Собачка

Как известно, улица Новый Арбат прошлась по исторической московской застройке бульдозером. Самая же трагическая жертва Нового Арбата - разумеется, площадка. Официально она называлась Собачья площадка, а неофициально - Собачка.
Андрей Белый в романе "Москва" сообщал: "В Москве есть площадки: Собачья Площадка, Телячья Площадка..."
И дальше идет описание по тексту - Телячьей, реально - Собачьей площадки: "Вот скверик: за сквериком - домик, сиреневый, белоколонный (ампир); крыша - легким овалом, скорей - полукуполом; наискось - серый, просерый забор; строя угол, оливковый семиэтажный домина пространство обламывал кубами выступов в пять этажей, угрожающий пасть на затылок прохожего; дом вырывался в соседний проулок, давимый ватагой таких же кофейных, песочных и серых домов с шестигранниками полубашен и с кубами выступов; издали, в нише, воздвигнутый рыцарь копья лезвием в пламень каменный змея разил над карнизами восьмиэтажного куба.
Громады - не зданья”.
В таком вот окружении на рубеже веков располагался один из самых интереснейших московских уголков - Собачка.
В первую очередь она была занятна как явление градостроительное. Вдруг, в одном месте сходились: переулки Дурновский, Кречетниковский, Николопесковские (Малый с Большим), Борисоглебский и Большая Молчановка (улица). Эти шесть небольших магистралей образовали свободное (пусть небольшое) пространство, уютное, камерное - словно двор, вывернутый наизнанку.
А в центре - фонтан (ставший этаким символом Собачьей площадки).
Тут, в основном, проживала московская интеллигенция. Даже в пятидесятые годы двадцатого века. Один обитатель Собачки вспоминал о том времени: "Здесь, в двух шагах от Арбата и вечно гудящего Садового кольца, каким-то чудом сохранялся прочный, неторопливый, я бы сказал, даже патриархальный уклад жизни. Здесь, в тихих переулках Собачьей Площадки, исстари жил артистический люд, и их куртуазные поклоны, громкие, поставленные голоса никого не смущали. Артист уважал дворника, дворник артиста, и для соседа он был просто соседом. Многие здесь по-прежнему топили печи, вместе получали дрова на Большой Молчановке; знали, кто чем занимается, у кого какие заботы, знали, что здесь, на Собачьей Площадке в очень давние времена держали собак для царской псовой охоты, а рядом в Кречетниковском переулке жили кречетники; переулки и улицы продолжали называть по старинке, как например, нашу Композиторскую улицу Дурновским переулком. И дома называли по своим приметам. Старые по старым: "Голландский", Оперную студию - "Студией Шацкого" или Музфонд - "Домом купца Мазурина", нашу двадцать пятую поликлинику - Снегиревкой... Новые дома по-новому: "Морфлотовский дом", "Вавиловский дом"..."
Этот же очевидец (а его зовут Надир Сафиев) вспоминал, что “арбатская аристократия” любила посещать ближайший гастроном, где покупали граммов по сто - сто пятьдесят, максимум - двести: сыру, языковой колбасы, осетрины горячего копчения. Всего хорошего - но понемножку, насколько денег хватит. А если денег тех останется на двадцать грамм чего-нибудь - отпустят двадцать грамм, не станут спорить и ругаться. Больше того, за просто так порежут на особом автомате тонкими кусочками, как в современных вакуумных упаковках из дорогих московских супермаркетов.
Аристократию Арбата почитали.
Единственной, наверное, организацией, противившейся самостийности арбатцев, была почта. Старым москвичам шли письма с адресом: "Москва, Собачья площадка", дальше - улица и дом. И злобные почтовики заваливали старожилов гневными открытками, что, дескать, улицы достаточно, что нет в Москве такого адреса - какая-то площадка, и что пора уже заметить, что вокруг - давно социализм.
Но обитатели Собачки этого не замечали. Вокруг них стояли великолепные дома. В одном в начале прошлого столетия жил Пушкин - он гостил у друга Соболевского, баловался розовой пастилой и вслух читал свои произведения. Соболевский писал Михаилу Погодину в 1860-е годы: "Мы ехали через Собачью площадку. Сравнявшись с углом ее, я показал товарищу дом Ренкевичевой, в котором жил я и у меня - Пушкин. Сравнялись с прорубленною мною дверью на переулок - видим на ней вывеску "Продажа вина"... Вылезли из возка и пошли туда. Дом совершенно не изменился расположением: вот моя спальня, вот кабинет, та общая гостиная, в которую мы сходились из своих половин и где заседал Александр Сергеевич в самоедском ергаке. Вот где стояла кровать его; вот где так нежно возился и нянчился он с маленькими датскими щенятами. Вот где он выронил (к счастью, что не в кабинете императора) свое стихотворение на 14 декабря, что с час времени так его беспокоило, пока оно не нашлось... Вот где собирались Веневитинов, Киреевский, Шевырев, Рожалин, Мицкевич, Боратынский, Вы, я и другие мужи; вот где болталось, смеялось, вралось и говорилось умно!!"
В ответ Погодин восторгался: "Помню, помню живо этот знаменитый уголок, где жил Пушкин в 1826-м и 1827 гг.; помню его письменный стол между двумя окнами, над которым висел портрет Жуковского с надписью: "Ученику-победителю от побежденного учителя".
Уже в те времена этот дом был легендой.
Марина Цветаева (она тоже какое-то время жила на Собачьей Площадке) даже называла его именем фонтан, стоявший в самом центре этого уютного пространства. "Фонтан: пушкинская урна на Собачьей Площадке, - писала она в дневнике, - пушкинская потому, что в доме напротив Пушкин читал своего Годунова. Почти - Бахчисарайский фонтан".
Правда в середине прошлого столетия в пушкинском домике располагалась нефтелавка, в ней арбатцы покупали керосин и ершики для чистки примусов. Но все равно он почитался как мемориал.
Проживали на Площадке Вернадский, Гнессины, Скрябин, Бальмонт, Синявский (он же - Абрам Терц). И Ленин останавливался. Но самым интересным был, конечно же, дом № 7. С лица - ампирный, строгий, штукатуренный, а со двора - весь в хаотических пристройках. Снабженный всеми признаками старого уютного жилья - конюшнями, сараями, летними кухнями и погребами.
До революции тут жили Хомяковы. Именно они (уже в начале прошлого столетия) поставили фонтан. Который не имел к поэту Пушкину ровным счетом никакого отношения. В двадцатом веке многие считали тот фонтан своеобразным памятником, поставленным богатыми хозяевами в честь своей любимой и трагически погибшей охотничьей собаки. Потому что принимали морды на фонтане за собачьи. А морды были львиные. Просто львов в Москве всегда изображали не похожих на себя.
И никакой символики в фонтане нет. Стоял он просто так, для красоты. И со своею задачей фонтан, безусловно, справлялся.

* * *
Дом Хомяковых появился в самом начале позапрошлого столетия. При пожаре 1812 года пострадал, однако же не сильно. Хозяевам хватило легкого ремонта. А хозяевами поначалу были господа Веригины, затем - Лобановы-Ростовские. Лишь в 1840-е годы тот особнячок купил и заново отделал штаб-ротмистр Алексей Степаныч Хомяков, известный свое время как "Илья Муромец славянофильства". У него бывали Герцен, Гоголь, Киреевские, Языков, Чаадаев, Грановский и Аксаковы. Словом, писатели-славянофилы (во главе с самим хозяином) до одури тут дискуссировали с писателями-западниками. И, как вспоминал господин Герцен, кроме самих ораторов сюда съезжались "охотники, даже охотницы и сидели до двух часов ночи, чтобы посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого".
Сейчас нам может показаться это странным, но, по наблюдениям того же Герцена, "Москва входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни. Появление замечательной книги составляло событие... даже барыни и барышни читали статьи, очень скучные, слушали прения, очень длинные, спорили сами за К. Аксакова или за Грановского".
При этом, часто доходило до абсурдного и грустного одновременно. Скажем, Константин Аксаков (тоже славянофил) как-то холодным зимним вечером стал доказывать своим противникам, что российский воздух много полезнее, чем иностранный. В качестве аргумента распахнул окно, весь туда высунулся, разгоряченный, стал вовсю дышать, глотать морозный воздух. И на следующий день уже не встал с кровати - грудная жаба.
Разумеется, со смертью Алексея Хомякова (а скончался он в шестидесятом) жизнь в особнячке немного поутихла. А к восьмидесятым годам прошлого столетия стала и вовсе благостной. Например, историку Степану Веселовскому домик запомнился не столько славными хозяевами, сколько мелочной лавочкой, открытой в угловой пристройке.
"Чего-чего не было в этой лавчонке, - писал Веселовский в своих мемуарах. - За прилавком сидел хозяин или его жена. У них на посылках служил мальчик лет двенадцати. Хозяин зорко следил за вкусами и спросом покупателей и в его лавке был такой ассортимент всевозможных товаров, которого нет в современном большом универмаге: мыло, керосин, спички, стеариновые свечи, всевозможные конфеты, консервы, колбаса, сыр, свежая зелень, моченые яблоки, соленые огурцы и т.п. Никакого счетоводства, никакой бухгалтерии - все в голове и руках проворных хозяев. Конкуренция других подобных угловых лавочек Смоленского рынка и арбатских магазинов не позволяла сильно повышать цены и заставляла хозяина держать ухо востро, что называется".
Правда, к началу прошлого столетия дом Хомякова снова оживился. Как ни странно, в нем стали собираться футуристы. "Здесь кипела битва против идеалов прошлого, принятых нами от античности..." - вспоминала Маргарита Сабашникова-Волошина.
В 1919 году славный особняк передали музейному отделу Наркомпроса. А в праздничное утро 7 ноября 1920 года в нем открылся Бытовой музей 40-х годов.

* * *
"Хотите видеть теперь воочию, как жили в них (то есть, в усадьбах - АМ) поколения наших дедов? Пойдите в дом Хомяковых на Собачьей площадке где, кажется, ни один стул не тронут с места с 40-х годов. Какой тесный уют, какая очаровательная мелочность! Низкие потолки, диванчики, чубуки, бисерное бабушкино рукоделие - и полки с книгами; все больше немецкие, романтики да любомудры".
Это отзыв философа Григория Федотова.
"Музей быта 40-х годов переносит нас в эпоху дворянско-крепостной старины. Дом, в котором помещается музей, сохранился с начала XIX века, а обстановка относится к 40-м годам, т.-е. к эпохе, когда дворянство начало разоряться. В связи с развитием промышленности крепостной труд становился невыгодным, и близко уже было время уничтожения крепостного права. Но все же характерные черты быта помещичье-крепостнического класса продолжали жить, и в этом музее с ними можно познакомиться.
Ряд парадных и жилых комнат и усадьба дома рисуют быт, строившийся на владении землями и людьми, дававшем возможность дворянам пользоваться всеми благами культуры. А помещения для крепостных, которые создавали своим трудом эти возможности показывают, в каких тяжелых условиях они находились".
Это - справочка из путеводителя "Даешь Москву", выпущенного для советского юношества.
"Задача Музея - показать московский городской дом сороковых годов прошлого века, обставленный на основании научно-проверенных исторических данных, другими словами - в полном и законченном целом воспроизвести внешние бытовые условия и стиль жизни состоятельной культурной семьи сороковых годов.
Эта задача определяет характер Музея. В нем находят место все предметы, бывшие в обстановке и обиходе дома представителя определенного материального благосостояния, данного класса общества, живущего вместе со своей семьей, домочадцами, прислугой и пр. в известный исторический момент. Каждая комната имеет свое назначение, и им обусловливается ее убранство и наличность в ней тех или других предметов".
А это - цитата из путеводителя по Бытовому музею 40-х годов.
Так что же представлял он из себя?
Посетители входили в дом-музей со стороны Собачки, и сразу попадали в так называемую переднюю-раздевальню. Когда-то гости оставляли тут свои пальто, дремал старый слуга, а ловкие лакеи носили через эту раздевальню блюда с кухни (кухня была в одном из флигелей). Но посетители музея видели лишь коник (деревянную скамью со спинкой), мягкий диван (как раз на нем, наверное, дремал старый лакей), стол с зеркалом и керосиновые лампы. Об остальном рассказывал экскурсовод.
Из передней посетителей вели в гостиную. Она была обставлена ореховыми креслами, овальными столами и диванами в "гамбсовском" стиле. Но экскурсантов больше привлекали всяческие мелочи - торшеры, украшенные затейливой резьбой по дереву, жардиньерка (гибрид этажерки и корзинки), трельяжик, пепельница с морской раковиной. Особый восторг вызывал милый шкафчик на ножке (всего на одной!), украшенный картинками на всяческие романтичные сюжеты. На шкафчике стояли разные фигурки и сервиз саксонского фарфора.
Затем экскурсовод вел своих слушателей в новую гостиную. Она была побольше и, по большому счету, не имела отношения к сороковым годам. Казенные диван, заводские скатерти, цветы из воска - все это относится к семидесятым, гораздо менее затейливым и менее лирическим годам. Правда, сотрудники музея все время оговаривались - дескать, это - временная экспозиция, терпим, покуда не хватает денег, а вообще, присматриваем мебель любезной нам эпохи сороковых. Гости прощали устроителям невольный промах и шли осматривать следующее помещение.
Оно называлось парадною спальней, и приводил посетителей в недоумение. Они любовались ампирною мебелью красного дерева, зеркалами с подзеркальниками, французскими фарфоровыми вазами одеялом, расшитым всякими животными. А экскурсовод тем временем рассказывал, что спальня эта - характерная для первой половины прошлого столетия, что традиция исходит из Версаля, и отечественные марьиванны так же, как французские принцессы, принимали визитеров за утренним или вечерним туалетом.
Экскурсанты цокали от удивления, тихонько поминали черта и объектом их внимания вдруг становилась металлическая ваза. Она была оборудована двумя часовыми циферблатами. Первый находился на передней стенке вазы, а второй - на задней. При этом свечка, помещенная внутри сооружения, освещала дальний циферблат. Посетители дивились странному гибриду (ваза, ночник, двое часов) и не могли понять, о чем толкует вконец увлекшийся экскурсовод - все урна, урна. А он имел в виду все ту же вазу с циферблатами, просто необразованные гости под словом “урна” понимали емкость для окурков. Но великолепный гид не замечал несоответствия - емкость для окурков он по старинке называл плевательницей, а в слово “урна” вкладывал самый что ни на есть высокохудожественный смысл.
- Теперь пройдем в уборную! - оповещал, в конце концов, экскурсовод, и посетители смущенно переглядывались.
Их растерянность усиливалась в самой уборной, где рядышком с комодом для грязного белья и шкафом с умывальником стояло, как говорил экскурсовод, "удобство" - роскошное кресло из красного дерева, с дыркой в седалище.
И в "маленькую залу" группа заходила, будучи окончательно сраженной распущенными нравами большого города. Ведь посетителей, не так давно покинувших свои деревни, ни за что б не осенила мысль демонстрировать свои обшарпанные нужники в одном ряду с портретами умерших родственников и вышивкой любимых жен.
Тем не менее, в "маленькой зале" все было вполне пристойно. Трельяж, украшенный плющом, щипцы для снятия нагара, пяльцы красного дерева, множество вышивок, картин. И, особо не задерживаясь, группа проходила в "бабушкины комнаты".
Их было две. Гостиная и спальня. В них жила бабушка. И эти комнаты были обставлены отнюдь не в стиле пресловутых сороковых годов, а руководствуясь пристрастиями той самой бабушки - этакий маленький интимный музейчик одного человека.
В бабушкиной гостиной уживались шкафчики красного дерева времен Павла Петровича, бюро эпохи Александра Павловича, столик во вкусе Николая Павловича. И уйма мелких безделушек - настольные английские часы, стеклярусная женщина с раскрытой книгой, ящик с почтовою бумагой, коробочка из-под конфет, афиши давно не существующих театров и акварель, изображающая кавалькаду.
Спальня была несколько проще - кроватка, огороженная ширмой, столики с рукодельями, киот и аналой. А из занятных мелочей - зеркальце в оправе с вышивкой, древняя табакерка и сухарница из белого металла, украшенная живописью.
Растроганные посетители через буфетную, сундучную и гардеробную шествовали в парадную столовую.
Столовая была уютная и вместе с тем торжественная. В ней почти не было углов. С одной стороны она заканчивалась "перечницей" - полукруглым выступом с окнами в сад, с другой - хорами, на которых размещались музыканты. Правда, хоры все больше пустовали - в сороковые годы даже на больших балах хватало одного рояля.
Рояль был тоже круглый, обтекаемый, модной в то время фирмы Breitkopf & Hrtel (Лейпциг). У рояля - полукруглый столик с нотами. В простенках - опять таки, на полукруглых столиках - пузатые фарфоровые вазы. Сам стол обеденный - “сороконожка” - тоже круглый и просторный.
Зато кабинет хозяина, в который экскурсанты попадали из столовой, снова казался маленьким и темноватым. Хотя именно здесь и проходили известные баталии славянофилов с западниками. У окна - письменный стол с орнаментом, Рядом - диван, сонетка, вышитая золотом. В углу - стойка с трубками и чубуками. Тройной подсвечник с абажуром.
Этот кабинет был гордостью музейщиков. Вся обстановка была мало того, что подлинной - она действительно принадлежала Алексею Степановичу Хомякову. И сохранилась благодаря стараниям Марии Алексеевны, дочери славянофила. Видимо, она боготворила папу и относилась к кабинету как к маленькому домашнему мемориалу. Разве что пришлось сменить обои и обивку.
Из кабинета уставших посетителей вели в диванную. Наспех осматривались этажерки с книгами, маленький столик, собственно диваны, и экскурсанты покоряли последнюю высоту - совершали познавательное восхождение на антресоли, в которых ночевали гости Хомякова.
Правда, им показывали только часть этого помещения. В другой же части (в той, где останавливался Гоголь) обитало семейство научного сотрудника, Елены Владимировны Сильверсван, урожденной Бахрушиной и племянницы создателя театрального музея.
Но посетителям и этого хватало. Усталые, как говориться, но довольные, они шли по домам. И ничуть не интересовались создателем этого необычайного музея. А им был художник Борис Валентинович Шапошников.

* * *
Шапошников родился в 1890 году. Он был известен не столько как художник, сколько как искусствовед, литературовед, историк и музейщик. Он небезуспешно занимался в студии Юона, а после обучался в Римской академии художеств. Любил всякие новшества, из всевозможных направлений предпочитал моднейший футуризм, и даже входил в группировку "Бубновый валет".
Сразу же после революции, как только образовалась Государственная академия художественных наук, он поступил туда на службу, в скором времени добился звания действительного члена, а затем вошел в президиум.
Он был ученым увлеченным. Его доклады были неожиданными не только по содержанию, но даже по тематике: "Абсолютное и относительное время", "Эстетика числа и циркуля", "Музей как произведение искусства", "Театр художника".
Но главным увлечением Бориса Валентиновича все же оставался бытовой музей. Он был влюблен в свое создание, даже в научных текстах поэтизировал его: "Стиль жизни эпохи характеризуется, с одной стороны, предметами этой эпохи, а с другой, их взаимоотношением. Экспонаты бытового музея вещедействуют, как лицедействуют актеры. Сами предметы больше обличают вкусы и потребности, а их расположение - темперамент, ритм жизни людей. Бытовой музей всегда будет не только собранием предметов прошлого, но и частью жизни людей прошлого, поскольку вещи всегда похожи на своего хозяина, а человек на свои вещи, и поскольку жизнь человека связана с вещами его окружающими. Если бы это последнее было неверно, непонятным был бы интерес к музеям, устроенным в память общественных и культурных деятелей.
Но отдельный человек, пусть даже очень значительный, есть всегда лишь единичный и часто недостаточно характерный представитель эпохи. В музеях, устраиваемых в память определенного лица, все предметы имеют интерес, главным образом, по отношению к этому лицу, почему для изучения данной эпохи существенно пользоваться обстановкой и обиходом жизни наиболее типичными для нее, а не исключительно субъективно окрашенными".
Романтичный, но при этом вальяжный Борис Валентинович очень эффектно смотрелся в своем кабинете, среди антикварных кресел, статуй, этажерок и картин в добротных рамах. Трудно было представить его в обстановке иной. Однако Шапошникова не миновала типичная в то время интеллигентская судьба. В 1929 году Бориса Валентиновича арестовали и сослали. Правда, сравнительно недалеко - в город Великий Устюг.
Спустя три года Шапошников был освобожден и занялся вторым музеем своей жизни - музеем Льва Толстого. Но в скором времени, по воспоминаниям его супруги, "стремясь резко изменить свою жизнь, чтобы, может быть, как-то спастись от постоянно висевший над ним, как и над многими другими, угрозы репрессий... переехал в Ленинград и занялся восстановлением музея и музейных комплексов, связанных с именем Пушкина, стал директором Музея Пушкинского дома".
Он снова стал барствовать, и Елена Сергеевна, вдова Михаила Булгакова, написала в дневнике 2 января 1956 года: "Борис Валентинович сидел в этом красивом здании, в своем кабинете, увешанном с потолка до полу старыми картинами, в старинном кресле, в накинутой на плечи большой шубе на меху - и был похож на портрет вельможи XVIII века".
В тот же год Шапошников скончался.

* * *
За несколько месяцев до ареста Шапошникова, в два часа ночи, в дверь музея позвонили. Семейство Сильверсван, конечно, испугалось, что пришли чекисты - в те времена ночные визитеры чаще всего оказывались именно чекистами. Проснулся сторож. Вместе с ним открыли дверь. На пороге стоял незнакомый человек в костюме сороковых годов прошлого века.
- Дома Алексей Степанович? - спросил посетитель.
Разбуженные обитатели не сразу догадались, что это - имя-отчество самого Хомякова. А догадавшись - успокоились. Решили, что какой-нибудь приятель, актер-вахтанговец, явился с розыгрышем. Всматривались в лицо, но не могли узнать.
А гость молчал. Молчали и хозяева. Напряжение все нарастало. В конце концов, неординарный посетитель произнес:
- Вот шкатулка. Передайте ее Алексею Степановичу. Положите в кабинете, на письменном столе. Только ничего не перепутайте.
И действительно, достал железную шкатулку, открыл ее, три раза плюнул внутрь, закрыл, сунул оцепеневшим Сильверсванам и ушел.
Шкатулку тотчас же поставили на стол. Закрыли кабинет. Уснуть же не могли. И в пять часов утра отважились зайти и посмотреть шкатулку. Шкатулки не было.
Особняк Хомяковых и до этого славился как дом с привидениями. Но раньше ночной кашель, смех, шаги и стоны списывали на скрип старых половиц и прочих вполне вещественных предметов. Но пришелец из сороковых годов не поддавался этим объяснениям.
А в скором времени арестовали Шапошникова. И музей закрыли. За эстетствующе-буржуазный уклон идеологической линии, а значит - идеологическую вредность для пролетариата.
"Говорят много о музеях... - сетовал художник М. В. Нестеров. - Не стало музея "сороковых годов". Там поселены студенты, им зимой там не будет жарко". Михаил Васильевич был раздосадован - бывало, он писал в тех интерьерах свои работы.
В справочниках появилась надпись: "Музыкальный техникум им. Гнесиных - Собачья площадка, 7, телефон 4-69-59; отделения: фортепьяно, вокальное, оркестровое, композиторское, музыкальных руководителей радиовещания. Срок обучения 4 года. Учащихся 500 чел. Директор Гнесина Е. Ф.".
Все же, училище Елены Фабиановны - не худший арендатор этого замечательного здания. В особняке Хомяковых обучались студенты, по воскресеньям дети занимались ритмикой, а планируемое общежитие свелось к тому, что в бывшей кухне обитали товарищи уборщицы и прочий персонал. Комендант училища жил как положено - в лакейской. Да на антресолях оставалось семейство Сильверсван.

* * *
А в шестидесятые пропала и сама площадка. Исчезли не только лишь архитектурные памятника - не стало еще и памятника градостроительного. Впрочем, осталась в центре нашего искромсанного города еще одна площадка, несколько напоминающая старую Собачку.
Ее называют Лялиной. Она находится недалеко от улицы Покровки и образована Лялиным переулком, Барашевским переулком и двумя Казенными - Малым и Большим.
Правда, в центре Лялиной площадки нет фонтана с мордами нелепых львов. И дома, на ней стоящие, построены в начале нашего столетия - огромные, доходные и серые. Один лишь дом десять по Лялину переулку, ампирный особняк купца Попова, появился в первой половине прошлого столетия.
Но Лялина площадка все равно очаровательна.
 
Подробнее об Арбате и его окрестностях - в историческом путеводителе "Арбат. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.