Стойло Пегаса и прочие радости

Жилой дом (Тверская улица, 17) построен в 1940 году по проекту архитектора А. Мордвинова.

Раньше на этом месте стояла уютная церковь Дмитрия Солунского у Тверских ворот. Конструкция храма была уникальна. Путеводитель по Москве 1913 года сообщал: "Довольно долго одинаковым правом существования пользовались и колокольни, и звонницы, и их смешанный тип в виде звонницы, увенчанной шатром, как в колокольнях. В последнем типе в Москве уцелела лишь единственная колокольня при трехшатровой церкви Дмитрия Солунского на Тверской. Время сооружения ее неизвестно, но, принимая во внимание трехшатровый храм и притом позднего типа, она могла быть выстроена в конце первой половины XVII века, т. е. еще до периода шатровых запрещений. Звонничный прием ее выражен в устройстве звона в виде очень продолговатого четверика, прорезанного арками, декорированными в духе обработки церковных галерей с ширинками и со столбами в виде полуколонн. Заслуживает внимания здесь окончание фасадных стен, исполненное в церковном духе "по-закомарному" - рядом кокошников, в который прямо врезается четырехскатный каменный шатер со слухами".

Церковь эта славилась прекрасным хором. Доходило до абсурда, до кощунства. Дипломат Яков Булгаков примечал: "Славные певчие Казакова, которые принадлежат ныне Бекетову, поют в церкви Дмитрия Солунского в Москве. Съезд такой бывает, что весь Тверской бульвар заставлен каретами. Недавно молельщики до такого дошли бесстыдства, что в церкви кричали "фора". По счастью, хозяин певчих имел догадку вывести певчих вон, без чего дошли бы до большей непристойности".

До "большей непристойности", однако, заходило. Как-то раз все в той же церкви один увлекшийся ценитель пения устроил бурную овацию. Естественно, был выведен за дверь.

А в 1888 году здесь разыгралась неожиданная драма. "Московский листок" сообщал: "15 сентября, днем, проходившие по Тверской улице увидали что какая-то женщина, выскочив из окна второго этажа дома церкви св. Дмитрия Солунского, повисла на оконном карнизе, держась за него рукою. Из числа публики один студент, сбросив с себя пальто, положил его на тротуар в том месте, над которым висела женщина, и она, упав на его пальто, никаких ушибов не получила. По доставлении несчастной в приемный покой, оказалось, что она жена почетного гражданина К-кая, страдающая расстройством умственных способностей; больная незаметно ушла из дома и, придя в упомянутый церковный дом к своей родственнице, неожиданно выскочила в окно".

Дом находился здесь же, рядом с церковью.

Храм, без преувеличения, был культовым. Георгий Костаки, коллекционер, вспоминал: "Мне было лет десять, когда отец решил взять меня к пасхальной заутрене в церковь Дмитрия Солунского...

Накануне родители всячески старались уложить меня днем спать, чтобы я мог выстоять заутреню. Напрасные усилия! Мне было не до сна: пойти с отцом к заутрене было моей давней мечтой.

В церковь мы пришли задолго до торжественного "Христос воскресе". Отец провел меня через служебный ход, и мы оказались рядом с алтарем. Храм был тускло освещен, слышалось монотонное чтение псалмов.

Время от времени священник кадил на иконы и молящихся и тут же исчезал через боковые двери. Запах ладана распространялся по церкви. Царские врата оставались закрытыми... Было ощущение, что все терпеливо чего-то ждут. И, наконец, этот момент настал!

Все озарилось ярким светом паникадил, украшенных цветами, воссиявшими вверху под сводами и осветившими клиросы. Храм ожил. Певчие спешили занять свои места. Паникадила, стоявшие на полу, сверкали, будто были сделаны из чистого серебра. Множество цветов, стоявших в корзинах, украшало иконы. От увиденного у меня заколотилось сердце - до этого я никогда и нигде не видел подобной красоты.

Началась пасхальная служба с приглашенным митрополитом Варфоломеем, при участии более пятидесяти священников и дьяков, облаченных в драгоценные стихари и ризы. Служба сопровождалась пением двух хоров, как бы соревновавшихся друг с другом: не успевал замолкнуть левый клирос, как с правого начиналось песнопение, прерываемое густым басом дьякона: "Господи помилуй...". Первый хор состоял из платных певцов-профессионалов, но очень часто в храмах на большие праздники пели знаменитые оперные певцы и певицы. Во втором хоре пели любители-прихожане, но и он звучал весьма профессионально.

Самое сильное впечатление на меня произвел митрополит Варфоломей. Его голову украшала митра с драгоценными камнями и сбоку от него стоял молодой дьячок и держал, прислуживая, его посох.

На вид митрополиту было лет сорок. Тонкими чертами он напоминал мне Христа. Выглядел Варфоломей уставшим. Бледность резко отличала его от остальных священнослужителей, стоявших справа и слева от него. Голос у него был слабый, но абсолютная тишина в храме доносила до слуха молящихся каждое слово.

Песнопения сменялись одно другим. Дьяконы затянули свое "Паки-паки, миром господу помолимся" - и хор ответил: "Тебе, Господи...". Затем все стихло, и как бы, в диссонанс слаженному хору, начали петь все священники. Они, казалось, пели нестройно, но их пение придавало еще больше торжества службе. Рядом со священниками стояли мальчики моего возраста, державшие длинные свечи, обрамленные золотой и серебряной каймой.

Помню, что мне почему-то хотелось плакать...

Проснувшись поутру на следующий день и окинув взором дом, в котором я вырос, я почувствовал себя несчастным: все выглядело убогим, в сравнении с тем, к чему я приобщился вчера".

Не каждый храм производил такое действие на юных прихожан.

Тот же Костаки описывал и разграбление храма: "Как-то, проходя по двору церкви, я увидел большой грузовик. Развернувшись, шофер подал машину задом к паперти. Вышло несколько человек. Один из них в кожаной куртке, остальные одеты попроще. К ним вышли отец Александр и староста церкви, оба сильно взволнованные. Из обрывков разговора я понял, что хотят что-то забрать из церкви.

Тот, что в куртке, производил впечатление интеллигентного человека, остальные - простые русские мужики средних лет. До меня долетела одна фраза: "Вы как священник должны понять, что это делается для блага народа, в старину снимали колокола для спасения Родины". У меня екнуло сердце: неужели снимут колокола, в которые я иногда звонил, когда у звонаря Никанора открывалась ночью рана, полученная в русско-японскую войну.

На этот раз колокола оставили на месте. Стали снимать с больших икон ризы из белого металла, покрытого серебром. В чистом серебре были небольшие иконы, находившиеся на аналое, да в алтаре несколько серебряных потиров и крышки Евангелий. К счастью, их не тронули.

Мужики, вооружившись топорами и клещами, начали оголять иконостас. Один из них вошел в церковь в головном уборе, но по требованию старосты, тут же снял его. Содранные с икон ризы кидали в кузов грузовика. Сидевшие во дворе на лавочке бабы, бросились к грузовику, пытаясь вырвать святыни из рук охальников, как они их называли. Когда грузовик наполнился ризами, эти русские мужики, когда-то крещеные и крестившие лбы, начали грязными сапогами уминать то, к чему еще вчера прикасались губы. Страшно было смотреть на это злодеяние".

В 1933 году церковь разрушили.


* * *

Рядышком располагался дом Сазиковых, в котором действовал один из первых кинотеатров Москвы. Реклама сообщала: "Ежедневно большие представления через каждый час с 16 часов дня до 12 часов ночи. Исторические эпизоды из жизни императора Наполеона I и его поход на Россию и вся жизнь - от коронования до самой смерти на острове св. Елены, картина в натуральных красках и много других.

Цены местам: 75 коп., 50 коп., 35 коп. и 30 коп. Дети и учащиеся платят половину. Программа меняется через каждые три дня. Дирекция А. Э. Белинская".

Называлось это заведение "Биографический театр" - но не по биографической направленности (Наполеон и пр.), а потому что в нем использовался кинематографический аппарат системы "Биограф".

Один из современников писал о том кинотеатре: "Помещение этого театра было маленькое, сидячих мест было только 24 и стояло человек 30, сидячих мест было только 24, и позади стояли человек 30, которые усердно грызли семечки и плевали шелуху на голову сидящих. В этой же комнате за столиком сидела сама старушка Белинская и продавала билеты, а Гензель (ее сестра), изображавшая билетершу, энергично расправлялась с неугомонными мальчишками, которые всячески изводили этих двух кинематографических дам".


* * *

В том же доме находились скромные меблированные комнаты "Бристоль". В 1896 году здесь разыгралась страшная трагедия. "Московский листок" сообщал: "20 ноября в 11 часу утра проживающий в меблированных комнатах "Бристоль"... выстрелом из револьвера покончил с собой один из квартирантов этих комнат, Карл Карлович Вейнардт. Говорят, что при осмотре вещей покойного найдена фотографическая карточка какой-то дамы; на оборотной стороне этого портрета имеется надпись, писанная Вейнардтом: "Если я застрелюсь, то ты виновата в этом".

Тут же располагалось кафе "Стойло Пегаса". Это имажинистское кафе - детище Сергея Есенина. Матвей Ройзман вспоминал: "Когда мы стали спускаться вниз по Тверской, Есенин сказал, что завтра открытие кафе "Стойло Пегаса", и пригласил меня в три часа прийти на обед. Будут все имажинисты и члены "Ассоциации вольнодумцев".

"Стойло Пегаса" находилось на Тверской улице, дом № 37 (приблизительно там, где теперь на улице Горького кафе "Мороженое", дом № 17). Раньше в этом же помещении было кафе "Бом", которое посещали главным образом литераторы, артисты, художники. Кафе принадлежало одному из популярных музыкальных клоунов-эксцентриков "Бим-Бом" (Радунский-Станевский). Говорили, что это кафе подарила Бому (Станевскому), после Октябрьской революции уехавшему в Польшу, его богатая поклонница Сиротинина, и оно было оборудовано по последнему слову техники и стиля того времени. Когда оно перешло к имажинистам, там не нужно было ничего ремонтировать и ничего приобретать из мебели и кухонной утвари.

Для того чтобы придать "Стойлу" эффектный вид, известный художник-имажинист Георгий Якулов нарисовал на вывеске скачущего "Пегаса" и вывел название буквами, которые как бы летели за ним. Он же с помощью своих учеников выкрасил стены кафе в ультрамариновый цвет, а на них яркими желтыми красками набросал портреты его соратников-имажинистов и цитаты из написанных ими стихов. Между двух зеркал было намечено контурами лицо Есенина с золотистым пухом волос, а под ним выведено:


Срежет мудрый садовник - осень

Головы моей желтый лист.


Слева от зеркала были изображены нагие женщины с глазом в середине живота, а под этим рисунком шли есенинские строки:


Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа.


Справа от другого зеркала глядел человек в цилиндре, в котором можно было признать Мариенгофа, ударяющего кулаком в желтый круг. Этот рисунок поясняли его стихи:


В солнце кулаком бац,

А вы там, - каждый собачьей шерсти блоха,

Ползаете, собираете осколки

Разбитой клизмы.


В углу можно было разглядеть, пожалуй, наиболее удачный портрет Шершеневича и намеченный пунктиром забор, где было написано:


И похабную надпись заборную

Обращаю в священный псалом.


Через год наверху стены, над эстрадой крупными белыми буквами были выведены стихи Есенина:


Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган!"


Тот же Ройзман описывал и церемонию открытия кафе: "Я пришел в "Стойло" немного раньше назначенного часа и увидел Георгия Якулова, принимающего работы своих учеников...

Якулов был в ярко-красном плюшевом фраке (постоянно он одевался в штатский костюм с брюками-галифе, вправленными в желтые краги, чем напоминал наездника). Поздоровавшись со мной, он, продолжая давать указания своим расписывающим стены "Стойла" ученикам, с места в карьер стал бранить пожарную охрану, запретившую повесить под потолком фонари и транспарант.

Вскоре в "Стойло" стали собираться приглашенные поэты, художники, писатели. Со многими из них я познакомился в клубе Союза поэтов, с остальными - здесь. Есенин был необычайно жизнерадостен, подсаживался то к одному, то к другому. Потом первый поднял бокал шампанского за членов "Ассоциации вольнодумцев", говорил о ее культурной роли, призывая всех завоевать первые позиции в искусстве. После него, по обыкновению, с блеском выступил Шершеневич, предлагая тост за образоносцов, за образ. И скаламбурил: "Поэзия без образа - безобразие".

Наконец, Есенин заявил, что он просит "приступить к скромной трапезе". Официантки (в отличие от клуба Союза поэтов, где работали только официанты, в "Стойле" был исключительно женский персонал) начали обносить гостей закусками. Многие стали просить Сергея почитать стихи. Читал он с поразительной теплотой, словно выкладывая все, что наболело на душе".

А заведующий этого кафе И. Старцев так описывал здешнюю атмосферу: "Двоящийся в зеркалах свет, нагроможденные из-за тесноты помещения чуть ли не друг на друге столики. Румынский оркестр. Эстрада. По стенам роспись художника Якулова и стихотворные лозунги имажинистов. С одной из стен бросались в глаза золотые завитки волос и неестественно искаженное левыми уклонами живописца лицо Есенина в надписях: "Плюйся, ветер, охапками листьев".

Кого только не перебывало в "Стойле Пегаса"! Просматривая сохранившиеся у меня афиши о выступлениях и заметки о программах вечеров в "Стойле", нахожу имена Брюсова, Мейерхольда, Якулова, Есенина, Шершеневича, Мариенгофа и множество других

Диспуты об искусстве, диспуты о кино, о театре, о живописи, о танце Дункан, вечера поэзии чередовались изо дня в день под немолчный говор столиков. Публику, особенно провинциалов, эпатировала как сама обстановка кафе, так и имена выступавших в нем поэтов, художников и театральных деятелей. Есенин играл главную роль как председатель "Ассоциации вольнодумцев", как единоличный почти владелец кафе и как лучший из выступавших там поэтов...

Обычный шум в кафе, пьяные выкрики и замечания со столиков при выступлении Есенина тотчас же прекращались. Слушали его с напряженным вниманием. Бывали вечера его выступлений, когда публика, забив буквально все щели кафе, слушала, затаясь при входе в открытых дверях на улице".

Иными были впечатления В. Эрлиха, относящиеся, как понятно из текста, к более позднему времени: "Тверская. "Стойло Пегаса".

Огромный, грязный сарай с простоватым, в форменной куртке, швейцаром, умирающими от безделья барышнями и небольшой стойкой, на которой догнивает десяток яблок, черствеет печенье и киснут вина.

Кто знает? Может быть, здесь когда-нибудь и обитала романтика

Пока сидит Есенин, все настороже. Никто не знает, что случится в ближайшую четверть часа: скандал? безобразие? В сущности говоря, все мечтают о той минуте, когда он, наконец, подымется и уйдет. И все становится глубоко бездарным, когда он уходит".

В те времена Есенин был уже способен на масштабные поступки. Вот, в частности, один из протоколов: "Сего числа милиционер поста 228 Чудародов доставил неизвестного гражданина в нетрезвом виде и заявил следующее: Стоя на вышеуказанном посту услышал - раздались два свистка. Я побежал к тому месту - откуда были поданы свистки и увидел следующее. Свисток давал дежурный дворник, находившийся у кафе "Стойло Пегаса", тогда я посмотрел в окно кафе, то увидел, что столы и стулья были повалены, я зашел в кафе, и неизвестный гражданин бросился на меня махая кулаками перед моим лицом и ругал "сволочью", "взяточником", "хулиганом" и "мерзавцем", угрожал именем народных комиссаров, хотел этим запугать, но на все это я попросил его следовать в отделение милиции. Неизвестный гражданин продолжал меня ругать, тогда я уже взял его за руку и привел его в отделение. Прошу привлечь к законной ответственности".

Далее - показания дежурного по отделению: "15 сентября... в отделение был доставлен неизвестный гражданин, по выяснению означенный гражданин является поэтом Ясениным, по приводе в отделение вел себя ужасно возмутительно, а именно, кричал на меня: "хам", "сволочь", "взяточник", "жандарм", пытался наброситься на меня с кулаками, но благодаря присутствующим был задержан и недопущен к моему столу... Считая такое явление недопустимым, прошу привлечь гр. Ясенина к законной ответственности".

Затем - прибытие в отделение Мариенгофа и его товарищей, звонки Калину и прочие внушительные, но безрезультатные действия по вызволению Сергея Александровича.

А упомянутое в мемуарах кафе "Бим и Бом" описывал Б. Зайцев: "Полуартистическое, полуцирковое, содержал его известный клоун, там бывали литераторы, маленькие актрисы, кинематографщики. Рисунки на стенах, мягкие красные диваны, дым, барышни в передниках... актерские физиономии".


* * *

Перед Великой Отечественной войной здесь, в соответствии с Генпланом реконструкции Москвы, выстроили высокое, монументальное здание. А завершала его статуя девушки работы скульптора Г. Мотовилова.

Георгий Мотовилов принадлежал ко второму эшелону советских ваятелей. Вроде и фамилия на слуху, а что вылепил - никто не помнит.

Тем не менее, вылепил много. Памятник Алексею Толстому на задворках церкви Большого Вознесения, скульптурное оформление станций метро "Электрозаводская", "Октябрьская", "Смоленская", "Проспект Мира - кольцевая", главного входа на ВДНХ... Но самая интересная его работа - статуя на доме 17 по Тверской улице.

Она стояла на одном из колпачков, там, где сейчас реклама. По словам предвоенных путеводителей, это была огромная фигура "девушки, раскинувшей руки в счастливом, радостном движении навстречу восходящему солнцу".

В честь нее кондитерскую, размещенную на первом этаже, звали "под юбкой". И говорили: Пушкин головой поник, чтоб на бесстыдства не смотреть, хотя, казалось, дон жуан бывалый.

Остроумные москвичи даже четверостишие посвятили Мотовилову:


Над головою у поэта

Воздвиг ты деву из балета,

Чтоб Александр Сергеич мог

Увидеть пару стройных ног.


Поговаривали, что это не просто девушка, не просто балерина, а сама Лепешинская. Причиной слуха, вероятно, послужило то, что во время Великой Отечественной прима тушила на крыше этого строения зажигательные бомбы. Сама же Лепешинская факт своего прообразничества активно отрицала.

Впрочем, статую вылепили из какого-то дешевого материала, она угрожала прохожим возможным падением, и вскоре ее пришлось снять.


* * *

Здесь же размещалась мастерская Сергея Коненкова - место весьма необычное. Один из современников описывал, как посетил ее по некой надобности: "В холле нас усадили в примечательные кресла, выполненные скульптором из корневищ деревьев. Спинки их изображали женский торс, а женские руки, выраставшие из торса, стремились нежно обнять усевшегося в кресло посетителя... Но вот появился скульптор. Был он, несмотря на возраст, подвижен и скор. Не поздоровавшись и не дав нам опомниться, Коненков спросил:

- Скажите, а будет ли искусство при коммунизме?"

В этом же доме находилось очень популярное кафе-мороженое. Стихотворец Константин Ваншенкин вспоминал, как, встретившись с братом по цеху Кайсыном Кулиевым, "пошли в кафе "Мороженое", поблизости, на улице Горького, - это объяснялось, видимо, тем, что у нас было мало времени, но просидели там долго, пили шампанское и ели мороженое - тогда так было принято".

Действительно, сейчас трудно себе представить, как два взрослых мужика сидят в кафе, дуют шампанское и заедают его исключительно пломбиром.

А в 1952 году здесь открылся магазин "Армения", где любой москвич мог пополнить недра своего холодильника доброкачественными и экзотическими армянскими продуктами. За качество отвечала сама солнечная республика - административно магазин относился не к московским руководителям, а к Министерству торговли Армянской ССР. Сегодня "Армения" - один из старейших магазинов Москвы.

 
Подробнее о Тверской улице и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Тверская. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.