вагоне второго класса. Моим соседом по купе оказался давнишний знакомый, сын нижегородского губернатора генерал П. М. Баранов.

- Здравствуйте, Иван Дмитриевич. Вы откуда?

- Сидел у соседей, а теперь на свое место перешел. В Петербург еду.

- И я в Петербург. С докладом еду о наших вопиющих безобразиях.

- А вы где же служите?

- Я чиновник особых поручений при адмирале Ф. В. Дубасове...

Вот тебе, думаю, так напоролся. Из огня да в полымя! Но вида, конечно, не подаю.

- А вы надолго едете в Петербург? - спрашивает Баранов.

- Думаю завтра же и возвратиться.

- А знаете, вашими рабочими очень недоволен мой патрон. Это передовая шайка во всей московской массе.

- Все рабочие одинаковы.

- Ну нет... У вас особенные бунтари: на похоронах этого Баумана шли впереди всех.

- Да? Впрочем, я далек от политической жизни...

- Но кипите в самой середине.

- Куда же деваться-то, когда жизнь - кипучий котел. Вот бегу в сторонку, в тихий Петербург еду...

- Где остановитесь?

- Думаю, нигде: вечером назад в Москву.

- Так в мирной беседе с чиновником Дубасова доехали мы до Любани. А в Любани на станционной платформе мне опять попался Соедов.

- Ну как, благополучно? А ведь офицер-то с солдатами тебя по всему поезду искали.

Соедов сообщил мне, что в Москве предстоит много арестов, что будут, вероятно, и расстрелы, и посоветовал пересесть в его вагон и в Петербурге остановиться у него же".

Сытин, кстати, до сих пор не знал, что типография его сгорела. А в Петербурге было вот что: "Приехавши в Петербург, я прежде всего поехал на телефонную станцию, чтобы поговорить с Москвой и узнать, что у меня делается. На станции я встретил нескольких журналистов, наших сотрудников, которые, как мне показалось, были очень грустны и смотрели на меня сочувствующими глазами. Потом оказалось, что все они уже знали о пожаре и не знал только я один. Без малейшей задержки меня соединили с моей московской квартирой, и к аппарату подошла моя жена.

- Что у нас делается?

- Да ничего... Ты не волнуйся, пожалуйста, но вышла неприятность: в эту ночь пожар был на фабрике.

- Что сгорело? Отчего?

- Сгорел весь большой новый корпус.

- Совсем?

- Дотла. Но ты не падай духом. Не волнуйся.

- Я спокоен... Будь и ты спокойна...

Я вышел из будки, ошеломленный известием, но наружно спокойный. Все пять человек моих журналистов ждали меня и наперебой стали утешать и выражать сочувствие. Они знали о событии из "Нового времени", которое напечатало известие о пожаре за день до пожара, но не хотели меня расстраивать...

- Ну что же, друзья!.. Не надо печалиться, а вы лучше поздравьте меня... Серьезно, я не шучу. Я выиграл 200 тысяч... Пойдемте-ка к Палкину, я хочу хорошенько вас угостить и даже кутнуть с вами по случаю этого барыша.

Журналисты, вероятно, думали, что я с ума сошел, и все выражали мне свое сочувствие.

- Мы вам глубоко сочувствуем, Иван Дмитриевич, в постигшем вас испытании.

- Да полно вам, милые друзья мои! Я ведь совсем не шучу. Я и на самом деле рад. Этот пожар будет способствовать нам к украшению, как говорил Грибоедов.

За отличной закуской у Палкина я объяснил журналистам мою мысль.

- Видите ли, мой лихой недруг думает, что, сжигая мои фабричные корпуса и мои машины, он губит то дело, которое эти машины делают, а выйдет-то как раз наоборот. Он ошибку в расчете сделал. Я бы дал еще 500 тысяч, чтобы меня сожгли. Не верите, думаете, шучу? Да, ей-богу же, не шучу. Ведь сообразите, какой шум пойдет теперь по Москве, да и по всей России. Злая рука мне добрую рекламу сделает. Публика разберет, в чем дело".

Такое вот было у Сытина преоригинальнейшее отношение к делу.

Впрочем, Москва Ивана Дмитриевича нисколько не порадовала: "Через три дня я возвратился в Москву. Город еще не утих после революционной бури. На улицах еще не были убраны остатки баррикад, еще лежали спиленные телеграфные столбы и зияли дыры в витринах магазинов. Лавки еще не торговали, на перекрестках улиц стояли патрули с винтовками, и в стенах домов еще виднелись свежие раны от пуль. Вечером я направился к себе на Пятницкую и по дороге заехал к моему другу Васильеву, жившему недалеко от моей фабрики. Вместе мы пошли взглянуть на пожарище. От пятиэтажного громадного корпуса остались только обгорелые стены. Все потолки провалились и рухнули, погребая под обломками дорогие машины, мою гордость. Груда кирпичей, запах гари, железные балки и черные, безобразные стены - вот все, что осталось… Всего несколько дней назад здесь ключом кипела жизнь. Гудели машины, работали станки и, как муравьи, копошились рабочие. А теперь… За чайком на квартире у Васильева мы оба всплакнули. Не о себе, а о том ненужном, слепом зле, которое ходи по людям.

Русскими руками здесь делалось большое русское дело, и русские же руки не оставили здесь камня на камне…

Керосин, пожарные, поджигающие факелами книги, и солдаты, не позволяющие тушить огонь".


* * *

Да, сытинскую типографию сожгли, притом сожгли, казалось бы, свои, охранители царского строя. Сожгли прибыльное предприятие, о котором сам Сытин писал: "У нас было столько машин, что мы без особого напряжения могли бы обслуживать всю грамотную Россию: всем школам дать учебники и всем читателям - книги".

Чем была эта типография для самого Ивана Сытина - понятно из собственных его воспоминаний: "Наша маленькая литография, открытая в 1886 году, росла, как молодое деревцо. Любо было смотреть, когда привезли и поставили первую маленькую машину. А когда машина пошла в ход и заговорила на своем веселом языке, все столпились вокруг и глядели и не могли наглядеться. Мы были, как фокусники в городе: всем было интересно взглянуть, как в этой маленькой мастерской машина фокусы делает и одну за другой печатает картины.

Но через три месяца мы поставили уже вторую машину, такую же веселую да ловкую, а через полгода и третью...

Степенные деловые москвичи из купечества стали даже головой покачивать: не понять, что такое и творится здесь: мастерская у них маленькая, машинки работают маленькие и хозяин - мальчуган: с рабочими в трактир ходит, как с товарищами... Стыда нет, право, ездят по реке все вместе, песни поют, и хозяин с ними, да еще и жена хозяина; на что похоже?

Мы все были молоды и очень веселы, и пожилые соседи не прощали нам нашего беззаботного веселья.

- Этому шуту гороховому, хозяину ихнему, Ваньке Сытину, не миновать прогореть... С сумой пойдет... Шутка ли: праздник придет, так они всем табуном в двадцать человек на бульвар выйдут - ровно хоровод какой, прости господи...

Когда к нам привезли третью машину и я пригласил рабочих вспрыснуть покупку, опять соседи и кумушки чесали на наш счет языки и предсказывали мне скорое разорение.

Давеча-то, давеча!.. Всей гурьбой человек в тридцать в трактир ввалились и прямо в большой зал: хозяин, мол, пригласил, машину вспрыснуть. Хорош хозяин, нечего сказать, с рабочими по трактирам валандается да все их "милыми товарищами" величает. А товарищи-то колесо вертят... Нет, не будет проку тут - по миру пойдет... Рабочие ему и покажут, как вожжи-то распускать... Баловство-то это боком у него выйдет!..

Под этот неумолчный ропот соседей нам было еще веселее работать. Дело у нас спорилось и прямо кипело. Заказы были большие - только поспевай готовить, и очень скоро в нашей маленькой мастерской стало нам тесно. Купили мы дом на Пятницкой улице и переехали туда. Все наладили, оборудовали, поставили машины, но прошло немного времени - и опять нам тесно и опять пришлось открывать три маленькие добавочные мастерские. А работа шла все так же весело и дружно. Уже кое-кто из мастеров свое дело завел и отошел от нас, но на смену им другие встали из своих же понаторевших рабочих. Теперь уже не приходилось вертеть машину руками: уже паровая машина работала. А через три года опять переехали - в наш второй дом и поставили первую ротационную машину... Какая это была радость и какое удовлетворение! А скоро к ротационной машине добавили еще редкий экземпляр двухкрасочной машины, выписанной из Австрии для печатания отрывного календаря. Так и сдвинулись мы с места... Тронулся лед, началось половодье, и понеслись мы все вперед и вперед. Работа, работа, работа!.. С каждым годом мы все обрастали, и все чаще прибывали из-за границы новые и новые машины. Казалось, конца не будет этим машинам. Уже вокруг них образовался огромный человеческий муравейник, уже рабочие считались тысячами, а машины все прибывали. Уже немыслимо было соединить дело в одном месте, уже работа кипела в трех местах в Москве, а четвертое наладилось в Петербурге… И не какое-нибудь, а целый городок вырос вокруг наших машин.

И по мере того, как все это ширилось и разрасталось, душа наполнялась радостным удовлетворением".


* * *

Разумеется, не все было настолько радостно-сусально в отношениях между Иваном Дмитриевичем и рабочими. Секретарь Гиляровского, В. Лобанов писал: "Хочется отметить предъявление рабочими сытинской типографии на Пятницкой коллективного требования к администрации о повышении расценок. Некоторые из рабочих, принимавших участие в подготовке этих требований, несколько раз бывали у Гиляровского и горячо толковали в его кабинете и, уходя, в передней. Слышались такие слова:

- Хоть он (И. Д. Сытин), несомненно, и обозлится, но делать ему нечего - придется попятиться! Время теперь не на его стороне.

Несколько недель спустя основные требования рабочих были приняты администрацией типографии, и дядя Гиляй, столкнувшись с Сытиным в редакции "Русского слова", бросил:

- Видите, Иван Дмитриевич, иногда и запятая для владельца типографии превращается в точку.

Слова Гиляровского о запятой были намеком на то, что рабочие требовали при подсчете сделанного набора учитывать запятую, как самостоятельный типографский знак, что раньше в расчет не принималось.

- Шутить все изволите, Владимир Алексеевич, - улыбаясь, ответил Сытин. - Пишите, как Влас Михайлович (Дорошевич), без запятых, тогда нам убытку меньше будет".

Так или иначе, спустя всего год была выстроена новая типография. Сытин не врал, не блефовал, не успокаивал себя, когда рассказывал в Санкт-Петербурге своим журналистам, что пожар будет "способствовать ей много к украшению". У него уже в то время сложился потрясающий план.

Вскоре после возвращения Сытина в Москву, ему начали предлагать всякие скидки и частичные прощения кредитов. Он же отказался от всего и расплатился с кредиторами сполна.

Лучшей репутации для делового человека невозможно было и придумать. С этого момента банки начали ссужать ему практически неограниченные суммы.

Однако, сама типография вошла сделалась полноправной участницей революционной истории города. И поэт Павел Антокольский писал в стихотворении "Большая Москва":


Шли десятилетья ни шатко, ни валко,

А где-то во тьме, в ликованье и муке

Мужала твоя золотая смекалка,

Твои золотые работали руки.


Уже вырастали, плечисты и зорки,

С хорошею памятью, с яростным сердцем,

Наборщики Сытина, парни с "Трехгорки" -

На горе купцам и на страх самодержцам.


Писал, не слишком-то вникая - что же там на самом деле было-то, в сытинской типографии?

А в 1918 году книгоиздателя арестовали. Максим Горький писал в "Несвоевременных мыслях": "В "социалистической" России, "самой свободной стране мира", Сытина посадили в тюрьму, предварительно разрушив его огромное, превосходно налаженное технически дело и разорив старика".

Сытина, однако, вскоре выпустили. А в издательстве все, в общем, осталось по-прежнему. Люди все также приходили на работу, так же стояли у станков, так же дружили и влюблялись.


* * *

Кстати, именно здесь, в конце Валовой улицы, в бывшей сытинской типографии, подчитчик Сергей Есенин познакомился с корректором Анной Изрядновой, девушкой "умной и милой, застенчивой и чистой". Ставшей первой московской женою поэта.

Изряднова писала в мемуарах: "Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. Познакомилась я с С. А. Есениным в 1913 году, когда он поступил на службу в типографию товарищества И. Д. Сытина в качестве подчитчика (помощника корректора). Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был. На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом. Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет. Был у него друг, Гриша Панфилов (умер в 1914 году), писал ему хорошие письма, ободрял его, просил не бросать писать.

Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать - они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить".

Вскоре они расстались.

Другой мемуарист, Г. Деев-Хомяковский писал о "сытинском периоде" в биографии поэта: "После ряда хлопот его устроили через социал-демократическую группу в типографию бывшую Сытина на Пятницкой улице.

Сережа был очень ценен в своей работе на этой фабрике не только как работник экспедиции, но и как умелый и ловкий парень, способствовавший распространению нелегальной литературы.

Заработок дал ему возможность окрепнуть и обосноваться в Москве.

Первые его литературные опыты поместили в детских журналах "Мирок" и "Доброе утро".

Фабрика с ее гигантскими размахами и бурливой живой жизнью произвела на Есенина громадное впечатление. Он был весь захвачен работой на ней и даже бросил было писать. И только настойчивое товарищеское воздействие заставляло его время от времени приходить в кружок с новыми стихами".

Господин Деев ошибался - все таки Есенин был не экспедитором, работал в корректуре. В остальном же - все более-менее верно.


* * *

В конце 1941 года сытинская типография - как и вся Москва вообще - ждала врага. Одновременно и ждала, и надеялась, что враг не пройдет. И готовилась к оккупации, и оборонялась из последних сил. Вот, например, протокол общего партийного собрания Первой образцовой от 16 ноября 1941 года: "Гитлеровские двуногие звери продолжают грабить временно-захваченные советские города и села, убивать и насиловать мирных жителей в захваченных областях нашей Родины, не щадя женщин, детей и стариков.

Мы, как и весь советский народ, горим желанием ускорить победу над коварным врагом и помочь Красной Армии в ее героической борьбе с фашистами, для чего берем на себя следующие обязательства:

1/ По изготовлению боеприпасов выполнить не менее 140 процентов ежедневно к плану ноября.

2/ Выпустить к 1 декабря 2 миллиона 500 тысяч красноармейских книжек для вещевого управления Красной Армии.

3/ Выполнить для вещевого управления Красной Армии требовательные чековые книжки в количестве 75 тысяч к 5 декабря.

4/ Выпустить учебник Карягина /Наркомхоз/ Справочник для шоферов в количестве 150 тысяч к 15 декабря.

5/ Выполнить для Военгиза полевую книжку для Красной Армии в количестве 100 тысяч экз. к 1 декабря.

6/ Закончить укрепление баррикад на всех объектах с установлением бойниц к 1 декабря.

7/ Послать на трудовые работы по укреплению зоны гор. Москвы в Зюзино - 40 человек, сроком на шесть дней. Исполнение немедленное.

8/ Выполнить по цехам утепление окон и дверей самих цехов к 25 ноября.

9/ Регулярно, не реже одного раза в неделю выпускать стенгазеты, как по цехам, так и общефабричную.

10/ Усилить политмассовую работу, для чего выделить по цехам агитаторов и беседчиков.

11/ Для укрепления труддисциплины необходимо каждый случай нарушения труддисциплины обсуждать на рабочих собраниях цехов или в бригаде.

По всем цехам обсудить данное решение и принять социалистические обязательства - индивидуальные, бригадные и цеховые с вызовом на соревнование смежные цеха".

Сейчас все это выглядит довольно дико, тогда же - реально способствовало победе над врагом.

Но война завершилась, пришло мирное время. И Андрей Вознесенский писал в стихотворение "Подписка":


Валентина Александровна Невская,

читчица 1-й Образцовой!

Румянец ваш москворецкий

станет совсем пунцовым.


Над этой строчкой замешкаетесь,

свое имя прочтя в гарнитуре.

Без Валентины Невской

нет русской литературы.


Над Вами Есенин в рамке.

Он читчик был Образцовой.

Стол ваш выложен гранками,

словно печь изразцовая.


Стихи въелись в пальцы резко.

Литературу не делают в перчатках.

Читайте книги Невской,

княгини книгопечатанья!


Несмотря на свою боевую историю, типография располагала к поэтическим грезам.

 
Подробнее о Пятницкой улице и ее окрестностях Большого - в историческом путеводителе "Пятницкая. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.