В честь спасительной встречи

Сретенский монастырь (Большая Лубянка, 19) был основан в 1395 году московским князем Василием Первым.

К Москве подходил Тамерлан. "Весть о нашествии сего нового Батыя привела в ужас всю Россию. Ожидали такого же общего разрушения, какое за 160 лет перед тем было жребием Государства нашего," - писал Николай Карамзин.

Чтобы подбодрить несчастных москвичей, решили принести сюда великую святыню - чудотворную икону Богоматери Владимирской.

Ее несли пешком, почти что две недели, под охраной ратников. На протяжении всего пути к ней выходили перепуганные россияне. Они бросались на колени и кричали: "Мати Божия! Спаси землю русскую!" Особенно ретивых на всякий случай побивали ратники.

Неподалеку от Кремля тот чудотворный образ встретили дядя Великого князя Московского Василия Дмитриевича, князь серпуховской Владимир Андреевич (со своими боярами) и митрополит Киприан (с духовенством). Отслужили молебен и понесли образ в Кремль.

В тот же время Тамерлан, без видимых причин, вдруг развернул свои войска и начал отступление. Это произошло 26 августа 1395 года.

Современные историки все объясняют логикой. Дескать, во-первых, во-первых, Тамерлан мог вспомнить события пятнадцатилетней давности - когда другой захватчик, хан Мамай был начисто разгромлен русскими войсками. А во-вторых, мудрому восточному политику было выгодно всячески поддерживать равновесие двух противников - Московского княжества и Литовского княжества. В случае победы над Москвою это равновесие, конечно же, нарушилось бы.

Однако, москвичи увидели в произошедшем только чудо. Сразу же появилась легенда о сне "Железного Хромца", правителя Орды (ему, якобы, явилась Богородица, вся лучезарная, сияющая, в окружении Святителей - как раз она велела хану отступить). Максимилиан Волошин, по прошествии столетий посвятил образу одно из своих проникновеннейших стихотворений:


Не на троне - на Ее руке,

Левой ручкой обнимая шею, -

Взор во взор, щекой припав к щеке,

Неотступно требует... Немею -

Нет ни сил, ни слов на языке...

Собранный в зверином напряженьи

Львенок-Сфинкс к плечу ее прирос,

К Ней прильнул и замер без движенья

Весь - порыв и воля, и вопрос.

А Она в тревоге и в печали

Через зыбь грядущего глядит

В мировые рдеющие дали,

Где престол пожарами повит.

И такое скорбное волненье

В чистых девичьих чертах, что Лик

В пламени молитвы каждый миг

Как живой меняет выраженье.

Кто разверз озера этих глаз?

Не святой Лука-иконописец,

Как поведал древний летописец,

Не печерский темный богомаз:

В раскаленных горнах Византии,

В злые дни гонения икон

Лик Ее из огненной стихии

Был в земные краски воплощен.

Но из всех высоких откровений,

Явленных искусством, - он один

Уцелел в костре самосожжений

Посреди обломков и руин.

От мозаик, золота, надгробий,

От всего, чем тот кичился век, -

Ты ушла по водам синих рек

В Киев княжеских междуусобий.

И с тех пор в часы народных бед

Образ твой над Русью вознесенный

В тьме веков указывал нам след

И в темнице - выход потаенный.

Ты напутствовала пред концом

Воинов в сверканьи литургии...

Страшная история России

Вся прошла перед Твоим Лицом.

Не погром ли ведая Батыев -

Степь в огне и разоренье сел -

Ты, покинув обреченный Киев,

Унесла великокняжий стол.

И ушла с Андреем в Боголюбов

В прель и глушь Владимирских лесов

В тесный мир сухих сосновых срубов,

Под намет шатровых куполов.

И когда Железный Хромец предал

Окский край мечу и разорил,

Кто в Москву ему прохода не дал

И на Русь дороги заступил?

От лесов, пустынь и побережий

Все к Тебе на Русь молиться шли:

Стража богатырских порубежий...

Цепкие сбиратели земли...


А на месте встречи или, как в то время говорили, сретения, в память об этом событии в том же 1395 году был заложен мужской монастырь.

Впрочем, это место было знаменито и другим, не менее значительным событием, произошедшем в 1374 году, а именно - казнью изменника Ивана Вельяминова и его союзника, греческого купца Некомата. Однако, это к делу не относится.


* * *

Сретенский монастырь был популярен (а следовательно богат). У него не было ни земель, ни деревень, ни прочего подспорья. Однако, монастырь располагался на довольно бойком месте - ведь мимо него проходила дорога к великой святыни - Троицкому монастырю, и богатые паломники (включая Великих князей и, позднее, царей) тут часто останавливались и делали довольно щедрые пожертвования.

Правда, именно благодаря своей популярности Сретенский монастырь вошел в историю как точка, с которой начался известнейший Соляной бунт. 1 июня 1648 года царь Алексей Михайлович, прозванный за набожность Тишайшим, возвращался от Троицы, с богомолья. У монастыря его встречала, по обыкновению, толпа московских обывателей. Однако, на сей раз от толпы отделились несколько человек, подбежали к царю и протянули ему челобитные (незадолго до этого в Московском государстве был введен налог на соль, две гривны с пуда, и горожане ходатайствовали об его отмене). Тишайший почему-то челобитные не принял, а усердные охранники на всякий случай постегали челобитчиков плетьми, а мирную толпу принялись разгонять. Тогда в охранников и в самого Тишайшего посыпались случайные орудия - палки, камни и просто комья грязи. Государь спасся бегством, укрылся в Кремле, народ продолжал волноваться, и все это закончилось пожаром и погромами.


* * *

Но в основном жизнь обители проистекала тихо и вполне по-божески. Послушники (их было не так много) молились, выращивали овощи на огороде и вообще, вели жизнь для монахов типичную. Но популярность той обители продолжала оставаться высока. В частности, практиковался крестный ход от главного храма Москвы - кремлевского Успенского собора - именно до той обители. И это в некоторой степени уравнивало их.

Правила крестного хода следовало исполнять беспрекословно. Красноречив указ Дикастерии - хозяйственного учреждения Церкви: "В 1727 году по объявлению сороковых поповских старост, то есть благочинных, что 23июня в крестном ходу из Успенского собора в Сретенский монастырь некоторые священнослужители в облачениях не были; за иных же попов были викарии, другие попы и дьяконы в подъеме из монастыря Животворящего Креста и большого фонаря учинились старостам и десятским непослушны, и тем ослушанием их была в подъеме остановка и неблагочиние, а от народа зазор не малый, июля 3-го Дикастерия определила: 1) с небывших и за которых были викарии, взять штрафу - со священников по 10 рублей, а с диаконов по 5 рублей; 2) которые из собора в монастырь или из монастыря в собор не были без благословенных причин, с тех по упомянутому штрафу взять в полы, и 3) которые в ходу учинили неблагочиние, креста и фонаря остановку, и по наряду старост и десятских долговременно не шли, от чего возымелось не малое в благочинии подозрение, учинить наказание нещадное плетьми при собрании всех сороков священнослужителей, дабы на то смотря их братии чинить так впредь было неповадно, и Божие дело ими отправлялось бы по христианской должности со всеусердием, благочинию и неленостно".

Трудно себе представить, что на самом деле приключилось в этот крестный ход. Вряд ли батюшки вот так вот, безо всяких поводов, вдруг - раз! - и учинили креста и фонаря остановку. Видимо, произошла какая-то нелепица и перепалка, может быть, кто-то кого-то оскорбил или ударил - и в результате встал фонарь на месте, и произошло неблагочиние.

Но документ скуп на подробности, и все участники события давно уж в лучшем из миров. А значит, истины мы не узнаем никогда.


* * *

Сретенскому монастырю пришлось сыграть еще одну значительную роль в ратной истории России. Это опять же была встреча, только на сей раз последовавшая не до события, а после. Здесь в 1552 году встречали царя Ивана Грозного, только что завоевавшего Казань и возвращавшегося из похода. Летописец сообщал: "И встретил царя благочестивого у Пречистые у Стретения митрополит со кресты и с чюдотворными образы с архиепискупы и епискупы и со всем священническим чином. И прииде государь к чюдотворным образом, и митрополита всея Руссии и от всего священного собора".

А историк Сергей Соловьев сообщал: "У Сретенского монастыря встречен был митрополитом с крестами; благословившись у митрополита, Иоанн говорил ему речь, которая оканчивалась так: "А тебе, отцу своему и богомольцу, и всему освященному собору вместе с князем Владимиром Андреевичем и со всем войском за ваши труды и молитвы, потому что вашими молитвами бог соделал такие великие чудеса, много челом бьем". Тут царь, князь Владимир и все войско поклонились в землю, после чего Иоанн продолжал: "И теперь вам челом бью, чтоб пожаловали, потщились молитвою к богу о нашем согрешении и о строении земском, чтоб вашими святыми молитвами милосердый бог милость нам свою послал и порученную нам паству, православных христиан, сохранил во всяком благоверии и чистоте, поставил бы нас на путь спасения, от врагов невидимых соблюл, новопросвещенный град Казанский, по воле его святой нам данный, сохранил во имя святое свое и утвердил бы в нем благоверие, истинный закон христианский, и неверных бы обратил к нему, чтоб и они вместе с нами славили великое имя святыя троицы, отца, сына и святого духа ныне, и присно, и во веки веков, аминь". Митрополит отвечал также речью, в которой прославлял милость божию и подвиги царя, сравнивал его с Константином Великим, Владимиром Святым, Димитрием Донским, Александром Невским; по окончании речи митрополит и все духовенство пали также на землю пред царем, благодаря его за труды. Здесь, у Сретенского монастыря, Иоанн переоделся: снял воинские доспехи и надел одежду царскую - на голову надел шапку Мономахову, на плечи бармы, на грудь крест - и пошел пешком за крестами в Успенский собор, а оттуда во дворец".

Война закончилась. Пора была заняться "мирными" делами.


* * *

Впрочем, случались в истории этой обители и суровые дни. Суровые, конечно же, в материальном отношении - почет и уважение всегда были при нем. Тогда монахи сразу становились своего рода бухгалтерами. Тщательно исследовали - от чего доход, а от чего расход, и где расходов больше, чем доходов. К примеру, в 1723 году вдруг обнаружили, что приходская церковь Марии Египетской больше в убыток. Что расходы на нее не покрываются ни свечками, ни требами. И тогда, не долго думая, решили взять и упразднить убыточный приход. А власти поддержали это кризис-менеджерское решение: "Сретенского монастыря игумену Исакию с братией велено против их доношения церкви Марии Египетския, что в Стретенском монастыре, священнику Иакову Максимову да дьякону Матвею Яковлеву и причетником от тоя церкви отказать и велено им искать места, а всякую церковную утварь и колокола той церкви с колокольни, переписав, взять им в тот Стретенский монастырь, и без указу той церковной утвари и колоколов на монастырские ни на какие потребы в расход не держать; а той церкви приходским людям велено сказать указ, чтоб они от тоя церкви к приходским другим церквам, к которой пожелают, подали в Синодальный Казенный Приказ доношение".

Действительно, не пропадать же всему монастырскому хозяйству, да еще такому исторически прославленному ради приходского храма, каковых в Москве не сосчитать.


* * *

А в 1854 году весь город потрясла история с мироточивыми иконами. Их обнаружили в церкви Пимена Нового в Воротниковском переулке. Народ стоял часами для того, чтобы попасть в тот храм и поглядеть на новоявленное чудо. Чудо выглядело, в общем, не особенно торжественно. Четыре деревянные дощечки, пыльные, полусгнившие, изъеденные шашелем. Однако ж, это было чудо. Один из очевидцев, купец П. Медведев сделал запись об иконах в дневнике: "Иконы, облупившиеся и почерневшие, письма иконного, но простого. Сергиево видение троицкой работы и Никола-простейший. Входя в церковь, нас обдало благоуханием, подобно тому, какое слышится в Киевских дальних пещерах при мироточивых главах и в Ростове от мощей Св. Авраамия Чудотворца. Протеснясь к иконам, мы их лобызали, где благоухание было еще сильнее. На иконах заметны лоснящиеся следы течения, но которые стоящий тут в облачении диакон обтирал хлопчатою бумагой. Приложась к иконам, мы остановились поглядеть на чудо, и что же - из иконы Владимирской явилась из ручки капля мира, которая сей же час была снята прикладывающейся женщиной, и опять на сухом месте явилась подобная капля, и это так меня удивило, что даже затрепетал всеми членами, и точно, впервые в жизни я увидал подобное чудо. Подлога нельзя думать - все иконы очень видимы, как с лика, так и позади. Боже, дивны дела твои! И в наше время благодать твоя присутствует в нас!"

Поначалу иконы хранились у одного ремесленника из прихода церкви Пимена. Его жена болела, собиралась на тот свет. Детей благословляла древними иконами. Дети, ясное дело, плакали.

Плакали они и посоле смерти матери. Отец все спрашивал:

- А что вы плачете?

Дети отвечали:

- Не мы одни плачем, вот иконы вместе с нами тоже плачут.

Но отец пропускал это мимо ушей.

В конце концов о "плачущих" иконах все таки прознали. Поначалу поместили их в храм Пимена, а в скором времени перенесли в более статусное место - в Сретенский монастырь.

Правда, и там народу было предостаточно - гораздо больше, чем способен был вместить основной монастырский храм. Тот же купец Медведев сообщал: "Они предписаны были поставить в Сретенский монастырь, где я вчера тоже был. При стечении многочисленного народа служили молебен Божией матери, а видеть их за многочисленностью не мог".

Однако приводил свидетельства нового чуда: "Текущую же каплю мира из руки Владимирской видел также Егор Петрович Живаго. А Василий Иванович Комаров из Казанской то же самое видел течение. Сестра моя 24 числа тоже видела, и, по свидетельству многих очевидцев, в доме были даже подставлены тарелки под каждую святую икону".

Все таки чудо - одно из важнейших основ православной культуры.


* * *

Монастырь так и не сделался обширным - к концу прошлого столетия тут числилось всего 14 послушников, 4 протодиакона, 6 иеромонахов и 1 архимандрит.

Так продолжалось вплоть до самой революции. А затем жизнь Сретенского монастыря (как, впрочем, и других монастырей) полностью изменилась.

Все начиналось постепенно. Еще в 1920 году Сретенский монастырь был действующим, правда с некоторыми ограничениями. Московский обыватель Н. П. Окунев записывал в дневник: "Прошел домой мимо Сретенского монастыря, не закрытого еще в полном объеме, но оставшегося с одной только церковкой и "братией" человек в 5. Но от былого остались музыкально подобранный звон и сам звонарь, какой-то удивительный человек - я вижу его, он"штатский", тощий, болезненный, типа старых сухаревских мелких торговцев. Еще бы чуть-чуть потрепаннее одеяние, ну и подавай ему Христа ради копеечку. Такова наружность, а кто его знает, может, он богатый человек, любитель позвонить. В нем нет профессионального звонаря, он несомненно дилетант, но зато какой в своей сфере гениальный! Я, по крайней мере, нигде не слышал такого замечательного звона. Когда он звонит, на углу Сретенки и Сретенского переулка всегда собирается толпа и смотрит на его переборы по веревочкам. Голова без шапки, закинута вверх, - точно смотрит в небо и аккомпанирует ангелам, поющим гимн Богу. Так играют вдохновенные пианисты, смотрящие не на клавиши, а куда-то ввысь. В старое время все собирался забраться на колокольню и дать звонарю "пятерочку", а сегодня, послушавши его с особенным удовольствием (он был "в ударе"), пожалел, что не занимаюсь спекуляцией и лишен возможности дать ему ту пятерку, умноженную советским временем в 1.000 раз".

В действительности тот звонарь был из известнейшей консерваторской династии Гедике. Он любил именно эту колокольню и уверял, что из ее "колокольного оркестра" нельзя изъять ни одного колокола. Сам же П. Гедике тот "оркестр" и составил.

А еще в те времена Сретенский монастырь облюбовал епископ Илларион Тот же Окунев писал: "На Страстной неделе тянуло в церковь. Несколько раз ходил в Сретенский монастырь. Привлекал туда Епископ Илларион, не своим пышным архиерейским служением, а участием в службах в качестве рядового монаха. Однажды (за всенощной со среды на четверг) он появился в Соборном храме монастыря в простом монашеском подряснике, без панагин, без крестов, в камилавке, и прошел на левый клирос, где и пел все, что полагается в компании с 4 - 5 другими рядовыми монахами, а затем вышел в том же простом наряде на середину храма и проникновенно прочитал канон, не забыв подпевать хору в ирмосах. Прочитавши канон, запел один "Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный". Ну! Я вам скажу, и пел же он! Голос у него приятнейший, чистый, звучный, молодой (ему 35 лет), высокий. Тенор. Пел попросту, не по нотам, но так трогательно и задушевно, что я, пожалуй, и не слыхивал за всю свою жизнь такого чудного исполнения этой дивной песни. Мне, грешному, вспоминается Н. А. Преображенский, знаменитый тенор конца прошлого столетия. Разе только он бы спел эту вещь лучше Иллариона. В ту же службу объявился там удивительный канонарх, по одежде такой же простой монах. И голос, и чинность, и симпатичнейшая наружность действительного девственника заставили меня расспросить: да кто же это? И я узнал, что это родной брат Иллариона Архимандрит Даниил (по фамилии Троицкий). Он на два года моложе Иллариона, но тоже теперь архиерей: его хиротония во Епископа Елецкого совершена в субботу на Страстной. Говорят, это сыновья какого-то захолустного священника или дьякона Тульской епархии. То-то гордится, наверное, старичок-отец: два молодых сына - и оба Архиереи!"

Словом, монастырь тот был богат на чудеса разного рода.


* * *

Последнее значительное событие произошло тут уже при советской власти. 4 декабря 1928 года здесь постригли в монахи Сергея Извекова - будущего святейшего патриарха Пимена. Правда, в то время этому не придавали должного значения.

К тому времени судьба монастыря вовсю решалась. 1 сентября 1928 года. "Рабочая Москва" оповестила, что в для расширения проезда будет разрушена ограда Сретенского монастыря, колокольня, церковь Марии Египетской и другие постройки. Начали с колокольни.

Монахи поначалу не поняли строгости игры, и епископ Можайский Борис, будучи в то время настоятелем монастыря, написал письмо правительству с просьбой вернуть колокола, стропила, лестницы, кирпич и прочее, оставшееся от колокольни. Он был уверен: отдадут, и разрешат построить новую, но во дворе, чтобы проезду не мешала. Разумеется, над ним лишь посмеялись.

Следующей была церковь Марии Египетской. Реставраторы, конечно, выступили против - дескать, это - памятник четырнадцатого столетия. Но в 1930 году церковь снесли. С резолюцией несколько странной для памятника: "Хотя церковь Марии Египетской постройки XIV века и является первоклассным памятником старины, однако вследствие крайне ветхого и полуразрушенного состояния дальнейшее сохранение ее невозможно".

Монастырь к тому моменту уже закрыли.

Участь большинства монастырей Москвы (точнее, монастырских кладбищ), вместо которых должны были разбить парки культуры и отдыха не коснулась Сретенской обители - она была чуть ли не самой маленькой из всех 67 монастырей столицы. Просто, на улице Большой Лубянке (в то время - уже улице Дзержинского) осталась одна церковь, даже без ограды.


* * *

И все же главное, чем славилась Сретенская обитель - это Шумаевский крест. Плавильщик Московского монетного двора Григорий Семенович Шумаев родился в шестидесятые годы семнадцатого столетия. А в начале восемнадцатого века задумал вырезать из дерева огромный Животворящий крест для Сретенского монастыря с фигурами святых и самого Иисуса. Вещь, собственно говоря, подсудную - крест недвусмысленным образом попадал под петровский указ от 1722 года: "Иконное писание, в котором является многая неисправа, исправлять, тщательно писать святые иконы Спасову и Пречистые Богородицы и всех святых богоугодников самым добрым мастерством, а резных икон и отливанных не делать и в церквах не употреблять, кроме распятий, искусною резьбою учиненных, и иных некиих штукатурным мастерством устроенных и на высоких местах поставленных кунштов. А в домах, кроме малых крестов и панагий, искусною ж резьбою деланных, отнюдь никаких резных и отливных икон не держать; понеже в греческих и в других православных странах доселе такова оным резным и отливным содержания, кроме помянутых малых искусно состроенных крестов и панагий, не бывало и ныне не обретается. А в Россию сей обычай, что резные неумеренные иконы устроять, вшол от иноверных, а наипаче от римлян и от последующих им порубежных нам поляков, которым, яко благочестивой нашей вере несогласным, последовать не подобает и выше означенных резных икон неумеренно устроять не надлежит. Также неприличествует и вместо евангелистов изображать образовательные их животные, как и вместо Христа Спасителя не повелевается изображать агнца".

Но мастер без оглядки на законы свое дело продолжал. Днем нес службу в Монетном дворе, а вечерами брал в руки резец.

И никому не говорил о своей деятельности. Правительство о ней узнало лишь в 1754 году, когда генерал-прокурор Иван Бахметьев доложил: "А ныне не безвестно, что оный купец Шумаев, за древностию лет его, уже забывается, и опасно, что по смерти того Шумаева оный крест утрачен не был и для того не соблаговолено ль будет означенный крест иметь под особливым Сенатской Конторы смотрением".

Про петровские строгости к тому времени было успешно забыто. К Шумаеву приехала комиссия, которая рапортовала, что он "оказался летами весьма стар и дряхл и не в твердой памяти, ибо он объявляет себе от роду 90 лет, а в доме ево при нем, кроме одного ево сына и невестки, никого нет, но оной ево сын к содержанию и к хранению того креста весма ненадежен".

В результате, практически законченный шедевр взяли из шумаевского дома и подвергли процедуре реставрации и завершения одновременно. Работами руководил "грузинский дворянин Семен Дмитриев сын Тулаев". Список же работ был утвержден сенатом и состоял из тридцати двух пунктов:

"1) на правой стороне Покров Богоматери;

2) на левой - 9 чинов ангельских;

3) в средине между оными коронование Богоматери;

4) над Горним Иерусалимом семь небес написать по сторонам иконостаса;

5) двунадесять праздников и между ними рамочки вызолотить двойником;

6) Евангельских 80 притчей;

7) в апокалепсисе вырезать 5 штук вновь и по той резьбе иконным письмом написать;

8) рамы затворные убрать камнями готовыми;

9) всем в том иконостасе имеющимся штукам в клеймечках написать описание с номерами;

10) оной крест со всеми к нему украшениями разобрать и вычистя покрыть вновь лаком.

Еще что надлежит вырезать и перечинить:

11) воина, который, напоя губу оцтом и желчию, приносит ко устам Спасителевым;

12) при законодавце Моисее еще прибавить 4 штуки языщиков;

13) правду с веслами;

14) Успение Богоматери;

15) у овечей купели летящего ангела и расслабленного;

16) Рождество Иоанна Предтечи;

17) Усекновение главы;

18) Иродиаду с главою Предтечевою;

19) 5 ангелов со страстями".

И так далее, так далее, так далее.

А через некоторое время он появился в Сретенском монастыре.

Это был уникальнейший крест с изображением чудес и Страстей Христовых, помещенный в деревянный киот. Тот киот был высотой 7 метров 63 сантиметра, шириной 4 метра 27 сантиметров и глубиной 1 метр 20 сантиметров. И монастырь с того момента славился не столько своим прошлым, сколько шумаевским произведением. В чем безо всякого лукавства признавался сенатский экзекутор Евлашев: "А ныне в тот Сретенский монастырь для богомолия, а паче для смотрения того креста во время святой службы всегда приходят множественным числом народа и смотрением весьма теснятся и от того опасно, чтоб тому кресту и киоту повреждения не учинили".

Крест сделался официальной московской святыней, пользовавшейся заботой властей.


* * *

Сретенский монастырь долгое время был одним из самых неприметных в городе Москве. Он и до революции-то был не слишком-то велик. А при советской власти от обители и вовсе сохранились только храм и кельи.

Со временем тот монастырский двор сам по себе сделался одной из новых достопримечательностей города Москвы. Раньше, то есть, до революции, подобных достопримечательностей не было. Поскольку никому и в голову бы не пришло назвать двором достаточно большую территорию святой обители.

Дворами они стали только при советской власти. Когда сначала запретили колокольный звон, затем - сами колокола, затем и колокольни вместе с храмами, братскими корпусами (их сносили) и монахами (их выселяли, в лучшем случае).

Но что-то, признанное памятниками, конечно, оставалось. В бывших обителях устраивали склады, мастерские, институтские аудитории, музеи. Нескольким монастырям довелось сохранить свои стены. Подобные обители обычно запирали на замок, и в жизни горожан они, обычно, не имели места вообще.

Зато у большинства монастырей, некогда размещавшихся в московском центре, стены большей частью уничтожили, и сделались монастыри дворами. Лучшими дворами города. Прекраснейшими из дворов. Поскольку там, вместо обычных городских домов, прохожих окружали настоящие архитектурные шедевры. Плюс затейливость проходов, лесенок, укромных уголков. Плюс дурацкие, однако же хватающие за душу новейшие предания - дескать, а в этой покосившейся избушке до сих пор живет монах, который ровно в полночь выбегает, хватает первого попавшегося пешехода и высасывает из него мозги.

Именно в тех дворах лучше всего выпивалось, беседовалось, объяснялось в любви. Но монастырскими эти дворы в то время уже не воспринимались. И одним из уютнейших двориков был двор монастыря на Лубянке.


* * *

А потом за монастырь взялись всерьез. Огородили его беленькой стеной, соорудили колокольню. Жизнь обители восстановилась. Двор же был утрачен навсегда.

 
Подробнее об улице Лубянке и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Большая Лубянка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.