Старый Пимен

В Москве, в Воротниковском переулке некогда располагался храм Старого Пимена в Воротниках.

Путеводитель "По Москве" издательства Сабашниковых сообщал в 1917 году: "Виднеется в глубине старинная шатровая колокольня церкви св. Пимена с двойной висячей аркой. Ее шатер уцелел от XVII в. и в очертаниях хранит некую расплывчатость. Самый храм с его куполом и колоннами, перестроенный в 1825 году, переносит нас совсем в иную эпоху - эпоху классицизма. Очертания храма немного тяжелы. Весь он как будто придавлен к земле. Несоответствие стилей колокольни и храма резко бросается в глаза. Церковь называется св. Пименом, что в Воротниках. В XVII в. эту местность заселяли воротники, т. е. сторожа у ворот Земляного города. Позже они выведены были в Сущево, где построен храм тоже во имя св; Пимена, называемый Новым Пименом".

Первый храм на этом месте выстроен был в 1493 году. Он, разумеется, был деревянным, а затем на этом месте появилась каменная церковь.

Алексей Толстой писал в романе "Петр Первый": "Счастье храму, где прибился юродивый. Но и опасно по нынешнему времени. У Старого Пимена прикармливали так-то юрода, он раз вошел в храм на амвон, пальцами начал рога показывать, да и завопил к народу: "Поклоняйтеся, али меня не узнали?.." Юродивого с попом и дьяконом взяли солдаты, свезли в Преображенский приказ к князю-кесарю, Федору Юрьевичу Ромодановскому".

А вот история, рассказанная В. Нащокиной: "Пушкин любил чай и пил его помногу, любил цыганское пение, особенно пение знаменитой в то время Тани, часто просил меня играть на фортепиано и слушал по целым часам. Любил он также шутов, острые слова и карты. В картах ему не везло, и играл он дурно, отчего почти всегда был в проигрыше.

Они часто острили с моим мужем наперебой друг с другом. Я была у обедни в церкви Старого Пимена, как называют ее в Москве в отличие от Нового Пимена, что близ Селезневской улицы. - Где же Вера Александровна, - спросил Пушкин у мужа. - Она поехала к обедне. - Куда? - к Пимену. - А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну? - Так я ж пускаю к Старому Пимену, а не к молодому, - ответил мой муж".

В 1869 году в храме Старого Пимена венчался сын поэта Тютчева. Естественно, что сам поэт присутствовал на этом праздничном обряде. Так что этот храм, помимо всего прочего, еще и "тютчевское место".В доме же здешнего дьяка в 1844 году родился знаменитый доктор А. А. Остроумов.

В 1923 году в храме открыли комсомольский клуб - якобы сторож церкви устроил во вверенном ему культовом учреждении "самогонный завод", и на этом основании все учреждение следовало упразднить. Газета "Правда" ликовала: "Портрет Либкнехта раздвинул образа в алтаре.

Спрятался за знаменами Пантелеймон-Целитель. Со стен кричат заголовками стенные газеты:

- Готовим смену!

- На обе лопатки святых! Молчат угодники...

Шла бабушка мимо древняя. Смотрит - народ в церковь валом валит - верно, архиерей служит. Зашла. Парень из мандатной комиссии поглядел:

- Заходи, бабушка... Комсомолец у входа убрал винтовку:

- Милости просим...

На пороге, перекрестясь, слушает".

И, несколько позже, в той же "Правде": "На амвоне широкий плакат взывает:

- Не крестись, а учись".

Московский обыватель Н. П. Окунев описывал храм тех времен, нарочно пародируя стиль заметки в газете "Известия": "Расписанные живописью своды и стены, с крестами, "агницами", распростертыми крыльями "святых", ниже, в рамах и окладах, на месте икон, - портреты вождей революции, - плакаты с изречениями: "Религия - опиум для народа", и т. п. В зимнем храме направо и налево от входа - ряды щитов со стенными газетами фабрик, заводов и организаций. Они любопытны и своеобразны. На правом и левом алтарях, - внутренность их пуста, - плакаты паука-крестовика, портрет лейтенанта Шмидта, изречения. В летнем, более просторном храме, в открытых царских вратах - бюст Карла Маркса; в позолоте иконостаса - портреты Ленина, Троцкого, Либкнехта. Северные врата накрыты красным знаменем. В алтаре пусто. На иконе против царских врат надпись: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь"".

А мероприятия, здесь проходившие, поражали воображение неподготовленного московского обывателя. Газеты писали: "Комсомольское рождество прошло в этом году в Москве весьма оживленно, при массовом участии рабочих, работниц и красноармейцев. В аудитории имени Д. Бедного (бывш. Пименовской церкви) собралось около 2000 человек молодежи и беспартийных рабочих. С большим вниманием был заслушан антирелигиозный доклад тов. Захарова".

Но ликование было не долгим. Здесь обустроили комиссионный магазин. Лидия Либединская писала: "А вот и церковь Старого Пимена молчаливо высится из-за белой каменной стены. Впрочем, это бывшая церковь, теперь там каждую субботу продают с аукциона не выкупленные в срок вещи. Продают задешево, и потому в нашей единственной комнате вдруг неожиданно появляется роскошный бархатный стул или медная настольная лампа, дворцовый инкрустированный столик, пара серебряных ложек. Вещи, пришедшие из какой-то неведомой, чужой жизни, они не являются предметами первой необходимости, но бабушка утверждает, что нельзя было "упустить случай" и не приобрести их. К вещам у нас в семье полное равнодушие. Три дня вещь с гордостью показывают друзьям и соседям, выясняют ее происхождение, а потом начисто забывают о ней. На инкрустированный столик водружалась керосинка "Грец", на бархатном стуле целыми днями безмятежно спал кот-кастрат Планчик, серебряные ложки темнели и мирно доживали свой век среди нержавеющих собратьев".

Борис Пильняк описывал тот магазин в романе "Волга впадает в Каспийское море": "Двадцать пять лет тому назад Пимен Сергеевич, только что окончивший институт безусый инженер, венчался в церкви Старого Пимена. Тогда была молодость и все было впереди. В тот день, молодым инженером, не веруя в Господа Бога, все же торжественно стоял молодой этот инженер перед алтарем и перед любовью к невесте, священною, как всякая чистая любовь. Через одиннадцать лет после того дня жена ушла от Пимена Сергеевича и увела детей, оставив раздумья о человеческом достоинстве. С тех пор, со дня свадьбы, профессор не был ни в этой церкви, ни в этом переулке.

Профессор приказал остановиться около церкви Старого Пимена. На воротах в церковный двор висела вывеска:

"Аукцион при московских ломбардах".

Пимен Сергеевич прошел в церковный двор. У паперти толпились люди, на деревьях кричали вороны. Кацавейки, подтянутые кушаками, и платки на паперти, явные люди смоленского, Сухаревского и таганского рынков, скучали, степенны и деловиты. В стороне от чуек стояли двое, очень похожие друг на друга, не то мастеровые, не то интеллигенты, странно одетые люди, примерно так же, как персонажи Островского - в лаковых сапогах, в картузах с лаковыми козырьками и в черных длиннополых сюртуках. Пимен Сергеевич, сам всегда носивший сюртук, глянул удивленно на их сюртуки. Старший сказал профессору, подделываясь под прасолов:

- Начнут в четыре часа. Если касательно красного дерева, ничего особенного нет. Имеется один шкафчик буль. Пройдите, посмотрите сами. Если надо, можем собрать гарнитур.

Пимен Сергеевич ничего не понял, поблагодарил, сердито дернув шляпу, и прошел в церковь. Церковь походила на склад вещей, уцелевших от пожара. У стен валялись шкафы, гардеробы, диваны, много швейных машин. Иконы исчезли со стен, замазанных наскоро известкой, алтарь уничтожился, но росписи в алтаре остались. Стены лепились объявлениями и плакатами. - "В борьбе за мир крепите оборону Советского Союза!" - плиты пола заросли ошметками грязи. Перед ступенями, оставшимися от алтаря, стояли скамейки для торгующихся, как в уездных театрах, сам же алтарь исчезал под буфетами и гардеробами, и над ними, на высоте трех человеческих ростов, на двух гардеробах, на обеденном столе стоял столик с молотком и стулик для аукциониста. Людей в церкви, то есть в ломбарде, собралось немного, они не снимали шапок, деловито осматривали вещи и громко обсуждали цены, с которых начнется аукцион, вывешенные на гардеробах, кроватях и креслах вместе с номерками этих кресел, диванов и швейных машин. Сумеречный свет падал через решетки и пыль церковных окон. Профессор, следуя примеру остальных, ненужно пошел от вещи к вещи. Здесь продавали с аукциона невыкупленное в ломбарде, - продавали нищету, всячески случайную. Ситцевыми пуфами, никелированными кроватями и липовыми обеденными столами читалась история русской бедности. Покупатели, которые пришли на аукцион, были торговцами, - то есть прежние владельцы вещей не имели тех бесценков, за которые уходило их нищенство. В ломбарде сырело, серо и никак не свято".

А вот, собственно, и обещанный аукцион: "Прыщавый юноша в шляпе, распахнув пальто и положив пальцы в карманы жилета, забравшись на гардероб, бодро крикнул со стола на гардеробах, стукнув молотком, стандартным речитативом:

- Аукцион начинается! Номер первый. Осмотрено?! - Двадцать! - Кто больше?! - Раз!

Покупатели сели на скамьи, законсервировав лица в строгую безразличность. - Два!

- Двадцать один! - безразлично крикнула чуйка с задней скамьи.

- Двадцать один слева, - кто больше!? - Раз! - бодро крикнул прыщавый щеголь. - Два!

Профессор вышел из церкви. Вороны полошились на деревьях. Сумерки наступали тихи и ясны. Компания актеров шла по деревянным доскам двора, заменявшим тротуар, – должно быть, обедать в артистический трактирчик, поместившийся за Старым Пименом. Актеры шли гуськом и хохотали. Неправильно получивший извозчик громко укорял актеров".

А в 1932 году церковь снесли.