Барышня

Сухарева башня (Сухаревская площадь) построена в 1695 году по проекту архитектора М. Чеглокова.
В Москве, на Сухаревской площади, в сквере напротив института имени Склифосовского стоит мемориальный камень. Дескать, на этом месте раньше находилась Сухарева башня. Прохожие садятся у подножья камня с баночками слабоалкогольного коктейльчика и недоумевают - что это, дескать, за башня такая?
А башня была очень даже известная. Красивая, таинственная, важная. Горожане называли ее Сухаревой барышней и мечтали выдать замуж за кремлевского красавца - Ивана Великого.
Два с половиной века Сухарева башня была одним из символов Москвы. А в ночь с 13 на 14 апреля 1934 года ее начали ломать.

* * *
Сухарева башня - памятник предательству и верности одновременно. Когда в 1689 году царевна Софья подняла против царя Петра (будущего Петра Великого) стрельцов на бунт, то всего один полк - полк Лаврентия Сухарева сохранил верность Петру Алексеевичу. И одновременно с этим предал Софью и своих товарищей-стрельцов, впоследствии казненных у кремлевских стен.
Но, так как победил царь Петр, а Софья проиграла, то полковник Сухарев объявлен был героем. В память же о его преданности в 1695 году под руководством архитектора М. Чеглокова выстроили Сухареву башню. Как раз в том месте, где квартировалось сухаревское подразделение.
Поначалу башня была двухэтажная, затем, в 1698 году по личному указу все того же Петра Первого начали делать и третий этаж. Окончательно башня оформилась в 1701 году, и тогда же туда заселился первый квартирант - "Математическая и Навигацкая школа" - первый в нашем государстве вуз, готовивший геодезистов, штурманов и прочих прикладных специалистов.
Указ Петра Великого гласил: "Сретенскую по Земляному городу башню, на которой боевые часы, взять со всяким палатным строением и с принадлежащей к ней землею под школы математических и навигацких наук, которые ведено ведать в Оружейной палате боярину Федору Алексеевичу Головину с товарищи".
Заведение сразу же стало пользоваться популярностью, и вскоре дьяк Курбатов, фактически руководивший Школой, доносил: "Многие из всяких чинов и прожиточные люди признали тоя науки сладость, отдают в те школы своих, а иныя и сами недоросли и рейтарские дети и молодыя из приказов подьячие приходят с охотою немалою"
Слушатели этой школы жили здесь же, в башне, и время от времени просили, чтобы их перевели в какое-нибудь более приемлемое помещение - "за холодом от зимы тут жить невозможно". Действительно, Михаил Чеглоков строил скорее офисное, нежели жилое помещение, и печи не могли прогреть просторные, с недосягаемыми потолками, залы. В конце концов молениям студентов вняли, и перевели учебное учреждение в Санкт-Петербург. Здесь же остался самый колоритный обитатель - астроном, математик, астролог Яков Велимович Брюс.

* * *
В те времена, пожалуй, ни о ком не сплетничали столько, сколько об ученом Брюсе. Никто не сомневался в том, что Брюс - колдун. По городу ходили слухи самые невероятные. Якобы Брюс хранит в башне специальную "черную книгу", которую, конечно же, читает по ночам. А другие люди эту книгу прочитать не смогут, даже и пытаться бесполезно. Ведь написана она особенным, дьявольским языком.
Есть у Якова Велимовича также "соломонова печать", вращением которой колдун может властвовать над самим князем тьмы. А в лаборатории (конечно же, подземной, как иначе-то?) ему прислуживает специальная служанка - не живая, а сделанная Брюсом из цветов. Когда жена жуткого чернокнижника приревновала эту самую служанку, Брюс вынул булавочку из головы искусственной девицы, и она сразу превратилась в кучу роз и ландышей. Супруга успокоилась.
Легенды про Брюса и эту девицу были прекрасны даже сами по себе, как образцы народного испуганного творчества: "В Сухаревой башне жил этот Брюс. Ну, тут только банки стояли с различными составами да подзорные трубы, а главная мастерская у него была в подземельи - там и работал по ночам. Мастер на все был. Вот раз взял, да и сделал горничную из цветов. Настоящая девушка была: комнату убирала, кофий подавала, только говорить не могла. Приходит царь Петр Великий.
- Хороша, говорит, у тебя служанка, только одно плохо - не говорит. Немая, что ли? - спрашивает.
А Брюс говорит:
- Да ведь она не рожденная. Я, говорит, из цветов ее сделал.
А царь не верит:
- Полно, говорит, зря языком трепать, мыслимое ли это дело?
- Ну, говорит Брюс, смотри!
Вынул из головы служанки булавку, она вся рассыпалась цветами. Царь и смотрит, дескать, что это за чудо такое?
- Как, говорит, ты этого добился?
- Наукой, - говорит Брюс.
- Да ведь наука науке рознь, - говорит царь. - Может, волшебством? Ты, говорит, лучше признайся.
А Брюс ему отвечает:
- Мне, говорит, нечего признаваться. Вот мои книги, вот составы, смотри сам.
Посмотрел Петр книги. Видит - книги ученые. А Брюс не все книги показал ему: самые главные по волшебству были спрятаны в подземелья. Очень редкие и тогда были, а теперь и не найти. Но Петр все же не поверил ему. А без волшебства тут ничего не поделаешь".
В перерывах же между лабораторными экспериментами Яков Велимович шалил - устраивал летние снегопады, зимние грозы, превращал порох в песок (чем, разумеется, оказывал влияние на исходы тех или иных сражений), скакал на нарисованной лошади и, разумеется, летал над Москвой на орле.
Впрочем, подобные предания не только лишь передавались из уст в уста. В одном из описаний имущества башни имелся такой вот параграф: "Черная книга, написанная волшебными знаками; ей беси покоряются и служат, соч. Рафли, Шестокрыл, Водограй, Остромий, Зодий, Алманах, Звездочет, Аристотелевы врата. Писана до Ноева потопа, сохранилась на дне морском в горючем камне алтаре. Чернокнижник ее достал, а ныне закладена в Сухаревой башне".
Ясно, что автор этой инвентарной описи доверял общественному мнению гораздо больше, чем своим собственным глазам.

* * *
После переезда школы башня, как и раньше, оставалась в ведении Адмиралтейской конторы. Но, за исключением брюсовской лаборатории здесь ничего особенного не было. Помещения башни использовались просто-напросто как склад - в них размещался медный глобус, "машкерадный корабль", на котором царь ездил по улицам города после полтавской победы и прочие курьезные изделия. А в 1829 году открылась новая страница в истории ивановской "невесты" - в залах устроили резервуары для московского водопровода. Башня сделалась водонапорной.
Но при этом она безусловно была украшением города. Поэт Михаил Дмитриев писал:

Что за чудная, право - эта зеленая башня!
Высока и тонка, а под ней, как подножье, огромный
Дом в три жилья, и примкнулось к нему на откосе под крышей
Длинное сбоку крыльцо, как у птицы крыло на отлете!
Кажется, им вот сейчас и взмахнет! - Да нет! тяжеленька!
Сухарев строил ту башню, полковник стрелецкий. - Во время
Бунта стрельцов на юных царей Петра с Иоанном
Верен с своим он полком двум братьям-царям оставался.
Именем верного, в память ему Петр и прозвал ту башню,
Старая подпись о том возвещает доныне потомству.
Старый народ, как младенец, любит чудные сказки!
Тут, говорят старики, жил колдун-чернокнижник; доныне
Целы все черные книги его; но закладены в стену.
Добрые люди, не верьте! - Тут прадеды ваши учились,
Как по морскому пути громоносные править громады.
Тут же народ простодушный любит веселую шутку!
Есть у него поговорка, что будто Иван наш Великий
Хочет жениться и, слышно, берет за себя он ту башню.
Дети в народе простом, не привыкши умом иноземным
Острые шутки ловить, да натешатся выдумкой этой!
Ныне, когда о народной нужде промышляет наука,
В этой башне у нас водоем, как озеро в рамах;
Чистой воды, как хрусталь, бьют ключи, заключенные в трубы;
Их издалека ведет под землею рука человека,
Литься заставя на пользу, скакать в высоту на потеху!

Впрочем, Сухарева башня обосновалась в российской поэзии прочнейшим образом. Что, в общем, не удивительно - ведь она была своего рода символом Москвы. А иногда даже синонимом. Поэт П. Вяземский писал в стихотворении "Очерки Москвы":

Есть прелесть в дружбе хлебосольной
Гостеприимных москвичей,
В их ясности самодовольной,
В игре невинных их затей.

Здесь повсеместный и всегдашний
Есть русский склад и русский дух,
Начать от Сухаревой башни
И кончить сплетнями старух.

А ныне почти позабытый поэт Е. Милькеев посвятил Сухаревой башне чуть ли не поэму. Она так и называлась - "Сухарева башня":

Была же смутная пора,
Как под ступенями престола
Против державного Петра
Шипели зависть и крамола;
Как обольшенные сестрой
Царя, стрельцы ярились шумно,
Орудье гордости слепой,
Любоначальности безумной.

И дальше, в подробностях - хроника Стрелецкого бунта, хроника строительства и использования башни. А ближе к концу - потрясающий гимн башни-резервуара, поставщика мытищинской воды:

За нашей матушкой-Москвой,
На север есть одна дорога.
Нередко с чистой верой в Бога,
По той дороге столбовой
На поклоненье пешеходцы
К святому Сергию спешат…
Там есть Громовые колодцы -
Из камня брызжут и кипят.
Их прежде не было. Тот камень,
Покрытый мохом весь, лежал
Бесплоден, мертв. Но Божий пламень
Чудесно сон его прервал.
Из тучи огненной скатилась
Однажды яркая стрела
И в камень дремлюдий вонзилась,
И в нем источник добыла:
Из груди раненой тут дивно
Струя ударила… С тех пор
Ток искрометный непрерывно
Из плена рвется на простор.

Оттуда башня вековая
Влечет к себе избыток вод
И их столице раздает,
В бассейны весело вливая.
Стремятся к башне воды те
Через канал подземный, темный
И наделяют вполноте
Резервуар ее огромный.
Бессонно плеск там говорит,
И струй вместилище дрожит.
Но в час вечерний на мгновенье
Утихнет звонкое паденье,
И воды говор прекратят,
Как будто отдыха хотят;
И на немые башни своды
Повиснет будто тяжесть дум…
Но миг прошел - и хлынут воды,
И снова грохот, плеск и шум!
И снова льется в наше тело
Бальзам холодный и живой,
Чтобы крепчало и светлело
Оно всегдашней чистотой.

Восхищался башней знаменитый Лермонтов: "На крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четвероугольная, сизая фантастическая громада - Сухарева башня. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, все хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничего не могло противиться".
И не беда, что Сухарева башня была то сизой, то зеленой. Да, ее неоднократно перекрашивали, но она все время оставалась достопримечательностью первого разбора.
И, разумеется, подобное сооружение не могло миновать жанр детектива. Этот жанр в России был не слишком популярен, тем не менее штучные мастера существовали. В частности, Роман Лукич Антропов, известный публике как Роман Добрый. Он сочинил целую повесть под названием "Тайна Сухаревой башни". Повесть, действительно, с претензией на некую таинственность, мистичность: "И вдруг случилось нечто странное, непостижимое. Одновременно в разных местах Москвы родились и стали расти необыкновенные слухи: в Сухаревой башне видели привидение!
Вопросы так и сыпались на тех, кто приносил эту новость.
- Какое привидение?
- Вроде как бы императора Петра Великого._
- Где же, где видели-то?
- На крыше Сухаревой, у ее маленькой башенки. Стоит высокий человек в петровском капитанском камзоле-мундире. Волосы длинные, на голове тогдашняя треуголка. Через плечо - портупея, сбоку висит шпага. Чулки. Туфли.
- Ну?!
- Постоял-постоял, поглядел на Москву, а потом скрылся.
Эффект рассказа бывал неодинаков. Одни бледнели и начинали трястись. Другие, их было меньшинство - скептики, не признающие никакой дьявольщины, - ухмылялись.
Как бы то ни было, слухи все усиливались и усиливались, захватывая Первопрестольную, достигли ушей власть имущих.
Было решено проверить".
И, разумеется, Иван Путилин, русский детектив, герой повестей Доброго раскрыл эту историю: "Триумф Путилина был полный.
- Как вы дошли до разгадки привидения, Иван Дмитриевич?
- По своей "кривой", друзья мои. Услышав о приведении на Сухаревой Башне, я вспомнил легенду о зарытом в ней кладе. Осмотр подтвердил мое предположение: на полу и в стене были видны следы раскопок. Оставалось выяснить, кто ищет клад. Я остановился на исчезнувшем сумасшедшем Яновском - здоровый человек не стал бы устраивать такой маскарад… Больная фантазия переплела легенду о зарытом кладе с собственной трагедией".
Все оказалось очень просто. Дедукция, Ватсон, дедукция!

* * *
Особенной же гордостью той башни была, конечно, башенка с часами. Последние из них были устроены в самом конце девятнадцатого века. Историк П. Сытин о них сообщал: "Нынешние часы поставлены в 1899 году, причем для их циферблатов были сделаны специальные отверстия в четвертом ярусе столба башни. Механизм часов занимает собою пространство свыше 1 кубической сажени и приводится в движение тремя гирями весом свыше 50 пудов; часы имеют недельный завод, причем к концу недели гири спускаются до основания столба башни, а после завода поднимаются к потолку четвертого яруса. На верхнем ярусе подвешено в том же 1899 году 9 колоколов, из которых главный - весом в 101 пуд отбивает часы, а 8 малых - от 1 до 11 пудов весом - играют мелодию каждые четверть, полчаса и час. Удары в колокола производятся особыми молотками, соединенными с механизмом часов железными тросами"
В начале прошлого столетия резервуары разобрали, но занимаемые помещения за это время отсырели и испортились. Разместить в них что-нибудь иное никому и в голову не приходило. В других же залах размещались самые разнообразные предметы и организации - электротрансформатор, канцелярия Первого Мещанского попечительства о бедных, часовня Перервинского монастыря с кельями, ну и, конечно, торговые лавки - этакий центр известного Сухаревского рынка.

* * *
В двадцатые башню, как выдающийся архитектурный памятник, отреставрировали и передали Коммунальному музею, предку современного Музея истории Москвы. П. В. Сытин так описывал это учреждение: "Западную часть первого этажа занимают вестибюль Музея с лестницей во второй этаж, комната заведующего Музеем и канцелярия; здесь же помещаются уборные. Между первым и вторым этажом, как было уже сказано выше, помещаются раздевальная для посетителей (на 300 человек), архив и склад Музея. Во втором этаже две западные залы и средняя заняты отделами Музея, восточная - библиотекой-читальней по коммунальным вопросам. В третьем этаже все четыре зала заняты отделами Музея…
Осталась совершенно не отремонтированной восточная часть первого этажа - огромный зал в 40 кв. саженей, с высоким сводчатым потолком, занятый трансформаторами МОГЭСа; не отремонтирован также внутри столб башни. Тот и другой ремонт предположено произвести летом 1926 года. Уже состоялось постановление Президиума Московского Совета о выводе трансформаторов из Сухаревой башни; по их выводе немедленно начнется приспособление зала под книгохранилище библиотеки Музея. Ворота будут переделаны в окно… Зал будет оборудован несколькими рядами железных стеллажей на 100 000 книг, снабжен отоплением, вентиляцией, электричеством, телефоном. С нынешним библиотечным залом, находящимся над ним, он будет соединен железной винтовой лестницей и маленьким электрическим подъемником - для подъема и спуска книг. В нынешнем же библиотечном зале будет устроена читальня на 60 человек - для заседаний и популярных лекций по коммунальному хозяйству…
В столбе башни, нижней ее части, предполагается сделать комнату, в которую поместить "Музей Сухаревой башни"; башня как замечательное старинное здание имеет свою историю, изображения на картинах, гравюрах, фотографических снимках в различные эпохи, планы, фрагменты (куски стен, белокаменных украшений и проч.). Все это и предполагается собрать в "Музей Сухаревой башни". Лестницу к часам и на верхнюю площадку предполагается сделать железной или железобетонной. В летние дни предполагается допускать публику на галерею третьего этажа, откуда открывается великолепный вид на Москву, а по устройстве железной лестницы в столбе башни и на верхнюю площадку, откуда, с высоты 30 саженей, видна вся Москва до Окружной железной дороги и даже за нею".

* * *
Кстати, тогда уже определилась личность человека, объявленного первым краеведом города Москвы. Первым москвоведом принято считать Зорияна Яковлевича Доленго-Ходаковского, дворянина польского происхождения, объявившегося в городе Москве после войны 1812 года. Это была колоритная личность. Один из современников, Ксенофонт Полевой описывал его в таких словах: "Всегдашний костюм его составляли серая куртка и серые шаровары, а на голове что-то вроде суконного колпака. В таком костюме являлся он всюду и обращал на себя внимание солдатскою откровенностью, близкою к грубости. Всех дам, без различия с простолюдинками, называл он "матушка", всех мужчин - "батюшко". Он обращался с расспросами ко всякому, нарочно ходил на Болотный рынок (ныне - сквер вокруг памятника Илье Репину - АМ.) и умел выспрашивать у мужиков о городках (то есть, о древних городищах - АМ.)
Так вот, умение его было сомнительным, поскольку подозрительные русские мужики "принимали его то за вора, то за шпиона, и таскали на съезжую (как бы сегодня сказали, в милицию - АМ.)". По пути его, ясное дело, били. Еще бы - человек странно одетый и с акцентом задает преподозрительнейшие вопросы. Ясное дело - затеял недоброе.
Не удивительно, что в городе для иностранцев отводили специальные места. Что-то среднее между элитным поселением и гетто. Да и сами иностранцы всячески стремились обособиться. Не каждому понравится, когда его, чуть что, на съезжую таскают.

* * *
А на стене Сухаревой башни была надпись: "Просят здесь не останавливаться воров, а то вас Комаров в мешок". Петров-Комаров был известный московский убийца, прославившийся тем, что завлекал людей приезжих и торговых к себе в дом, поил-угощал, потом, выждав удобный момент, бил молотком по голове. После чего полностью обчищал карманы, клал труп в мешок, и так, в мешке, свозил его в какой-нибудь из многочисленных заброшенных домов неподалеку от собственного жилища.
Деньги же этот дядя полностью пропивал - ведь он был не только убийцей, но еще и алкоголиком.
* * *
Увы, не суждено было сбыться всем планам Коммунального музея и мечтаниям Петра Сытина, который так любил этот музей, что даже само слово писал с большой буквы.
В тридцатые башню, как символ царского наследия, решили уничтожить. И в ночь с 13 на 14 апреля 1934 года башню стали разбирать. Это решение принял сам Сталин. Он телеграфировал из Сочи в Москву: "Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести. Предлагаем снести Сухареву башню и расширить движение. Архитекторы, возражающие против сноса, - слепы и бесперспективны".
Одна из окрестных жительниц, художница Н. Симонович-Ефремова оставила воспоминания: "Сегодня, 17 апреля, нет уже наружной гигантской лестницы и сверху летят кирпичи. Белые, витые колонки из белого камня - в отдельной груде, разбитые. Разрушение идет необычайно быстро… Вывеска "Коммунальный музей" висит над уютно открытой дверью… Вообще вид у башни здоровый, а кирпичи летят без желобов просто в воздухе, многие не разбиваются, и здание убывает, тает. А ведь другие здания перед разрушением получают больной вид… А тут - свежая, розовая Башня, моложе, чем когда-нибудь... Но можно заболеть от мысли, что впереди нас никто Сухаревскую Башню не увидит".
Башня красиво умирала.
За сломом башни, не смотря на возраст, следил сам Владимир Гиляровский: "Ее ломают. Первым делом с нее сняли часы и воспользуются ими для какой-нибудь другой башни, а потом обломали крыльцо, свалили шпиль, разобрали по кирпичам верхние этажи и не сегодня - завтра доломают ее стройную розовую фигуру, Все еще розовую, как она была! Вчера был солнечный вечер, яркий закат со стороны Триумфальных ворот золотил Садовую снизу и рассыпался в умирающих останках заревом".
В основном Владимир Алексеевич поддерживал снос старой московской застройки. Но здесь не мог удержать слез. И даже написал стихотворение, своего рода эпитафию:

Жуткое что-то! Багровая, красная,
Солнца закатным лучом освященная,
В груду развалин живых превращенная
Все еще вижу ее я вчерашнюю,
Гордой красавицей, розовой башнею.

А самые маститые из архитекторов тем временем направили письмо Иосифу Виссарионовичу. И даже удостоились ответа: "Тт. Щусеву, Эфросу, Жолтовскому и другим. Письмо с предложением - не разрушать Сухареву башню получил. Решение о разрушении башни было принято в свое время правительством. Лично считаю это решение правильным, полагая, что советские люди сумеют создать более величественные и достопамятные образцы архитектурного творчества, чем Сухарева башня. Жалею, что несмотря на все мое уважение к вам не имею возможности в данном случае оказать вам услугу. Уважающий вас И. Сталин".
Всем стало ясно: Сухареву башню не спасти.
И в считанные дни она сделалась лишь воспоминанием Юрий Олеша писал: "Я еще успел увидеть Сухареву башню, стоявшую на площади, главным признаком которой сейчас является больница имени Склифосовского.
Она, как я прочел теперь, была высотой в тридцать сажен, готической. Впечатления от ее высоты не помню. Во всяком случае, она была большая. Также не помню впечатления от готики. Она была красивая, сказочная, розовая, и по ее переходам, видным с площади, мог бы ходить кот в сапогах.
У ее подножия и дальше по площади в тот год, когда я приехал в Москву, в начале нэпа, шла частная торговля с лотков, с рук, пищевая и вещевая. Я запомнил хлеб с изюмом, большие, похожие на суздальские церкви, штуки хлеба.
Как исчезла эта башня, я тоже не помню. Вдруг освободилось просторное и скучное место. Даже нельзя было отыскать стеклышка, через которое также можно было бы увидеть прошлое с Петром Великим и Лейбницем у него в гостях".

* * *
А в девяностые возникла смелая идея - восстановить утраченные памятники. Среди них чаще всего упоминались храм Христа Спасителя, Казанский собор, Сухарева башня и Красные ворота.
Повезло лишь храмам. Видимо, Перервенской часовни, размещавшейся в башенных стенах, оказалось недостаточно.

* * *
А у подножья башни была Сухаревка, знаменитый Сухаревский рынок. Главный певец Сухаревки - разумеется, Владимир Гиляровский. Он писал: "После войны 1812 года, как только стали возвращаться в Москву москвичи и начали разыскивать свое разграбленное имущество, генерал - губернатор Растопчин издал приказ, в котором объявил, что "все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревской башни". И в первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок.
Это было торжественное открытие вековой Сухаревки. Сухарева башня названа Петром I в честь Сухарева, стрелецкого полковника, который единственный со своим полком остался верен Петру во время стрелецкого бунта.
Высоко стояла вековая Сухарева башня с ее огромными часами. Издалека было видно... По воскресеньям около башни кипел торг, на который, как на праздник, шла вся Москва, и подмосковный крестьянин, и заезжий провинциал.
Против роскошного дворца Шереметьевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за ночь на один только день. От рассвета до потемок колыхалось на площади море голов, оставляя узкие дорожки для проезда по обеим сторонам широченной в этом месте Садовой улицы. Толклось множество народа, и у всякого была своя цель.
Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи, и не безуспешно, потому что исстари Сухаревка была местом сбыта краденого. Вор - одиночка тащил сюда под полой "стыренные" вещи, скупщики возили их возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, "по случаю". Сухаревка жила "случаем", нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где несчастье в доме, когда все нипочем; или он "укупит" у не знающего цену нуждающегося человека, или из - под полы "товарца" приобретет, а этот "товарец" иногда дымом поджога пахнет, иногда и кровью облит, а уж слезами горькими - всегда. За бесценок купит и дешево продает...
Лозунг Сухаревки: "На грош пятаков!"
Сюда одних гнала нужда, других - азарт наживы, а третьих - спорт, опять - таки с девизом "на грош пятаков". Один нес последнее барахло из крайней нужды и отдавал за бесценок: окружат барышники, чуть не силой вырвут. И тут же на глазах перепродадут втридорога. Вор за бесценок - только бы продать поскорее - бросит тем же барышникам свою добычу. Покупатель необходимого являлся сюда с последним рублем, зная, что здесь можно дешево купить, и в большинстве случаев его надували. Недаром говорили о платье, мебели и прочем: "Сухаревской работы!"
Ходили сюда и московские богачи с тем же поиском "на грош пятаков"".
И, хотя, по словам специалистов Гиляровский промахнулся на добрые четверть века, - Сухаревка появилась в 1789 году, а вовсе не после войны с Наполеоном, - дух этого места передан здесь безупречно. Не удивительно - ведь сам Владимир Алексеевич здесь проводил немало времени: "Я много лет часами ходил по площади, заходил к Бакастову и в другие трактиры, где с утра воры и бродяги дуются на бильярде или в азартную биксу или фортунку, знакомился с этим людом и изучал разные стороны его быта. Чаще всего я заходил в самый тихий трактир, низок Григорьева, посещавшийся более скромной сухаревской публикой: тут игры не было, значит, и воры не заходили.
Я подружился с Григорьевым, тогда еще молодым человеком, воспитанным и образованным самоучкой. Жена его, вполне интеллигентная, стояла за кассой, получая деньги и гремя трактирными медными марками - деньгами, которые выбрасывали из "лопаточников" (бумажников) юркие ярославцы - половые в белых рубашках.
Я садился обыкновенно направо от входа, у окна, за хозяйский столик вместе с Григорьевым и беседовал с ним часами. То и дело подбегал к столу его сын, гимназист - первоклассник, с восторгом показывал купленную им на площади книгу (он увлекался "путешествиями"), брал деньги и быстро исчезал, чтобы явиться с новой книгой.
Кругом, в низких прокуренных залах, галдели гости, к вечеру уже подвыпившие. Среди них сновали торгаши с мелочным товаром, бродили вокруг столов случайно проскользнувшие нищие, гремели кружками монашки - сборщицы.
Влетает оборванец, выпивает стакан водки и кочет убежать. Его задерживают половые. Скандал. Кликнули с поста городового, важного, толстого. Узнав, в чем дело, он плюет и, уходя, ворчит:
- Из - за пятака правительство беспокоють!
Изредка заходили сыщики, но здесь им делать было нечего. Мне их указывал Григорьев и много о них говорил. И многое из того, что он говорил, мне пригодилось впоследствии.
У Григорьева была большая прекрасная библиотека, составленная им исключительно на Сухаревке. Сын его, будучи студентом, участвовал в революции. В 1905 году он был расстрелян царскими войсками. Тело его нашли на дворе Пресненской части, в груде трупов. Отец не пережил этого и умер. Надо сказать, что и ранее Григорьев считался неблагонадежным и иногда открыто воевал с полицией и ненавидел сыщиков...
Настоящих сыщиков до 1881 года не было, потому что сыскная полиция как учреждение образовалась только в 1881 году. До тех пор сыщиками считались только два пристава - Замайский и Муравьев, имевшие своих помощников из числа воров, которым мирволили в мелких кражах, а крупные преступления они должны были раскрывать и важных преступников ловить. Кроме этих двух, был единственно знаменитый в то время сыщик Смолин, бритый плотный старик, которому поручались самые важные дела. Центр района его действия была Сухаревка, а отсюда им были раскинуты нити повсюду, и он один только знал все. Его звали "Сухаревский губернатор"".
Среди московских коллекционеров и вообще интеллигенции Сухаревка в первую очередь была огромным книжным рынком. Студенты покупали тут задешево учебные пособия, юные барышни - любовные романы - все дешевле, чем в "приличных" специализированных магазинах. Истинные же любители ходили сюда для того, чтоб отыскать какую-нибудь редкость. Ну и, конечно, тоже сэкономить на приобретении. Сухаревка была главным поставщиком частных библиотек Москвы. А для многих - и, своего рода, воспитателем, приобщившим к книге, заразившим страстью, библиофилией. Один из людей того времени, И. Бондаренко так и назвал свой очерк - "Пагубная страсть": "Сухаревка - этот торг старыми и новыми вещами "для оформления быта", начиная от самоварной трубы до бриллиантовых серег, - являлась специфической чертой торговой Москвы. (Торг на Лиговке в Петербурге возник лишь в первые годы XX столетия.) Провинциальный толчок - толкучий рынок - был в масштабах скромных и по составу, и по объему, не говоря о провинциальном тоне серой жизни. Нигде не было, даже за границей, подобия того рода палаток с книгами и антикваром, какие раскладывались каждое воскресенье на Сухаревке.
На Сухаревой начинали свою торговлю многие букинисты. Я помню И. М. Фадеева, когда он появился в своей палатке, где аккуратный подбор книг поражал и дорогой расценкой. За Сухаревкой установилась слава дешевизны, а Фадеев цену держал выше и не уступал.
Букинист был всегда внимателен к человеку, отыскавшему в куче хлама нужную книгу, и, заприметив в нем уже бывалого у него, он охотно и сам помогал в книгорытстве и в советах. В деле отыскивания, во время этих разведок, любителю книги иногда помогало чувство какой-то невыясненной интуиции. Случайность? Может быть, но такие случайности были интересны.
Конец воскресного дня. Сухаревка свертывается, снимаются парусиновые завесы, убираются доски прилавка, укладывается книжное добро в ящики, пора везти в ближайший сарайчик при квартирке в переулке. Я ехал домой, торопился и почему-то невольно спрыгнул с конки, подошел к ближайшей палатке. Лохматый парень спешно убирал товар. Увидел я засунутый в железное ведро сверток, сверху довольно грязный; отогнул угол одного листа, оказались какие-то старые гравированные архитектурные листы.
- Сколько?
- Давайте для вечера трешницу.
Когда я уже уходил со свертком, подошел хозяин:
- За сколько продал?
- За три рубля.
- Эх, дешево он вам продал, разве можно! Ну ладно, для вечера и это деньги.
Когда я, придя домой, развернул обрызганный грязью сверток, то это оказались гравюры из издания П. Декера - замечательного архитектора эпохи немецкого барокко начала XVIII в. Восемьдесят шесть листов большого размера".
Вот что значит - истинный букинистический нюх.
А профессор Ф. Я. Мишуков описывал многообразие этого рынка: "Воскресный день - день особо торговый для улицы. Утро, а старая Сухаревская башня уже окружена такой толпой, сквозь которую трудно протиснуться без риска для жизни. Чего только здесь нет и каких только людей не собрала старая традиция потолкаться и побродить по базару. Полный типаж всей Москвы - от хитрованца до "оцилиндренного" барина. Универсальный выбор товаров - от головки репчатого лука до хорьковой шинели с седым бобровым воротником и лацканами. Все и всё. Длинными ровными рядами тянутся антикварные палатки. Бронзовые люстры и канделябры, портреты неизвестных героев и героинь в различных позах и костюмах, широкоствольная пищаль с кремневым затвором, треснувшая фарфоровая чашка, мраморная грация без ноги, цветная гравюра в раме, тщательно выклеенной из голубой бумаги с золотыми уголками, бусы, сарафаны времен боярыни Морозовой и треногое кресло из выплавка карельской березы. А около них во всю длину ряда сплошная лава любителей и любопытных. Чуйки, еноты, собольи воротники, высокие и низенькие мерлушковые шапки, котелки, даже лохмотья протягивающего руку нищего.
В палатках - продавцы, солидные и гордые, худенькие, юркие и услужливые, в зависимости от своего авторитета и покупательских способностей прохожего, который вздумает остановиться. Одному льстят, другого встречают взглядом Юпитера. У крайнего возле палатки, сплошь увешанной крестами, иконами и лоскутьями парчи, - большой колокол с языком на веревке. Это староста торгового ряда И. М. Груздев, хорошо известный всей коллекционерской Москве как большой чудак и специалист, с первого взгляда безошибочно угадывающий вещь. По характеру справки о ее стоимости он умел определить размер и возможности будущей сделки. Избранному по глазомеру низко кланялся, справлялся о здоровье, не признанного - совершенно не удостаивал ответом. Мнение Ивана Матвеевича считалось неоспоримым. Его все слушались и пререканий с ним избегали. Бывало, подойдет к нему какая-нибудь фигура и спросит:
- Редкости есть у вас?
- Как же, сколько хотите, я сам и то редкость.
- Почему же?
- Нос у меня большой, похож я на армянина, а сам русский. Чего еще желаете?"
Даже, казалось бы, сухие и официальные путеводители по городу охотно и довольно таки образно описывали этот колоритнейший аттракцион: "С самого утра, а часто и накануне воскресенья на площади... идут приготовления к торгам: вбивают колья, навешивают на них холщовые крыши, разбивают палатки и балаганы, устанавливают лавки и раскладывают на них товар. Еще до окончания обеден эта площадь наполняется народными толпами... При входе на рынок развешаны ситцы, далее раскинуты балаганы с обувью..., затем уж идут ряды со всевозможными костюмами, далее галантерейные товары. Правее выставлена мебель и простая, и комфортабельная, и новая, и леченая. Одним словом, на Сухаревке можно обуться и одеться..., наесться и даже сладко дремотно выспаться на пружинных диванах или на навале перин, набитых мочалками, под баюканье людского говора, канареечных, свистящих органчиков, гуслей, самогудов и беспрестанных предупредительных звонков конки... Торг у Сухаревой башни продолжается до сумерек, в продолжение всего этого времени там беспрерывно бывает прилив и отлив народа всякого звания"
Разумеется, на Сухаревке были нередки всяческие безобразия. В первую очередь, конечно, процветало воровство, притом подчас достаточно курьезное. Репортер "Московского листка" писал: "Квартировавший в доме Туркина, в Сущеве московский цеховой Григорий Сергеев заявил полиции о следующем случае. Сергеев торгует разными вещами на Сухаревской площади по воскресным дням. В последнее воскресенье он вышел, по обыкновению, на торговлю, но на этот раз в нетрезвом состоянии. Этим обстоятельством воспользовался неизвестный злоумышленник; последний ухитрился стянуть у Сергеева целую витрину, в которой лежали разные золотые, серебряные и бриллиантовые вещи".
Трудно себе представить, как тот вор протискивался через тесную, заполненную всяческим торговым людом площадь, держа перед собою в растопыренных руках витрину с драгоценностями. Однако ж, было, было!
Впрочем, случались и события гораздо более зловещего характера. Тот же "Московский листок" сообщал: "На Сухаревской площади, близ старого бассейна, в мусорном ящике нашли труп крестьянина Бронницкого уезда Павла Алексеева, на вид средних лет от роду. Кто уложил его в этот своего рода гроб, или он сам в него лег - того не известно. Знаков побоев на трупе не было".
Вот и гадай - что именно произошло с несчастным бронницким крестьянином. Да все равно не угадаешь.
И уж, конечно, в качестве сухаревской продукции все время приходилось сомневаться. Брак там был нормой. Да какой брак! Самый фантастический. Алексей Ремизов писал о своем детском сухаревском приобретении: "Однажды среди книг я увидел и глазам не поверил: никелированный корнет-а-пистон. "Двугривенный", - сказал продавец. Но я не отзывался. "Труба, - объяснил продавец, - двугривенный с футляром". Не торгуясь, я вынул… деньги… уложили мы трубу в футляр: какой богатый футляр!
Пока я донес ее до дому, сколько прошло у меня мыслей: наконец-то я сделаюсь музыкантом! что же такого, и на контрабасе играют! Я уж слышал медь - моя никелированная под серебро труба играла.
Мой учитель - учитель музыки Александр Александрович Скворцов: брата моего учил на кларнете, меня на трубе. Он хвалил футляр, но подозрительно оглядывал трубу. Труба была как труба, но был в ней секрет: ни с того ни с сего вылетал из нее странный звук; этот звук вроде птички - по-французски имя ее звучнее, по-русски только цвет: куропатка. И на самой вдохновенной ноте эта куропатка возьмет и выскочит. Я привык, но Александр Александрович всегда конфузился. И что-что ни делали: и продували, и развинчивали, наконец, переменили мундштук, и лежит она в футляре ничего, а возьмешь к губам, так и жди беды".
В другой раз Ремизов писал: "Первая книга, положившая основание нашему книжному собранию: "Рассказы" Андрея Печерского, первое издание, в переплете и большой сохранности; книгу купили на Сухаревке за двугривенный - цена корнет-а-пистона, погубившего своим неожиданным вылетающим неприличным звуком мою музыкальную карьеру".
Видимо, проняла писателя эта покупка - за всю жизнь не мог забыть и успокоиться.
И разумеется, подобные курьезные шедевры были не редкостью на Сухаревской площади.

* * *
Самое же адекватное описание этого торга, свободное и от эмоций, и от литературных амбиций, и от стремления преподнести горячий факт оставил незаслуженно забытый бытописатель Москвы Г. Василич: "На Сухаревке функционирует масса профессий, дающих красочную картину московского быта. Очень оригинальны торговцы готового платья вразнос. Обычно торгуют или брюками, или фуражками. Нагрузившись большой партией товара, ходячий "магазин готового платья" расхаживает по всей площади, захаживая в чайные, пивные и трактиры. Примерка, если она требуется, совершается тут же, где-нибудь в укромном уголке. Обращение с покупателем и продавцом самое непринужденное: для убедительности обругать покупателя, поставить ему на вид в крепких выражениях, как ничтожен он, не понимающий истинных качество предлагаемого товара, вполне можно.
На Сухаревке, как и на всех удаленных от центра площадях, где наблюдается скопление бедного люда, функционируют бродячие чистильщики сапог. Подозвав такого мастера, вооруженного всем требующимся инструментом и меланхолически бродящего, заказчик садится на тумбу и снимает сапог. Мастер осматривает, начинается торг, и, если достигнуто соглашение, тут же производится спешная чистка.
По Сухаревки в изобилии разгуливают торговцы съестными припасами - пирожками, блинами, всякими подозрительными сладостями. Кроме своего прямого дела, они занимаются азартными играми, отчасти представляющие примитивную форму рулетки, отчасти основанными на ловком фокусе. Московская рулетка устраивается так: деревянная доска делится на 5 - 10 нумерованных квадратиков. Н квадратики делаются ставки, затем пускается кубарь. Выигрывает поле, на котором остановился кубарь. Выигравший получает втрое против своей ставки, и все остальное идет в пользу хозяина рулетки. Другие простонародные азартные игры основаны исключительно на ловкости рук. Берется связанный в кольцо шнур: предприниматель быстро и хитро складывает его петлей. Игра идет на заклад, иногда на несколько рублей: если играющий поставил палец так, что попадает внутрь кольца, то он выигрывает; если кольцо сдергивается, он проиграл. Или быстро разбрасываются три карты: нужно угадать, которая из них фигура. Задача не трудная, но, благодаря каким-то ловким маневрам игроков, почти никогда не удается угадать верно.
Обыкновенно организаторы таких игр держатся целой компанией. Один ведет игру, другие вмешиваются в публику, подогревают ее интерес удачными фиктивными сделками, крупными выигрышами и всеми мерами способствуют видам играющего. При приближении полиции рулетка мгновенно превращается в лоток с пирожками".
Впрочем, и в наши дни нечто подобное можно увидеть на ином вокзале или рынке.

* * *
Пришла новая власть, и жизнь стала меняться стремительно, непостижимо. Рынок, однако, еще оставался. И, больше того, под воздействием новой эпохи стал еще колоритнее, еще криминальнее, еще озорнее. Он начал изменяться уже после февраля. Московский обыватель Н. П. Окунев писал: "Боже мой! Что делается у нас на Сухаревке, где мирно и тихо продавались, бывало, старые книги, дешевая мебель, поношенная обувь и одежда и из-под полы что-нибудь краденое, вроде часов, брошек и т. п. Продавцы и покупатели знали друг друга и ходили вместе спрыскивать покупки в трактиры и чайные. Было и тогда грязно и шумно, но не так страшно грязно и шумно, как теперь. Раньше чернело или пестрело от праздничного базара, а теперь все посерело: две трети этого скопища состоят из солдат, дезертиров или жуликов, носящих солдатскую форму (для бесплатной езды на трамваях). Одни из них - солдаты второй гильдии, т. е. продавцы калош, папирос, муки, масла, казенных солдатских вещей и всевозможных нужных и ненужных товаров, почему-то попадающих теперь в торговлю через солдата. Вот где фронт, вот где тьма русской силы! Не то, чтобы выносилось на рынок то, что произведено за неделю усидчивым трудом, нет, это все приобретено не усидчивым трудом, а устойчивым стоянием в хвостах или еще проще - грабежом. Никакой застенчивости, никакой тайны в продаже и покупке краденого, или заведомо спекулятивного. Вот оно - торжество хамократии! Вот куда приходите, Максим Горький и другие печальники и учители "великого русского народа", посмотреть, как с публичного торга продается русская совесть, распоясавшаяся без городового до наглости, до преступления. В дворцах, Смольных институтах, в театрах, в Губернских домах, в редакциях газет теперь грязь, как на Сухаревке, но в них все же раздаются красивые слова, добрые призывы - вы это видите и славите "завоевания революции", но не знаете, что делается тут. Вы часто описывали грязь русских площадей и улиц, художественно и смешно подмечая в этой грязи роль свиней, собак, кошек, кур и ребятишек, - опишите же теперь, как в этой грязи барахтаются, хрюкают, ссорятся, дерутся и похабничают люди-свиньи".
Октябрь только довершил начатое дело. И спустя год, в восемнадцатом все тот же Окунев писал: "На Сухаревке обыкновенный воскресный торг. Не разберешь, конечно, кто большевик, кто эсер, но несомненно, что это главный состав продавцов и покупателей. Буржуя или не видать, или он замаскировался по костюму большевиком, но всем трем в высшей степени наплевать на то, что происходит сейчас тут же под боком - где-нибудь около почтамта. Большой спрос на клубнику, она 9 - 10 р. за фунт, но жрут, прости Господи! Спросил про скверный, полугнилой изюм - и тот стоит 18 р. за ф. Поинтересовался поношенным самоваром стаканов на 15 - 20: никелевым, - сказали 325 р.
Конечно, ничего не купил, да и не покупал. Где уж тут! Впору самому продавать свои пожитки".
И ближе к концу все того же, восемнадцатого года: "Из путешествий по Сухаревке узнаю, что 1 ф. сушеных грибов стоит теперь 100 р., курица 120 р., поношенное теплое пальто с барашковым воротником и вытертым беличьим мехом 3.000 р. Поношенные ботики "два рубля 75 копеек", как острит продавец, имея сказать покупателю "275 р.", одеяло стеганое, ватное 850 р. (осмотрев его, один "товарищ" сказал другому: "Почесть, хуже моего одеяло-то"), дамские ботинки поношенные 350 р., фунт свечей 30 р., неновые валенки 250 р.
Слонялся я там из-за книг, но в последний воскресный торг их на рынке совсем не было. Или конфискованы, или продавцы книг находятся под угрозой конфискации".
А вот и год 1919: "Страшно всех интересует Сухаревка, а вместе с тем и развращает. Покупатели и продавцы по нужде, после нескольких посещений Сухаревки, превращаются сами в спекулянтов, и идет какой-то дьявольский кавардак, круговой обман, взаимное околпачивание, сознательное повышение цен на жизнь. Подумайте только! Кусок пиленого сахара продается там по 3 р. за шт., самая плохая папироска 1 р. шт., свежий огурец 15 р., соленый 5 р., маленькая шоколадинка с пуговку от пиджака - 3 р., стакан воды, подслащенный сахарином, 2 р."
К лету 1919 года картина рынка вновь меняется: "Сухаревка все растет, пухнет, расширяется. Завелись уже целые ряды: скобяной, съестной, мануфактурный, книжный, и есть даже такой, который зовут "кузнецким мостом", этот в самом центре Сухаревки, где всего теснее. Тут торгуют драгоценностями и разными предметами роскоши. Много и икон. Некоторые в дорогих ризах. Продавцы сами - прогорающие владельцы вещей, но, конечно, попадаются и перекупщики. Цены на все ужасающие".

* * *
Словом, рынок сделался своего рода символом Москвы - новой, опасной, коварной, недружественной. Это подметил Осип Мандельштам:

Все чуждо нам в столице непотребной:
Ее сухая черствая земля,
И буйный торг на Сухаревке хлебной,
И страшный вид разбойного Кремля.

Она, дремучая, всем миром правит.
Мильонами скрипучих арб она
Качнулась в путь - и пол-вселенной давит
Ее базаров бабья ширина.

Ее церквей благоуханных соты -
Как дикий мед, заброшенный в леса,
И птичьих стай густые перелеты
Угрюмые волнуют небеса.

Она в торговле хитрая лисица,
А перед князем - жалкая раба.
Удельной речки мутная водица
Течет, как встарь, в сухие желоба.

Мандельштам вообще испытывал странные чувства к Сухаревке. И даже посвятил ей целый очерк, так его - "Сухаревкой" - и назвав: "Сухаревка не сразу начинается. Подступы ее широки и плавны, и постепенно втягивает буйный торг в свою свирепую воронку. Шершавеет мостовая, буграми и ухабами вскипает улица; видно, не терпится Сухаревке - уже раскидала свои манатки - прямо на крупной мостовой: книжки веерами, игрушки, деревянные ложки - что полегче и в руках не горит. Пустяки, равнодушный товар...
На отлете базара сидят на бочках цирюльники; чисто и крепко бреют двужильных страстотерпцев. Табуретки, что каленые уголья - а не вскочишь, не убежишь.
Под самой Сухаревой башней, под башней-барыней, из нежного и розового кирпича, под башней-индюшкой, дородной, как сорокапятилетняя государыня, к чахлому деревцу привязана холмогорская корова. Когда строили башню, кончался огородный XVII век. Построил ее Петр с перепугу, увидев дурной сон, и на радостях, что все обошлось благополучно, вывел на огородной земле диковинную гражданскую постройку: не цейхгауз, не каланчу, а нечто сухопутное до мозга костей, где обучали морскому делу.
Сухаревка - земля огородная, ничего, что ее затянуло камнем, под ним чувствуется скупой и злой московский суглинок и торговля бьет из-под земли, как порождение самой почвы.
Дикое зрелище - базар в середине города: здесь могут разорвать человека за украденный пирог и будут швыряться им, как резиновой куклой; здесь - люди - тесто и хочешь - не хочешь, будут тебя месить чьи-то жилистые руки.
Как широкая баба, навалится на тебя Сухаревка - недаром славится Москва своих базаров бабьей шириной; плещется злой мелководный торг в зелено-желтых трактирных берегах; слева же подковой разбежался пустой шереметьевский двор, здание легкое и крылатое, как белая девичья ступня. Базар, как поле, засеянное в разбивку то рожью, то овсом, то гречью - размежеван, разлинован, изрезан тропинками - и закрыв глаза, по одним запахам, по испарениям можно сказать, какие грядки ты проходишь. То запах свежей убоины мускусом и здоровьем ударяет в голову - нестрашный запах животных трупов, потому что мы не хотим понимать его значения; то квадратный запах дубленой кожи, запах ярма и труда - и тот же - но смягченный и плутоватый запах сапожного товара; то метелочкой петрушки и сельдерея защекочет невинный запах зеленых рядов, или сырой и круглый запах рядов молочных.
Я видел тифлисский майдан и черные базары Баку. Разгоряченные, лукавые, но в подвижной и страстной выразительности всегда человеческие лица грузинских, армянских и тюркских купцов - но никогда я не видел ничего похожего на ничтожество и однообразие Сухаревских торгашей. Это какая-то помесь хорька и человека, подлинно "убогая славянщина". Словно эти хитрые глазки, эти маленькие уши, эти волчьи лбы, этот кустарный румянец на щеку выдавались им всем поровну в свертках оберточной бумаги.
Говорят, муж от долгого сожительства становится похожим на жену. Если присмотреться - и купец похож на свой товар: всех спокойнее и благообразнее лабазники: все текуче - один хлеб остается.
Лица мясников говорят о сметке первобытного хирурга - они сложнее, подвижнее, добродушнее; мускульная игра, неизбежно сопровождающая их работу; свежевание туши и рубка мяса с плеча, на глазомер, наложило на них отпечаток.
Женщины-мануфактурщицы, торгующие булавочной мелочью, заострили лица и поджали тонкие губы.
И здесь отдыхаешь на смуглых и открытых лицах каких-то кавказских чертенят, ковыряющих ваксу с блаженным смехом.
Медленно раскачивается Сухаревка, входит в раж, пьянеет от выкриков, от хлыстовского ритуала купли-продажи. Уже кидает человека из стороны в сторону - только выбрался он из одной ручной толкучки, преследуем сомнительными двуногими лавками, как понесло его одним из порожистых, говорливых ручейков и прибило к тупику - и, оглушенный граммофонами, он уже шагает через горящие примусы, через рассыпанный на земле скобяной товар, через книги.
Книги. Какие книги. Какие заглавия: "Глаза карие, хорошие", "Талмуд и еврей", неудачные сборники стихов, чей детский плач раздался пятнадцать лет назад.
Тут же уголок, напоминающий пожарище, - мебель как бы выброшена из горящего жилья на мостовую: дубовые с шахматным отливом столы, ореховые буфеты, похожие на женщин в чепцах и наколках, ядовитая зелень турецких диванов, оттоманки, рассчитанные на верблюда, мещанские стулья с прямыми чахоточными спинками.
Удивленный человек метнулся обратно - чуть не наступил на белую пену кружевных оборок, взбитых как сливки, и сам не зная как, очутился среди гармонистов, словно подыгрывающих к чьей-то свадьбе, разворачивая лады вежливым извиняющимся движением - так, что в воздухе висит гармонный плач.
Есть что-то дикое в зрелище базара: эти десятки тысяч людей, прижимающих к груди свое добро, как спасенного из огня ребенка. Базар всегда пахнет пожаром, несчастьем, великим бедствием. Недаром базары загоняют и отгораживают, как чумное место. Если дать волю базару, он перекинется в город и город обрастет шерстью; а пока он напоминает о себе серой, неожиданной оберточной литературой, этими кульками и мешочками, которые оказываются то житием святого, то сборником диких анекдотов, то уставом какой-нибудь давно отжившей службы.
Но русские базары, как Сухаревка, особенно жестоки и печальны в своем свирепом многолюдстве. Русского человека тянет на базар не только купить и продать, а чтобы вываляться в народе, дать работу локтям, поневоле отдыхающем в городе, подставить спину под веник брани, божбы и матерщины; он любит торговые петушиные бои и крепкое слово, пущенное вдогонку. В городе говорят лениво. Здесь живая речь - говорок, - средство защиты и нападения, - словно ручной хорек шныряет под лавками; базарная речь, как хищный зверек, сверкает маленькими белыми зубками.
Такие базары, как Сухаревка, - возможны только на материке - на самой сухой земле, как Пекин или Москва; только на сухой срединной земле, которую привыкли топтать ногами, возможен этот свирепый, расплывающийся торг, кроющий матом эту самую землю.
Несколько пронзительных свистков - и всё прячется, упаковывается, уволакивается, и площадь пустеет с тою истерической поспешностью, с какой пустели бревенчатые мосты, когда по ним проходила колючая метла страха".
Послереволюционная Сухаревка магнитом притягивала литераторов. Например, Мариенгоф описывал ее в повести "Циники": "Мы подъехали к башне, которая, как чудовищный магнит, притягивает к себе разбитые сердца, пустые желудки, жадные руки и нечистую совесть.
Я крепко держу Ольгу под руку. Ноги скользят. Мороз превратил горячие ручейки зловонии, берущих свое начало под башенными воротами, в золотой лед. А человеческие отбросы в камни. Об них ломают зубы вихрастые дворняги с умными глазами; бездомные "були" с чистокровными мордами, которые можно принять за очень старые монастырские шкатулки; голодные борзые с породистыми стрекозьими ногами и бродячие доги, полосатые, как тигры.
На сковородках шипят кровавые кружочки колбасы, сделанные из мяса, полного загадочности; в мутных ведрах плавают моченые яблоки, сморщившиеся от собственной брезгливости; рыжие селедки истекают ржавчиной, разъедая вспухшие руки торговок.
Мы продираемся сквозь толпу орущую, гнусавящую предлагающую, клянчащую.
Я говорю:
- Это кладбище. И, по всей вероятности, самое страшное в мире. Я ни- когда не видел, чтобы мертвецы занимались торговлей. Таким веселым делом.
Ольга со мной не согласна. Она уверяет что совершается нечто более ужасное.
- Что же? - Прекраснейшая из рожениц - производит на свет чудовище.
Я прошу объяснений.
- Неужели же вы не видите?
- Чего?
- Что революция рождает новую буржуазию.
Она показывает на плоскоплечего парня с глазками маленькими, жадными, выпяченными, красными и широко расставленными. Это не глаза, а соски на мужской груди. Парень торгует английским шевиотом, парфюмерией "Коти" шелковыми чулками и сливочным маслом.
Мы продираемся вперед.
Неожиданно я опускаю руку в карман и натыкаюсь в нем на другую руку. Она судорожно пытается вырваться из моих тисков. Но я держу крепко. Тогда рука начинает сладострастно гладить мое бедро. Я боюсь обернуться. Я боюсь взглянуть в лицо с боттичеллиевскими бровями и ртом Джиоконды. Женщина, у которой так узка кисть и так нежны пальцы, не может быть скуластой и широконоздрой. Я выпускаю руку воровки и не оглядываясь, иду дальше.
Старушка в чиновничьей фуражке предлагает колечко с изумрудиком, похожим на выдранный глаз черного кота. Старый генерал с запотевшим моноклем в глазу и в продранных варежках продает бутылку мадеры 1823 года. Лицо у генерала глупое и мертвое, как живот без пупка. Еврей с отвислыми щеками торгует белым фрачным жилетом и флейтой. У флейты такой грустный вид, будто она играла всю жизнь только похоронные марши.
- Ольга, мы, кажется, не найдем пуховых носков.
Она не отвечает.
Мороз, словно хозяйка, покупающая с воза арбуз пробует мой череп: с хрупом или без хрупа.
Женщина в каракулевом манто и в ямщицких валенках держит на плече кувшин из терракота. Маленькая девочка с золотистыми косичками и провалившимися куда-то глазами надела на свои дрожащие кулачки огромные резиновые калоши. У нее ходкий товар. Рождающемуся под Сухаревской башней буржуа в первые пятьдесят лет вряд ли понадобятся калоши ниже четырнадцатого номера.
- Ольга, как вы себя чувствуете?
- Превосходно.
Физиономия продавца бархатной юбки белее облупленного крутого яйца. Я сумасшедше принимаюсь растирать щеки обледенелой перчаткой.
- А вот и пуховые носки.
Я оборачиваюсь. Что за монах! Багровый нос свисает до нижней губы. Не мешало бы его упрятать в голубенький лифчик, как грудь перезрелой распутницы.
Во мне бурлит гнев. У такого монаха, мне думается я не купил бы даже собственной жизни.
Ольга мнет пух, надевает носки на руку.
- Тепленькая...
Я пытаюсь обратиться к ее революционной совести.
Она сует мне купленные носки и предлагает ехать обратно на трамвае "так как сегодня его последний день""
А "Вечерняя Москва" от 1925 года описывала этот рынок вот в каких словах: "Разверстые пасти палаток подавляют изобилием земных благ. Штуки сукна тесно жмутся на полках, громадные розовые туши с фиолетовым клеймом на бедре меланхолически висят вверх ногами, кубы сливочного масла громоздятся уступчивой пирамидой. В парфюмерном ряду благоухает сам воздух. Сухаревка неоднородна. На ней классовая борьба. "Крупная буржуазия" торгует в палатках, а между овалом и забором торгует "мелочь", у входа, на развале, помещаются лотошники и торгующие с рук. В палатках все дорого. Торгующие друг друга не любят. Папиросники "Моссельпрома" вытеснили частную торговлю "Риже", "Иры" в рассыпную".
Но вовсе не каждый считал своим долгом на Сухаревке философствововать и горевать. Большинство здесь просто-напросто устраивало свои бытовые дела. Путешествие на Сухаревку было праздником. Валентин Катаев, в частности, писал в рассказе "Вещи": " Жоржик и Шурка вступили в законный брак по страстной взаимной любви в мае месяце. Погода была прекрасная. Торопливо выслушав не слишком длинную поздравительную речь, заведующего столом браков, молодые вышли из загса на
улицу.
- Теперь куда ж? - спросил долговязый, узкогрудый и смирный Жоржик, искоса взглянув на Шурку.
Она прижалась к нему, большая, красивая, горячая, как печь, щекотнула его ухо веточкой черемухи, вставленной в жидкие волосы, и, страстно раздув нос, шепнула:
- На Сухаревку. Вещи покупать. Куда ж?
- Обзаводиться, стало быть, - глупо улыбаясь, сказал он, поправил на макушке люстриновую кепку с пуговкой, и они пошли.
На Сухаревке гулял пыльный ветер. Прозрачные шарфы тошнотворных анилиновых цветов струились над ларьками в сухом, шелковом воздухе. В музыкальном ряду, перебивая друг друга, порнографическими голосами кричали граммофоны. Кривое солнце ртутно покачивалось в колеблющемся от ветра зеркале. Зловещие ткани и дикой красоты вещи окружили молодых.
На щеках у Шурки выступил разливной румянец. Лоб отсырел. Черемуха выпала из растрепавшихся волос. Глаза стали круглые и пегие. Она схватила Жоржика пылающей рукой за локоть и, закусив толстые потрескавшиеся губы, потащила по рынку.
- Сперва одеяла... - сказала она, задыхаясь, - одеяла сперва...
Оглушенные воплями продавцов, они быстро купили два стеганых, страшно тяжелых, толстых, квадратных одеяла, слишком широких, но недостаточно длинных. Одно - пронзительно-кирпичное, другое - погребально-лиловое.
- Калоши теперь, - пробормотала она, обдавая мужа горячим дыханием. - На красной подкладке... С буквами... Чтобы не сперли...
Они купили калоши. Две пары. На малиновой подкладке. Мужские и дамские. С буквами.
Шуркины глаза подернулись сизой пленкой.
- Полотенце теперь... с петухами... - почти простонала она, кладя голову на плечо мужа.
Кроме полотенца с петухами, были куплены также четыре пододеяльника, будильник, отрез бумазеи, волнистое зеркало, коврик с тигром, два красивых стула, сплошь утыканных гвоздями с медными шляпками, и несколько мотков шерсти.
Хотели еще купить железную кровать с шарами и кое-что другое, но не хватило денег".
Впрочем, второй визит на вожделенный рынок совершен был сразу после получения очередной зарплаты: "Не теряя времени, они отправились на Сухаревку и купили канареечное одеяло. Кроме канареечного одеяла, были приобретены многие другие необходимые в хозяйстве прекрасные вещи: часы с боем, два отреза бобрика, скрипучая тумбочка в стиле модерн для цветов, мужские и дамские калоши на серой подкладке, шесть метров ватина, непревзойденной красоты большая гипсовая собака-копилка, испещренная черными и золотыми кляксами, байковый платок и кованый сундук лягушачьей расцветки с музыкальным замком.
Правда, в результате всех этих походов слабогрудый Жоржик ухандокался и помер. Но для большинства московских жителей подобные походы не сопровождались человеческими жертвами.
А иностранцы - те так просто наслаждались зрелищем словно в театре. Как, например, герой повести Глеба Алексеева "Подземная Москва": "Он просто с любопытством наблюдал картинки московского торжища.
Он постоял в шапочном ряду, где молодцы примеривали шапки, а пока примеривали, исчез картуз у того, кому примеривали. В обжорном ряду шипела на сковородах яичница, брызгаясь горячим салом на руки и даже на носы неосторожных прохожих; с треском, словно живые, подскакивали на сковородках пироги и котлеты; мужчина лет сорока, в фуражке инженерного ведомства, время от времени говорил замогильным басом: "Вот дули!" Под ногами шныряли мальчишки, на ходу залезая в карманы; солнце пропекало затылок; на мясных палатках, над открытыми, словно кошели, мешками с мукой, с сахаром, с подсолнухами кружились зеленоватые облака мух. Тут можно купить все: от подтяжек, снятых с плеч тут же, до мотоцикла. Гребенки, пиджаки, вывороченные в пятый раз, дуделки для детей, диваны с подштопанными боками, зеркальные шкапы, отражающие удивительные рожи, и ужасающее количество сапог. Сапоги носили на руках, их примеривали, постукивали по подошвам, любовно поплевывали на голенища и расходились, не сойдясь в гривеннике.
По правую сторону трамвая, фыркающим комодом налезавшего на эту разношапочную, разномастную, орущую и жующую толпу, находился замечательный "буржуазный рядок". Тут толпились бывшие полковники в серых, протертых по швам шинелях, дамы в бархатных когда-то тальмах, бывший присяжный поверенный и бывший вице-губернатор Вово, сильно постаревший за эти "роковые десять лет", но так и не научившийся выговаривать букву "р", Зизи, Мими, княжна Анна Львовна, помните, та самая, что в Благородном... Они торговали остатками саков и мехов, дедушкиными подарками, чернильницами с амурами, из которых нельзя писать, раздробленными несессерами, ножичками для рыбы, стенными бра - хламом, который остался от голодных лет да так и не пригодился. Тут же по сходной цене предлагали бюстгальтеры, духи "Лориган Коти", в которых на чаю плавали две капли настоящих духов, цветные наколки для волос, плюшевые альбомы, будильники с музыкой, виды Кавказа и мундштуки.
- Майн герр, - сказала по-немецки дама с заботливо увязанным флюсом - на Сухаревке ее звали "барыня Брандадым", - не обратите ли вы внимание на этот великолепный кальян, вывезенный покойным мужем из Константинополя?
Конечно, это была "дама из общества"…
- Мой муж почти не употреблял его. Я помню, когда мы шли по Пера в Константинополе...
У "барыни Брандадым" обозначилась слеза и повисла на просаленных заячьих ушках платка. Ко всему тому ее беспокоил флюс…
- Я - урожденная Дурново и по мужу княгиня Оболенская... За весь этот прибор, излюбленную вещь покойного князя, я прошу только меру картошки...
- Меггу кагтошки, - подтвердил Вово. Правда, он был пьян,-"с этой революцией Вово совсем опустился"…
- Вот пимадоры! Крымские пимадоры!
- Агурцы! Агурцы!
- Редису не прикажете?"
А впрочем, иностранец иностранцу рознь. И, пожалуй что, самое точное, вдумчивое и адекватное описание послереволюционной Сухаревки принадлежит именно иностранцу, искусствоведу Вальтеру Беньямину: "В самом центре города можно встретить немощеную дорогу, дощатые ларьки, длинные транспортные колонны с материалами, скотину, которую гонят на бойню, убогие трактиры. Я ясно увидел это, когда ходил по Сухаревской. Я хотел увидеть знаменитый Сухаревский рынок. Более сотни его ларьков - продолжение когда-то большой ярмарки. Я вошел на рынок с той стороны, где были торговцы скобяными изделиями. Это ближе всего к церкви… голубые купола которой поднимаются над рынком. Товар просто раскладывают на снегу. Здесь можно найти старые замки, метры, инструменты, кухонную утварь, электротехнические материалы и проч. Тут же производится ремонт; я видел, как паяли с помощью паяльной лампы. Мест для сидения нет, все стоят, болтают или торгуют. Рынок тянется до Сухаревской. Двигаясь по многочисленным площадям и аллеям из ларьков, я понял, насколько эта господствующая здесь структура рынка и ярмарки определяет также значительные пространства московских улиц. Есть районы часовщиков и кварталы торговли готовой одеждой, центры электротехники и других технических средств, но есть и улицы, на которых нет ни одного магазина. Здесь, на рынке, выявляется архитектоническая функция товаров: рулоны ткани образуют пилястры и колонны, ботинки и валенки, подвешенные на шнурках рядком над прилавком, образуют крышу киоска, большие гармошки образуют стены, так сказать. Здесь, среди киосков, в которых торгуют игрушками, я наконец-то нашел себе елочную игрушку в виде самовара. В первый раз в Москве я увидел на прилавках иконы. Большинство из них покрыто, на старый манер, серебряной пластинкой, на которой выдавлены складки одеяния богородицы. Только голова и руки видны в живописном варианте. Есть в продаже также стеклянные ящички, в которых находится голова святого Иосифа, украшенная яркими бумажными цветами. Потом бумажные цветы, большими связками, на улице. На фоне снега они смотрятся еще ярче, чем пестрые покрывала или сырое мясо. Поскольку все это является частью торговли бумажными изделиями и картинами, ларьки с иконами расположены рядом с рядами бумажных товаров, так что они со всех сторон окружены портретами Ленина, словно арестованный жандармами. И здесь рождественские розы. Только у них нет определенного места, и они появляются то между продуктов, то среди текстильных изделий или посудных лавок. Но они своей яркостью перебивают все, сырое мясо, пестрые покрывала и сверкающие миски. Ближе к Сухаревской рынок сужается, превращаясь в узкий проход между стенами. Здесь стоят дети, они продают хозяйственные товары, столовые приборы, полотенца и т. п., я видел двоих, которые стояли на стене и пели. Впервые после Неаполя я встретил здесь торговца курьезами: он предлагал маленькие бутылки, в которых сидели большие тряпичные обезьяны. На самом деле в бутылку засовывают маленького зверька, и он разбухает от воды. Я видел неаполитанца, торговавшего букетами цветов в том же роде".
И, как не трудно догадаться, все это великолепие исчезло одновременно с разрушением Сухаревой башни. Так Москва лишилась сразу двух своих прекрасных достопримечательностей.