Станиславский

Откуда у купеческого сына, Кости Алексеева (а Станиславский - сценический псевдоним) взялась тяга к театру? Рос он в атмосфере торговой, предпринимательской, где бал правил холодный рассудок, а вовсе не бурные чувства.
Но не все было так просто. Да, отец будущего великого режиссера, Сергей Владимирович Алексеев, был самый настоящий предприниматель, представитель старого купеческого рода, полностью поглощенный фамильным делом - золотоканительным производством. А вот мать, Елизавета Васильевна, урожденная Яковлева, была дочкой профессиональной французской актрисы Мари Варлей.
Не удивительно, что в доме Станиславских каждый вечер играло фортепиано, раздавалось пение хозяйки и многочисленных гостей. И сын постоянно метался от одного идеала к другому. То усядется на колени к отцу и начнет играться счетами, то подойдет к фортепиано и, завороженный, трогает теплые костяные клавиши. Он представлял себя то купцом, заключающим многомиллионные сделки, то артистом, выходящим на сцену под несмолкаемую, бесконечную овацию. И так все это было славно представлять. Ему вообще очень нравилось это занятие - представлять себя в разных жизненных ролях.
Родители же в Костеньке души не чаяли. К счастью, размеры алексеевского дома развернуться позволяли: например, чтобы потешить мальчика Кокосю, на второй этаж иной раз приводили лошадь Поньку, а подчас устраивали и "игру в песочек". "В комнате расстилалась простыня, и на нее насыпалась кучка, очевидно специально для этого заготовленного, мелкого москворецкого белого, чистого песку," - вспоминали родственники Станиславского. А переходы в доме были столь внушительны, что в одном из них всегда был сервирован чайный столик и стоял диван (на нем любил дремать отец семейства).
Главное, что родители не пытались склонить мальчика в свою сторону. В нем уважали личность, и даже не пытались на нее давить. И Костя медленно, но верно очаровывался сценой. Не удивительно. Ведь роль купца - одна, на всю жизнь. А в театре ты сегодня полководец, завтра нищий, послезавтра император. Красота!
Самым же любимым увлечением маленького Станиславского был цирк. Он даже был влюблен в одну наездницу, девицу Эльвиру, прекрасно исполняющую "Танец с шалью". Точнее, представлял себя взрослым мужчиной, стройным и богатым красавцем, бросающий под ноги своей возлюбленной килограммы самых дорогих цветов. И не только представлял - на время становился таковым. Полностью перевоплощался в романтического воздыхателя.
Отец любил побаловать детишек, и частенько покупал билеты в цирковую ложу. Одна беда - он очень сильно уставал в конторе, и в единственный свой выходной мог задремать после обеда, да так задремать, что не добудишься. Иногда удавалось приехать лишь к третьему отделению. К счастью, наездница Эльвира была «гвоздем программы» и ее выступление всегда было ближе к концу.

* * *
Алексеев-младший не обижался на отца за частые опоздания на представления - очень любил своего папеньку. Тем более, что цирк присутствовал в его жизни практически ежедневно. Все свободное от домашних уроков время он вместе с товарищем и братьями играет в "Цирк Констанцо Алексеева". Мальчики все делают сами - от сочинения репертуара до печатания билетов. Сами были и фокусниками, и акробатами, и клоунами, и гримерами, и кассирами. Зрители - конечно же, домашние. Родственники, прислуга и друзья.
К счастью, родители старались не мешать забаве Кости. Наоборот, всячески поощряли ее. А тот был счастлив, молниеносно сбрасывая одну личину и надевая на себя другую. Он приходил от этого в неописуемый восторг.
Счастливое детство закончилось, когда Костю отдали в гимназию. До этого он получал весьма успешное домашнее образование, однако обучение в официальном учреждении требовалось для получения "льгот по воинской повинности". Тут уже было не до цирка. Выдержать бы учебную нагрузку. Костя рос мальчиком слабым, болезненным, а гимназическая программа требовала многочасовых бдений над учебниками и тетрадями. Кроме того, атмосфера в гимназии явно не способствовала творческой реализации.
Станиславский писал: "В смысле науки я ничего не вынес из гимназии. У меня и по сие время ноет сердце, кода я вспоминаю мучительные ночи, проведенные за зубрением грамматики или греческого и латинского текста поэтов: двенадцать часов ночи, свеча догорает, борешься с дремотой, мучительно напрягаешь свое внимание, сидя над длинным списком ничем не связанных между собой слов, которые нужно запомнить в установленном порядке. Но память не принимает больше ничего, точно губка, переполненная влагой. А надо еще вызубрить несколько страниц. Если же нет, - то впереди крик, плохой балл, может быть, и наказание, но, главное, ужас перед учителем с его унизительным отношением к человеку!"
Отношение учителей и вправду было унизительным. Директор, выступая перед гимназистами, обычно ковырял в носу. Инспектор постоянно заставлял учеников по десять раз садиться и вставать - просто так, для собственного удовольствия. Время от времени класс оставляли без обеда - приводили в столовую и заставляли стоять и смотреть, как едят другие. Все это, конечно, не могло понравиться гордому и, что греха таить, избалованному мальчику. Но главное - практически не было времени, возможности предаваться любимому увлечению - домашним спектаклям. Первый из них состоялся в 1877 году, и сам отец семейства вдруг увлекся театральной деятельностью. Выстроил два новых театральных зала - один в московском особняке на Садовом кольце, а второй - в подмосковной деревне "Любимовка".
Да только сам "виновник торжества" учил роли с трудом - голова была забита несуразными латинскими глаголами. Гимназическое обучение сказывалось впоследствии на протяжении всей жизни - постоянная зубрежка сильно подпортила память, и учение ролей с трудом давалось Станиславскому.
Костя прекрасно понимал необходимость получения образования. Но в ущерб театру? Нет, это выше его сил.
Мальчик уговорил родителей забрать его из гимназии. Роль послушного, смиренного гимназиста ему не удалась. Не смог он перевоплотиться в безответное, забитое и обезличенное существо. Тем самым спас себя для новых многочисленных ролей. Уже в те времена Станиславский был мудр.
Проблему с военной повинностью удалось как-то решить. Но детство прошло безвозвратно. Былой свободы больше не было. Константина приставили к делу.

* * *
Днем Костя Алексеев сидел в офисе, бродил по цехам, глядел на станки. Пытался войти в роль молодого предпринимателя, специалиста по золотоканительному делу. Роль эта не вдохновляла. Но иногда все равно удавалось почувствовать восторг от споро работающих машин, от блестящих нитей, от деловитых движений рабочих. Константин начинал понимать, что ролей неинтересных практически нет. И невозможных - тоже. Главное - почувствовать себя тем человеком, которого хочешь сыграть.
На заводе он играл предпринимателя и, в общем-то, небезуспешно. По крайней мере, в скором времени Константин Сергеевич вошел в совет директоров. Но все равно, это было так скучно.
Зато вечером начиналось самое интересное. Он шел на репетицию. Причем не гнушался выступать в самых подозрительных актерских компаниях, в самых низкопробных подвальчиках. В этот момент он представлял себя не купеческим сыном, а нищим актером, выходцем из городского дна. Одна беда - боялся, что родители об этом узнают. Чтобы избежать скандала, он взял псевдоним одного сошедшего со сцены любителя - Станиславский. И звучно, и конспиративно.
Каким же был ужас актера, когда он вышел на сцену и увидел в зрительном зале, в первом ряду отца и мать. Тем не менее, отыграл пьесу до конца. И уже дома состоялось объяснение с отцом. Собственно, объяснения, как такового и не было. Тот произнес лишь одно: "Если ты непременно хочешь играть на стороне, то создай себе приличный кружок и репертуар. Но только не играй всякую гадость бог знает с кем".
Легко сказать - трудно сделать. На "кружок" нужны средства, при этом немалые. А денег нет, и не предвидится. Если бы можно было использовать доходы фабрики! Но, увы, они становились все ниже и ниже. Думать о том, как увеличить их - не хочется, противно. Да тут еще одна напасть - он вдруг решил жениться.
Выбор пал на Машу Перевощикову, выступавшую под псевдонимом Лилина. Как-то раз им довелось играть со Станиславским в одном произведении - "Коварство и любовь". Этот спектакль стал судьбоносным.
Станиславский вспоминал: "Оказывается, мы были влюблены друг в друга и не знали этого. Но нам сказали об этом из публики. Мы слишком естественно целовались, и наш секрет открылся со сцены... Нетрудно догадаться, кто вдохновлял нас: Аполлон или Гименей".
Спустя два года рождается дочь Кира, а еще спустя три - Игорь. Больше детей у Алексеевых не было, несмотря на то, что русские купеческие семьи традиционно были многодетными. Не удивительно - ведь Станиславский практически не интересовался домом и семьей. Да и когда ему было! С утра до вечера - на фабрике, вечер и половину ночи - в театре. Можно сказать, никакой личной жизни!
И, хотя Константин Сергеевич в редкие домашние часы успешно играл роль любящего отца и образцового мужа, его интересовало другое. Станиславский вместе с режиссером Александром Федотовым, мужем известной актрисы Гликерии Федотовой, организовал Московское общество искусства и литературы, вложив в него чуть ли не последние личные сбережения доходы от фамильного бизнеса - 25 тысяч рублей. Но… деньги быстро закончились. Стало ясно, что кружок придется закрывать.
Спас его случай. В 1892 году на Воздвиженке, в бывшем доме Городской думы открылся "Охотничий клуб". Туда и пригласили кружковцев, предоставив им помещение и возможность делать сборы.
Станиславский писал: "Был снят и отделан для Охотничьего клуба великолепный дом на Воздвиженке... С открытием клуба мы возобновили наши очередные еженедельные спектакли для его членов; это давало нам средства, а для души... мы решили ставить показные спектакли, которые демонстрировали бы наши художественные достижения"
Кружок довольно быстро прославился непривычной манерой игры.
Владислав Ходасевич писал в мемуарах: "Мне было лет восемь, я лежал в оспе и слушал в полубреду разговоры о том, что в Охотничьем клубе, куда однажды возили меня на елку, какой-то Станиславский играет пьесу "Потонувший колокол" - и там есть русалка Раутенделейн и ее муж, Водяной, который все высовывается из озера, по-лягушачьи квакает "брекекекекс" и кричит: "Раутенделейн, пора домой!" - и ныряет обратно, а по скалам скачет бес, который закуривает папиросу, чиркая спичкою о свое копыто".
А Станиславский, между тем, освоил новую для себя роль - промышленного шпиона. Надо было спасать фамильное дело, пришедшее в упадок. Выход был один - посмотреть, как подобное производство налажено в Германии, во Франции. Словом, за границей.

* * *
Перевоплощение в фабричного шпиона прошло более чем успешно. Еще бы - в отличии от амплуа гимназистика, это была романтичная роль! И Станиславский сыграл ее с блеском. Разузнал все, что было возможно.
С большим нетерпением ждали фабричные возвращения Константина Сергеевича, его итогового доклада о поездке. Но с докладом пришлось несколько повременить. Приехав в Москву, прямо с Белорусского вокзала он отправился на Ярославский. Заболел актер Малого театра Южин, и встали под вопрос гастроли в Ярославле. Пришлось выручать коллег - заменять заболевшего. Интересы семейного бизнеса сразу же отодвинулись на второй план.
Лицедейство становится главным делом его жизни, и он стал задумываться о своем театре. Выступления в Охотничьем кружке не могли больше удовлетворять его амбициям. Но на это дело не было ни времени, ни денег. Да и боязно было бросаться в эту авантюру. И тут очень кстати пришлось письмо драматурга и режиссера Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Он предлагал Станиславскому встретиться и переговорить на "тему, которая, может быть, его заинтересует". Встречу назначили в ресторане "Славянский базар". Говорили с утра и до позднего вечера, после чего переместились на дачу Станиславского, в Любимовку, где и продолжили беседу. Она в общей сложности составила восемнадцать часов. В результате было принято решение - делать свой собственный театр - Московский художественный.
Но главная сложность, увы, оставалась. Деньги. Их по-прежнему не было. Решили создать театр на паях, и принялись обходить московских богатеев-меценатов. Можно себе представить, как себя при этом чувствовал потомственный купец и член совета директоров Рогожской золотоканительной фабрики Константин Алексеев. Нонсенс! Купец с протянутой рукой! Тем более, что первый же потенциальный член товарищества - Варвара Алексеевна Морозова - отказала.

В. Немирович-Данченко вспоминал: "Когда мы робко, точно конфузясь своих идей, докладывали ей о наших планах, в ее глазах был почтительно-внимательный холод, так что весь пыл наш быстро замерзал, и все хорошие слова быстро застревали на языке. Мы чувствовали, что чем сильнее мы ее убеждаем, тем меньше она нам верит, тем больше мы становимся похожими на людей, которые пришли вовлечь богатую женщину в невыгодную сделку. Она с холодной любезной улыбкой отказала. А и просили-то мы у нее не сотен тысяч, мы предлагали лишь вступить в паевое товарищество в какой угодно сумме, примерно в пять тысяч".
После такого унижения один путь - оставить "несерьезную" затею, выкинуть из головы все мысли о театре, и сосредоточиться на главном - на фамильном бизнесе. Роль назойливого просителя так же претила Константину Сергеевичу, как некогда - роль гимназиста. Судьба, однако, оказалась благосклонна к Станиславскому. Быстро нашелся меценат, который взял на себя почти все расходы по театру, да и составил протекции к прочим тугим кошелькам. Это был купец Савва Морозов. Он сам настолько увлекся идеей, что начал проводить большую часть времени не на фабриках, а на театральной площадке. Был и костюмером, и бутафором, и даже плотником - по ночам нередко сам монтировал новые декорации. В своем загородном имении оборудовал экспериментальную мастерскую, где лично разрабатывал пиротехнику и световые эффекты для театра. И настолько у него все это справно выходило, что Станиславский с Немировичем даже не думали "приревновать" его к проекту своей жизни.
Константин Сергеевич писал: "Савва Тимофеевич Морозов не только поддержал нас материально, но и согрел нас теплотой своего отзывчивого сердца и ободрил энергией своей жизнерадостной натуры ".
В то время еще не было современного здания МХТ в Камергерском переулке. Играли в саду "Эрмитаж", что в Каретном ряду. Для этого был арендован так называемый Щукинский театр, ранее использовавшийся как пошловатое увеселительное заведение. Первое, что поражало вошедшего в этот театр - запах дешевого пива. К тому же его помещения были пыльными, грязными и не отапливались.
Денег на хороший ремонт у мхатовцев, конечно, не было. Все пришлось делать своими руками. Один из основателей об этом вспоминал: "Все стены с их пошлыми объявлениями мы просто закрасили белой краской. Скверную мебель закрыли хорошими чехлами, нашли приличные ковры и устлали ими все коридоры, примыкавшие к зрительному залу... Мы сняли пошлые занавески с дверей и окон, вымыли самые окна, выкрасили их рамы, повесили тюлевые занавески, неприглядные углы закрыли лавровыми деревьями и цветами..."
То есть, создавалась видимость приличного заведения.
И в 1898 году новый театр дебютировал трагедией А. К. Толстого "Царь Федор Иоаннович".
Станиславский писал: "Пьеса начинается словами "На это дело крепко надеюсь я!" Эта фраза казалась нам тогда знаменательной и пророческой".
Действительно, театр моментально вошел в моду, и в скором времени ему уже принадлежало новое, роскошное здание в Камергерском переулке. То самое, с которым ныне весь мир связывает это имя - МХАТ.
Одна беда - даже обзаведясь практически своим театром, Константин Сергеевич был вынужден посвящать ему лишь вечера. Дни он проводил на службе. Впрочем, фабричное дело все больше привлекало его. Войдя во вкус, освоившись в этой, не самой, в общем, скверной роли, он добился вполне ощутимых успехов как предприниматель. Еще бы - к тому времени он был признанным мастером перевоплощения.

* * *
Не производство, а театр все более овладевал душой, казалось бы, преуспевающего фабриканта. Росли сборы, и пайщики были довольны. Складывалась постепенно и "система Станиславского" - он требовал, чтобы актер "вживался в образ". Доходило до крайностей. Когда принялись ставить пьесу Горького "На дне", всех, кто имел отношение к спектаклю - актеров, реквизиторов, художников, гримеров - повели на Хитров рынок, в настоящее бандитское "чрево Москвы". Этот поход чуть не закончился трагедией - "благородных" и явно не бедных гостей хотели жестоко побить и ограбить. К счастью, "экскурсоводом" был Владимир Гиляровский - человек бывалый и большой знаток трущоб. Он-то и предотвратил кровопролитие.
Все шло замечательно, но вдруг произошла пренеприятная история. Немирович поссорился с Саввой Морозовым, и тот вышел из числа пайщиков. Это была катастрофа! Как Станиславскому хотелось взять деньги из одного сейфа - фабричного, и положить их в другой - театральный. Но, увы, он не был единоличным владельцем фабрики.
Дело могли спасти лишь заграничные гастроли, и в 1906 году театр отправился в Германию. И полностью там прогорел. Стало ясно, что необходимо возвращаться в Москву, продавать театральное здание, рассчитываться с пайщиками и больше даже не задумываться о своем театре. Режиссер примерял на себя роль театрального банкрота, придумывал, с каким выражением лица он объявит об этом актерам и пайщиком, как объяснит происшедшее на фабрике, дома. Как будет больше времени проводить с семьей. Заведет себе хобби - к примеру, охоту. Ловил себя на том, что размышляя о таких вещах, переставал горевать. Еще бы - впереди было столько увлекательных и новых для него ролей.
Но тут к Станиславскому и Немировичу явился московский купец Николай Тарасов. И выложил тридцать тысяч! Спасены были не только гастроли, но и сам театр. Судьба явно хранила его.
С этого момента Николай Тарасов сделался одним из главных спонсоров театра, заменив, по сути, Савву Мамонтова.
Увы, в 1910 году Тарасов застрелился. И вскоре над театром вновь нависла угроза разорения. Правда, у него к тому времени была довольно прочная репутация. Она и позволила какое-то время продержаться. Но в любой момент произойти могло все, что угодно.
А произошла - революция.

* * *
Фабрика была переименована в завод "Московский электропровод" и полностью переоборудована для выпуска проводов и вольфрамовой нити. В кабинеты пришло новое начальство, и в услугах Константина Алексеева там больше не нуждались.
Он тужил не сильно и не долго - ведь с театром все вышло удачно. Он был взят под государственный патронаж, а основатели - Станиславский и Немирович-Данченко - с почетом оставлены в должности главных режиссеров. Одна беда - здорово изменился зритель.
Станиславский: "Пришлось начать с самого начала, учить первобытного в отношении искусства зрителя сидеть тихо, не разговаривать, садиться вовремя, не курить, не грызть орехов, снимать шляпы, не приносить закусок и не есть их в зрительном зале".
Но это бедствие было легко пережить. Ведь театр остался при нем. И Константин Сергеевич принялся играть роль признанного и заслуженного метра. Сформулировал свою систему - которую, не долго думая, так и назвал - "система Станиславского". Не трудно догадаться, что было ее основой. Полное перевоплощение актера в своего героя. Нужно не играть человека, а внутренне проживать его судьбу. И тогда все будет замечательно.
Станиславский писал: "Результатом исканий всей моей жизни, является так называемая моя "система", нащупанный мною метод актерской работы, позволяющий актеру создавать образ роли, раскрывать в ней жизнь человеческого духа и естественно воплощать ее на сцене в красивой художественной форме. Основой этого метода послужили изученные мною на практике законы... Он сам собой, естественно вытек из моего долголетнего опыта".
Еще бы - в перевоплощенях Станиславский знал толк.
Роль мэтра удалась блестяще. Константину Сергеевичу был предоставлен персональный особняк в центре Москвы, в бывшем Леонтьевском переулке, ныне - улица Станиславского. Он уже практически не выезжал в театр - репетировал дома, как и полагается истинному Великому Учителю. Начал оригинальничать, а подчас и самодурствовать. Новая роль затянула его.
Алексей Февральский вспоминал: "Согласно установившемуся порядку после того, как студийцы и зрители занимали свои места, появлялся Станиславский. Все вставали. Полушутливо он говорил: "Позвольте пожать нежную дамскую ручку," - и пожимал руку одной из женщин, "И благородную мужскую руку" - и пожимал руку кого-либо из мужчин. Считалось, что таким образом он поздоровался со всем залом. Он просил всех садиться и садился сам в кресло, стоявшее в первом ряду. Начинался просмотр, иногда предваряемый объяснениями педагога или беседой".
Кстати, переулок сделался улицей Станиславского еще при жизни мэтра. В день переименования, когда торжественная депутация пришла поздравить режиссера, Константин Сергеевич смутился и сказал:
- Вообще-то неудобно как-то.
Ему стали объяснять какой он гениальный, как огромен его вклад в искусство и так далее. Константин Сергеевич все это выслушал и произнес:
- Нет, я не о том. Просто Леонтьев был мой дядя.
Он мог себе это позволить.
Спустя несколько месяцев после переименования Констанин Сергеевич скончался. До последнего вздоха он сохранял бодрость духа и тела. Во время репетиции пьесы Мольера "Тартюф" у него случился приступ ишемической болезни. Смерть была быстрой и легкой.
А для всех, неравнодушных к театру, она стала трагедией. Фаина Раневская вспоминала: "В Железноводске по утрам бродила с кружкой с минеральной водой... Обычно, проходя мимо газетного киоска, покупала газету. В ней оказалась траурная рамка с известием о кончине Станиславского. Я заплакала, но это был не плач, а что-то похожее на собачий лай: ав, ав, ав..."