Страстной

Страстной монастырь (Тверская площадь) основан в 1654 царем Алексеем Михайловичем.
Этот монастырь построен был сравнительно недавно. Но слава его велика. Еще бы - он стоял на самой главной улице Москвы - Тверской. Особенно узнаваемой была колокольня, выстроенная в 1855 году архитектором М. Быковским. Она украшает множество дореволюционных картин и открыток.
В войну с Наполеоном этому монастырю не поздоровилось. Н. Розанов, автор исследования "История московского епархиального управления", писал: "В 1812 г. при нашествии французов игуменья Страстного монастыря Авифа с сестрами оставалась в монастыре. З-го сент. неприятели ворвались в соборную церковь и ограбили ее. У св. ворот расстреляли 10 человек, тела их висели трое суток. 4-го сент. ворвались в обе церкви и все в них ограбили. Нижнюю церковь обратили в магазин, в келиях поселились гвардейцы. Игуменье позволили жить на паперти, через несколько дней дали келью. Церковь заперли, никого в нее не пускали. Через несколько дней прислали парчовые ризы и прочее нужное для службы, дозволили служить. Службу совершал монастырский священник Андрей Герасимов. Монастырское имущество было разграблено".
Впрочем, враг ушел довольно быстро, жизнь монастырская наладилась. Здесь поселился один популярный юродивый, о котором историк Пыляев писал: "В Страстном монастыре проживал... монах Евсевий (скончавшийся в 1836 году). Это был тогда самый популярный юродивый в Москве. Он отличался вполне безупречною жизнью и, по словам монахов, "был славен особливо по великому терпению разных поношений и биений от непонимавших его сокровенной духовной жизни".
При отпевании и несении тела его из Страстного монастыря до Симонова, многие тысячи народа окружали и сопровождали гроб его. Над прахом его было сказано, что в его лице "было видимое торжество веры и нищеты духовной, которая славнее и величественнее всякого блеска богатых и сильных земли"; это надгробное слово говорил известный в то время проповедник архимандрит Мельхиседек".
А в 1898 году здесь, у Страстного начал свой маршрут довольно необычный экипаж. "Московский листок" сообщал: "Вчера, в первом часу ночи дворник дома Чижовых на Страстном бульваре крестьянин Румянцев увидал, что по направлению к Трубной площади быстро идет под уклон, без лошадей, вагон конно-железной дороги. Румянцев вскочил на заднюю площадку вагона и, затормозив его, остановил. В вагоне Румянцев нашел какого-то преспокойно сидевшего человека, который назвался московским цеховым Николаем Дмитриевым. Оказалось, что Дмитриев, находясь в нетрезвом состоянии и проходя по Страстной площади, увидел стоящий у монастыря пустой вагон, который предназначался для отправления в парк конно-железной дороги. Служащих при нем никого не было; Дмитриев отпустил тормоз, а затем толкнул вагон, стоявший на уклоне; вагон тронулся с места, а Дмитриев, вскочив в него, уселся поудобнее и, по его словам, "поехал домой". Домой он, однако, не попал, а очутился в участке, где и составили об этом случае протокол".
В этой истории больше всего поражает техническая подкованность ее участников. Пьяный Дмитриев знал как "отпустить тормоз", а трезвый Румянцев с первой же попытки сумел затормозить.
Иван Бунин любовался "сиреневыми главами Страстного монастыря". И утверждал, что тот "сияет". В стихах же Марины Цветаевой монастырь розовел. А сестра ее Анастасия вспоминала: "За руку с мамой я вхожу в Страстной девичий монастырь. Он в начале Страстного бульвара. Широкие серые каменные плиты. Прохлада. Тишина. Высокие потолки. Длинная галерея ведет мимо церкви, запертой. Мы идем к монашенке, по делу. Что-то о белье. Жадно вдыхаю я незнакомый мир монастырский, чью-то жизнь, такую иную, чем моя. Силуэт колокола. Гулкость шагов по каменным ступеням. Желтое лицо монахини. Ее келья... Этот день запомнился навсегда".
Бунин писал в рассказе "Ида": Завтракали мы в этот день до одиннадцати часов вечера. А после поехали к Яру, от Яра - в Стрельну, где перед рассветом ели блины, потребовали водки самой простой, с красной головкой, и вели себя в общем возмутительно: пели, орали и даже плясали казачка. Композитор плясал молча, свирепо и восторженно, с легкостью необыкновенной для его фигуры. А неслись мы на тройке домой совсем утром, страшно морозным и розовым. И когда неслись мимо Страстного монастыря, показалось из-за крыши ледяное красное солнце и с колокольни сорвался первый, самый как будто тяжелый и великолепный удар, потрясший всю морозную Москву, и композитор вдруг сорвал с себя шапку и что есть силы, со слезами закричал на всю площадь:
- Солнце мое! Возлюбленная моя! Ура-а!"
Монастырь для Бунина был символом душевной чистоты.
Другой писатель той же романтической эпохи, Борис Зайцев упоминал все тот же монастырь: "В начале восьмого они оделись и вышли. Начинало светать - хмурым, неясно-свинцовым рассветом. На бульваре, в деревьях, шумел ветер. Фонари гасли. Побежали трамваи, над ними вспыхивала зеленая искра. На Страстной площади было пустынно. Дремал лихач на паре голубков. Лампадка краснела у входа в монастырь, открылась свечная лавочка. На колокольне медленно звонили.
Ретизанов подошел к лихачу и негромко сказал:
- В Петровский парк.
- Пожа-пожалуйте!
Лихач вскочил и бросился снимать с озябших лошадей попоны.
Через минуту они катили по Тверской".
А сбоку к высокой монастырской стене прислонилось пиявочное заведение - так называемое "депо пиявок". Владимир Гиляровский описывал его в таких словах: "На окнах стояли на утеху гуляющих детей огромные аквариумы с пиявками разных размеров. Пиявки получались откуда - то с юга и в "депо" приобретались для больниц, фельдшеров и захолустных окраинных цирюлен, где еще парикмахеры ставили пиявки. "Депо" принадлежало Молодцовым, из семьи которых вышел известный тенор шестидесятых и семидесятых годов П. А. Молодцов, лучший Торопка того времени. В этой роли он удачно дебютировал в Большом театре, но ушел оттуда, поссорившись с чиновниками, и перешел в провинцию, где пользовался огромным успехом.
- Отчего же ты, Петрушка, ушел из императорских театров да Москву на Тамбов сменял? - спрашивали его Друзья.
- От пиявок! - отвечал он".
И, разумеется, тот монастырь, как многие другие, притягивал умалишенных, да и просто обывателей со странностями. Время от времени газеты сообщали о таких событиях: "10 мая у часовни Страстного монастыря какая-то женщина, впоследствии оказавшаяся мещ. Евдокией Васильевой Шабаровой, внезапно выхватила из мостовой булыжный камень и запустила им в монахиню Софию, но промахнулась. Шабарову тут же задержали".
Эта заметка носила название "Дикий поступок". Действительно, дикий.
С наступлением нового тысячелетия начались волнения. Московский комитет РСДРП писал в своей листовке в декабре 1904 года, агитировал: "К 12 часам дня у Страстного монастыря собралось демонстрантов и публики до 2000 чел. Около часу толпа двинулась по Тверской к дому губернатора. Были подняты красные знамена с надписями: "Долой самодержавие...", "Да здравствует политическая свобода". Около булочной Филиппова на мирно идущих набросилась ватага городовых с приставом тверской части во главе. Обер-полицейский выстрелил в знаменосца, а низшие чины, обнажив шашки, принялись избивать безоружных самым зверским образом... На другой день, 9-го, у Страстного монастыря опять собралась публика и опять прошли по Тверской. Но не было ни знамени, ни песен. Городовые стали теснить толпу к Страстному, некоторых сшибали с ног и топтали. Раздались крики: "Мерзавцы! за что вы бьете безоружных!" Кто-то крикнул: "Долой самодержавие!" Снова шашки наголо, снова ужасное и избиение... Били женщин, били детей, избитых загоняли во дворы домов и там снова избивали, избивали до потери сознания, до полусмерти".
Монастырь медленно, но верно, становился революционным стратегическим объектом.
В декабре 1905 года под стенами монастыря шли революционные бои. Максим Горький писал: "У Страстного строили баррикады, было сражение. Есть убитые и раненые - сколько? - неизвестно. Но, видимо, много. Вся площадь залита кровью. Пожарные смывают ее".
Пришла революция. Бунин записывал в феврале 1918 года: "Утром ездил в город.
На Страстной толпа.
Подошел, послушал. Дама с муфтой на руке, баба со вздернутым носом. Дама говорит поспешно, от волнения краснеет, путается.
- Это для меня вовсе не камень, - поспешно говорит дама, - этот монастырь для меня священный храм, а вы стараетесь доказать…
- Мне нечего стараться, - перебивает баба нагло, - для тебя он освящен, а для нас камень и камень! Знаем! Видали во Владимире! Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама.
- После этого я с вами и говорить не желаю.
- И не говори!
Желтозубый старик с седой щетиной на щеках спорит с рабочим:
- У вас, конечно, ничего теперь не осталось, ни Бога, ни совести, - говорит старик.
- Да, не осталось.
- Вы вон пятого мирных людей расстреливали.
- Ишь ты! А как вы триста лет расстреливали?"
Впрочем, первое время после наступления советской власти монастырь существовал. Правда, жизнь его изменилась до неузнаваемости. В первую очередь благодаря центральному местоположению. Шершеневич, например, писал о том, как группа веселых поэтов решила расписать стены монастыря стихами поэтов-имажинистов. Не разобравшись, что к чему, им принялись помогать милиционеры. Правда, на следующий день все прояснилось. Вадим Шершеневич рассказывал: "Я пошел к Страстному. Оказалось, что подойти к нему было невозможно. Вся площадь была запружена народом. Толпы не помещались на площади. Более любопытные лезли на памятник, и чугунный Александр Сергеевич вместе с ними рассматривал действо.
Конная милиция разгоняла любопытных. К стенам были приставлены лестницы, и монашки, задрав подолы к вящему удовольствию зевак [выяснявших, что богомолье и посты нисколько не портят контуров женского тела и не препятствуют ношению хорошего белья, обычно публично не демонстрируемого], пытались смыть со стен следы нашего творчества.
Уже появились серые пророки, которые утверждали, что это не проказы поэтов, а следы ночного рейда кавалерии Мамонтова и что на стенах точно указаны сроки сдачи Москвы белым.
Еще непонятное слово "имажинисты" звучало мистически, как строка из Апокалипсиса.
Краски оказались хорошие. Разведенные на масле и энтузиазме поэтов, эти краски не поддавались прозаической мокрой тряпке, и только пущенные в ход ножи и скребки заставили несколько потускнеть яркий стиль букв. Строки стихов поблекли, но не пропали совсем. Долго еще потом на стенах виднелись как бы выцветшие буквы, и приезжие знакомились из уст москвичей со страшной легендой о забавах имажинистов. Позже тут же разыгралась комедия. Стены были закрашены, и художники действительно были посланы расписать лозунгами "Не трудящийся да не ест", "Религия - опиум для народа" и так далее эти стены. Но память о наших подвигах крепко засела в душах милиционеров, и вторично провести себя они не дали. Художники были немедленно арестованы и просидели ночь в милиции. Но это было позже. Тут же по одному виду толп, наводнению всадников и общему тону разговора я понял, что надо давать драпу".
Маяковский упомянул эту акцию в стихотворении "Мы идем":

Коммунисту ль
распластываться
перед тем, кто старей?
Беречь сохранность насиженных мест?
Это революция
и на Страстном монастыре
начертила:
"Не трудящийся не ест".

Велимир же Хлебников описал это событие в стихотворении "Ночь в окопе":

Семейство каменных пустынниц
Просторы поля сторожило.
В окопе бывший пехотинец
Ругался сам с собой: "Могила!
Объявилась эта тетя,
Завтра мертвых не сочтете,
Всех задушит понемножку.
Ну, сверну собачью ножку!"...
Недаром тот грозил углом
Московской брови всем довольным,
А этот рвался напролом
К московским колокольням.
Не два копья в руке морей,
Протянутых из Севера и Юга,
Они боролись: раб царей
И он, в ком труд увидел друга.
Он начертал в саду невест,
На стенах Красного Страстного:
"Ленивый да не ест".

Казалось бы, всего несколько надписей - а какой поэтический резонанс.
Впрочем, традиция писать на стенах этого монастыря неожиданно оказалась заразительной. Москвичка И. Соя-Серко рассказывала: "В центре Страстной площади... стоял женский монастырь, окруженный высокой кирпичной стеной. На этой стене как пример наглядной агитации и пропаганды были начертаны вирши, приписываемые небезызвестному Демьяну Бедному. Запомнился один из них:

"Я спросил сегодня Ваню, -
Был ли ты, дружочек, в бане?
Нет, я в баню не пойду:
Вошь и дома я найду!!"

Эти изречения были направлены на борьбу с тифом. Кое-где были устроены барельефы, где под изображением миски с ложкой и буханки хлеба, написано: "Кто не трудится - тот не ест" и другие такие же "ударные тогда изречения".
Затем - закрытие обители и обустройство в этих стенах антирелигиозного музея. Путеводители по городу писали: "Задача музея - показать происхождение религиозных верований на основе социально-экономических условий, показать политическое лицо церковных организаций до революции и в настоящее время, пути и методы антирелигиозного движения.
Отделы музея: 1) происхождение религиозных верований, 2) православие на службе самодержавия и капитализма, 3) религия и гражданская война, 4) церковь в СССР, 5) сектантство, 6) антирелигиозная пропаганда и союз безбожников в СССР, 7) антирелигиозное движение за границей.
Музей имеет в этих отделах большое количество ценного документального материала и вещественных памятников, диаграмм и фотографий. В дальнейшем предполагается развертывание других отделов, в том числе - естественнонаучных.
Музей будет открыт для одиночек и экскурсий. Для последних необходима предварительная запись, - можно по телефону. Для экскурсий разрабатывается цикл отдельных тем. При музее организуются фундаментальная библиотека религиозной, антирелигиозной и естественнонаучной литературы и кабинеты для научно-исследовательской работы".
Один из современников писал: "В 1920-х гг. в соборе монастыря был устроен антирелигиозный музей. В нем были выставлены разные мощи, среди них мощи святителя Феодосия Черниговского, а рядом с ним труп фальшивомонетчика, найденный в лестничной клетке московского дома. Другие мощи состояли из костей, тряпок, бумаг и разного барахла. Я видел оба тела. Мощи Феодосия Черниговского потом были перевезены в Ленинград и помещены в стеклянном колпаке в Исаакиевском соборе. Это хорошо сохранившееся высохшее тело пожилого, с большой лысиной на голове человека, с остатками седых волос. У него был большой живот, так как на животе много складок. Лежит он, сложив руки на груди, как и положено покойнику. Труп фальшивомонетчика производил неприятное впечатление своей неестественной изогнутой позой - это скорченный, вывернутый, неполностью сохранившийся труп.
В нач. 1930-х гг., по рассказам, в монастырь была привезена огромная деревянная позлащенная корона, украшавшая до революции церковь Воскресения в Барашах, и сброшена во дворе. Потом она пропала без вести".
Жизнь обители все более отчетливо развивалась по законам абсурда.
Радовался Маяковский:

Восторженно видеть
рядом и вместе
пыхтенье машин
и пыли пласты,
как плотники
с небоскреба "Известий"
плюются
вниз,
на Страстной монастырь.

Монастырь доживал последние годы.
В 1937 году он был снесен. Страстную икону, кстати, удалось спасти - ее перенесли в церковь Воскресения в Сокольниках.
В 1950 году на освободившееся место перенесли памятник Пушкину (об этом мы писали в путеводителе по улице Тверской). А в 1961 году за памятником выстроили кинотеатр "Россия" (архитекторы Ю. Шевердяев, Э. Гаджинская и Д. Солопов). Он состоял из трех залов - по тем временам роскошь невероятная. При строительстве было снесено несколько чудом сохранившихся построек бывшего Страстного монастыря.
Сегодня здесь - Театр мюзикла "Россия".
Кстати, театр на этой площади существовал и раньше. Он был открыт в 1908 году и назывался "Гранд-Электро". Затем он стал "Большим Московским", потом - "Ша нуар", ну а после - "Центральным". Именно под этим брендом он вошел в литературу. Поэт Семен Сорин писал:

Воскресным утром с другом вместе
Предпринял я поход в кино -
В "Центральный", около "Известий",
Его снесли не так давно.

Сидели два сеанса кряду,
Вперившись в скачущий квадрат,
И хохотали до упаду,
Аж шикал весь соседний ряд.

Типичная зарисовка довоенной Москвы.