Смоленск и любовь

Одна из главных достопримечательностей города Смоленска - Дворец торжественных обрядов, по-советски ЗАГС, архитектурный шедевр конца позапрошлого века. Ритуалы бракосочетания стандартны - еще с советских времен. Ничего страшного в том нет - такие ритуалы существовали издавна. Правда, от современных сильно отличались.

Все начиналось в тот момент, когда девица заневещивалась. Ее освобождали от тяжелой домашней работы, - чтобы красоту не портить, - всячески расхваливали на людях. Сама же девица на выданье уже примеряла к себе горькую долю невесты:


Когда-б я знала-ведала

Свою горькую долю,

Во век бы я замуж не шла:

Жила б я у батюшки,

Красовалась бы у матушки,

Чесала бы я русу косу

До сивого волоса,

А плела б я русу косу

До самого пояса.

Как отдам я свою красу

В чисто поле красочкам;

Отдам я свой черный волос

Вороному коню в гриву;

Отдам я свои черные брови

Да черному ворону,

Так отдам я свои ясные глаза

Да ясному соколу:

Ты красуйся, моя краса,

В чистом поле на красочках;

Плетися мои русые косы

У вороного коня в гриве; -

Наморгайтесь, мои черные брови,

У черного ворона; -

Насмотритесь, мои ясные глаза,

У ясного сокола; -

Набелися, мое белое лицо,

У белого лебедя!


Ну, а дальнейшее развитие событий, в общем-то, понятно:


Шла Маша по дорожке,

Потеряла две сережки,

Два серебряных кольца,

Выбирай-ка молодца.

Посмотрите-ка на нас,

Какая пара создалась,

Парочка приметная,

Выбирай любезного.

В царском доме на балконе

Сидит молодец в уборе.

Он на скрипочке играл,

Себе девицу выбирал.

Уж чья эта прекрасна,

В косе ленточка атласна,

Сарафан с белой каймой,

Вы пожалуйте со мной.

Я сидела на угоре

На такой на высоте.

Дай ты, Боже, помоложе,

По моей по красоте.

Я не знаю, как сказать,

Чтоб судьбу с твоей связать,

Чтоб попутать - не распутать,

Чтобы рвать - не разорвать.


Правда, иной раз случались осложнения. Однажды, например, одна смоленская невеста, просватанная за добропорядочного обывателя поехала к местному дурачку-предсказателю - поинтересоваться, счастлив ли будет ее брак. А дурачок как заблажит:

- Разбойники! Воры! Бей! Бей!

Невеста отказалась наотрез венчаться и постриглась в монастырь. А жених явился к дурачку, крепко побил его, после чего явился к губернатору и категорически потребовал, чтобы тот принял меры к изоляции зловредного провидца, разрушающего добропорядочные обывательские семьи.

Поскольку в городе Смоленске не было спецучреждений для умалишенных, губернатор переправил дурачка в Москву. Так началась карьера знаменитого юродивого Ивана Яковлевича Корейши.


* * *

Впрочем, оригинальными обрядами сопровождались не одни лишь свадьбы. Даже поездка отца новорожденного к крестному отцу ребенка сопровождалась специальной песенкой:


Он за кумом едет,

Он за Ермолаевичем,

- Ты, кумочек мой,

Ермолаевич,

А прошу ж я тебя:

Перекрести ж ты моего

Ты детитушку,

Перекрести ж ты моего,

Ты маленького!


Отношения кумы с кумой - отдельная история:


Ах, и кум куме рад:

Он повел куму в сад:

- Ты щипли, кума ягодки,

Которые сладки,

А которые горьки,

Покидай моей жонке!


Однако главным грехом кумовьев все же считалось пристрастие к крепким напиткам:


А в городе, на рыночке,

Пил кум с кумой горилочку,

Не простую - наливочку.

А кум куме полтиночку,

Кума куму холстиночку.

Полно, кума, горилку пить,

Пора, кума, дитя крестить!


При этом главной выпивохой была именно кума:


А я вчера со вечора

Пьяным-пьяна, пьяненька была;

Ложилась в высоком тереме,

Проснулась - на лежаночке лежу.

Вижу, вижу дорогой сон я во сне,

Что мой миленький с походу идет,

Дорогой же мне подарочек несет -

Зелененький шелковый фартучек.

На меня, молодешеньку кнуток

Он хочет меня, молоду, побить.

Я ж не знаю, и не ведаю, за что.

Знаю лишь одну причину за собой:

У соседа на беседе пробыла,

Против парня холостого сидела.

Холостой парень кумою называл.

Без народа белы ручки целовал.

При людях: "Кума, кумушка!".

Без людей: "Душа, любушка!".


Похороны тоже отличались, так сказать, лица необщим выраженьем. Вот, в частности, описание одной из смоленских традиций, оставленное приходским священником о. Александром (Конокотиным): "Когда выносят из дома умершего, то самая старая из женщин берет ту солому, на которой лежал покойник, веник, листья от которого сыпали в гроб и негодный к употреблению горшок, и с этими достославными вещами проходит всю деревню среди погребальной процессии; по выходе же из деревни старуха бросает через голову, далеко в сторону, веник, горшок разбивает об изгородь или воротцы и на черепках сжигает солому. Это они делают потому, чтобы смерть не воротилась опять".

Да уж, современные обряды блекнут перед креативностью старых времен.


* * *

Самая же пронзительная из историй смоленской любви произошла в 1928 году. Об этом сохранились документы, и они - красноречивее любых художественных выдумок.

Документ первый. Письмо в редакцию газеты "Юный товарищ" о поведении комсомольца Алексея Соловьева.

"Все в районах проходят самообложение. В Ивонинский волком комсомола поступают сведения: секретарь Алексеевской ячейки ВЛКСМ пьянствует, дебоширит и даже имеет связь с чуждым элементом, дочерью помещицы, М. П. Воеводской.

Волком вызывает секретаря ячейки И. А. Овсянникова, который, не отрицая фактов, сознался в предъявленном ему обвинении. На разрешение говорит: "Если мне предъявляют такие обвинения за связь с чуждым элементом, то нельзя же обходить и наших руководителей, которые также грешны в этом деле. Почему о них вопрос не ставите? Соловьев, секретарь Ельнинского укома, проводя самообложение в Алексеевском сельсовете, был связан с этой помещицей, М. П. Воеводской, всемерно старался использовать служебное положение для того, чтобы только на его стороне была Воеводская".

В доказательство т. Овсянников предъявляет письмо Соловьева к М. П. Воеводской, где имеется следующее: "Находясь недалеко от вас в деревне Василево по делам службы, я решил, пользуясь этим, черкнуть несколько строчек тебе (извини, что называю на ты, во-первых, мне это разрешено, а во-вторых, звучит ближе). Написать меня побудили следующие причины: После вечера в Песочинской школе я много передумал о тебе и… жизни, что ты вполне можешь быть хорошим товарищем, другом мне. Почему? Я буду откровенен. Хотя ты по положению и из другого класса, чем я, но трудностей ты видала очень много. Я это узнал из твоего рассказа, с одной стороны, и, с другой, мне рассказывали здесь. Я справлялся здесь, якобы по касающемуся делу, как живут. Охарактеризовали вашу семью, и тебя в особенности, в положительную сторону. Раз это так, я протягиваю руку, Маня, тебе (если ты ее возьмешь, конечно, а это зависит от тебя), давай быть товарищами, друзьями, и… может быть, друзьями на всю жизнь и будем вместе стремиться к хорошему будущему. Но… Маруся, здесь нужно одно условие, а условие таково: хотя ты мне и дала честное слово, которому я очень верю, в душе все-таки неспокойно, вот почему. Носятся слухи (я не знаю, как они верны), что за тобой очень "пристреливает" и как будто бы неравнодушен к тебе И. А. Овсянников и ты, в свою очередь, ему отвечаешь тем же.

Поэтому я решил (может быть, это и глупо с моей стороны) еще раз поговорить. Верно ли, что это так? Думаю и надеюсь, что Маруся мне ответит чистую правду, так как я не хочу становиться на пути другого. Если ты девушка занятая, то будет неверно, если я буду твоим товарищем. Я надеюсь, что ты, Маруся, подойдешь к разрешению данного вопроса серьезно и ответишь чистую правду, которую я хочу знать.

Если это неправда, то протягиваю тебе руку и говорю: "Изучим друг друга (а я уже о тебе имею большое представление) и давай вместе работать, трудиться и стремиться к хорошему".

Если правда, что ты занятая, тогда желаю тебе всего хорошего, будь счастливой, здоровой и веселой. Вспомни только, что когда-то какой-то "черненький" хотел быть твоим другом.

И еще, Маруся, одно: другом твоим я буду только при тех условиях, если ты сама пожелаешь этого. Ты меня знаешь мало, это верно, что ты меня узнаешь, тоже верно.

В Ельню, вернее домой, попаду через две или три недели, много дел в районе. Во вторник, 28 февраля с. г., я или мои помощники будем проводить собрания граждан в школе вашей. А сейчас я еду в эту деревню, к вечеру вернусь обратно.

Маруся! Жду ответа, который пришли подателям сей записки обязательно. И, если все будет хорошо (а это в большей степени зависит от тебя) и ты разрешишь, я пока побуду здесь. Черкнул несколько строк еще, а пока будьте здоровы.

С приветом, Леня.

P.S. Я думаю, что эта записка никому показана не будет, жду твоей. "Кавалерист"".

На этом дело не заканчивается. "Юный товарищ" публикует разоблачительную и пространную заметку под названием "Все для тебя, дорогая". Где клеймит "кавалериста" самыми последними (конечно, с большевистской точки зрения) словами: "Тревожные вести поступили в Ивонинский волком комсомола б. Ельнинского уезда, они гласили:

"Секретарь Алексеевской ячейки пьянствует и даже имеет связь с чуждым элементом, дворянской дочкой. М. В. Разгневанный волком вызывает провинившегося секретаря. Секретарская холка намыливается до отказа. Мыло лучших заграничных качеств! Щетками служат языки способных волкомовцев.

- Но позвольте, - восклицает секретарь, - если вы кроете меня за связь с чуждым элементом, то почему же вы о других забываете. Ведь с этой самой дворянской дочкой пытался иметь связь сам секретарь укома тов. С…

Волкомовцы возмущены. Неугомонного секретаря лишают слова. Его призывают к порядку, ему напоминают, что -


Не каждый должен сметь

Свое суждение иметь…


Особенно, конечно, суждение о начальстве. Он прислал нам в редакцию пожелтевшие листки письма секретаря укома на имя дворянской дочки. Письмо было написано в горячее время самообложения, когда тов. С был командирован партией в Ивонинскую волость для проведения классовой линии.

Прежде всего, отдадим дань привлекательным качествам М. В. Ведь это не шутка: сразу два комсомольских работника "потеряли калоши и билеты" у ее крыльца. Поистине:


На голос невиданной пери

Шел воин, купец и пастух


(Лермонтов)".

Далее автор статьи цитирует письмо "кавалериста". После чего выдает комментарий: "Слащавый мотив "Все для тебя, дорогая" без конца переливается в этих приторных строчках. Все для тебя! Плевать на партбилет, на комсомольские обязанности, на классовую выдержанность! Если дворянская дочка Маруся "разрешит", секретарь укома тов. С. готов "пока" остаться поблизости ее, забыв о боевой компании самообложения. Ну, а если Маруся согласится, то тов. С. готов и всю жизнь идти с ней рука об руку, стремясь к "хорошему будущему". В чем же это хорошее будущее?

Уютная комната, милая жена, теплая постель, сытный обед…


Вот оно, тихое счастье

С белыми окнами в сад…


(Есенин)

О лучшем навряд ли мечтает тов. С., а все остальное ("революция, индустриализация"), - да мало ли еще… - заволакивается нежной дымкой любовного тумана.

Как любят революционеры?

Революционер умеет любить, когда это понадобится, и крепко взять за жабры свое чувство. В революционной литературе много примеров этого. Возьмем известную драму Софьи Левитиной "Приговор". Муж - предревком глубоко любит свою жену и в то же время отдает ее под расстрел за шпионскую работу. Но росчерком пера под приговором не зачеркнуто чувство. Предревком по-прежнему любит жену. Он видит, как в бездушной предсмертной тоске мечется любимая женщина… В его власти спасти ее жизнь… Но он, для того, чтобы облегчить мучения жены, обещает ей жизнь и… неожиданно приводит приговор в исполнение. Это первая и последняя уступка революционера своему чувству!..

Сумели ли сделать что-нибудь подобное активисты тов. К. или тов. С.? - Нет! Они погрязли в своих высоких чувствах, им дороже всего свое личное "хорошее будущее". Они типичные мещане, для которых "я" на первом месте, а все остальное - потом.

Мы не будем назвать имена наших героев. Товарищи-комсомольцы и без того найдут каждого из них и торкнут пальцем:

- Вот он - мещанин в комсомольской шкуре!..

Но не это важно и нужно. Нам нужно, чтобы каждый комсомолец оглянулся вокруг себя. Чтобы он умел видеть истинное мещанство во всем его безобразном многообразии, чтобы он в себя заглянул, о себе подумал и еще раз четко сказал:

- Я - революционер. Я живу и чувствую прежде всего для партии, для страны, для комсомола, а потом уже - для самого себя и для своей любви. Это простая истина. Мы не раз слышали ее. Но в своих делах, мыслях и чувствах мы частенько забываем о ней".

И подпись: "А. Рут".

А теперь самое страшное. Товарищ Соловьев пишет записку секретарю Смоленского горкома ВЛКСМ": "Считаю нужным дать объяснения по существу заметки, помещенной в № 90 газеты "ЮТ" под заголовком "Все для тебя, дорогая", нижеследующее:

1. Записку, но не письмо, как пишет Рутман, я действительно к Воеводской писал зимою 1928 года, в момент самообложения, но был в то время не секретарем укома, а лишь инструктором укома ВЛКСМ.

2. Воеводскую М. я не знал и не знаю до сих пор, видел ее всего лишь один раз в Песочинской школе, когда проводил самообложение в Новобариновском сельсовете, на вечере, посвященном десятилетию Красной Армии, где по приезде из деревни в школу для ночлега делал по просьбе сельсовета доклад. В беседе с Воеводской я узнал, что она - дочь бывшего земского начальника, дворянка.

3. Когда я закончил проведение самообложения в Новобариновском сельсовете и перешел в Алексеевский сельсовет, узнал, что вокруг Воеводской группируется некоторая часть лиц, способствующих срыву самообложения, в том числе и секретарь Алексеевской ячейки Овсянников (зажиточный, находился под судом, так как был объездчиком в лесничестве, снят за пьянство и др. дела). Желая узнать дополнительно, я решил познакомиться с Воеводской ближе и написал данную записку с целью выявления вышесказанного, но не преследуя цели любви и связи, так как тогда я любил девушку, члена ВЛКСМ, дочь рабочего (отец 35 лет работает на заводе слесарем), которая уже четыре месяца моя жена".

Вот, что называется, и вся любовь. Пылкие чувства быстро перешли в классический любовный треугольник, который вдруг закончился двойным предательством. Оба ухажера, спасая свою комсомольскую карьеру, отказались от своих "высоких чувств" и оговорили друг друга, а также предмет своих пылких страстей.

А ведь девушка, наверное, была хорошая. Умница, красавица, учительница.


* * *

До революции же этот особняк принадлежал семейству Энгельгардтов. Один из представителей этого рода, Александр Николаевич дружил со знаменитым ученым Вернадским. Александр Николаевич, вследствие ряда обстоятельств, по большей части жил в своем имении Батищеве, где ставил опыты сельскохозяйственного плана. Вернадский писал: "Летом 1887 года я отправился прямо в Батищево к А. Н. Энгельгардту. Почвы и продукты его опытных полей уже исследовались профессором Костычевым, и я только бегло осмотрел участки, удобренные и неудобренные фосфоритной мукой; действие удобрений ясно было для каждого и для неспециалиста; участки, удобренные фосфоритной мукой, резко выделялись густотой и высотой хлебов. Еще дорогой от крестьян слышал я удивительные отзывы об удобрении камушком и о тех результатах, какие от такого удобрения получаются".

А в другой раз Вернадский писал о своем смоленском приятеле: "Меня всегда поражало то, что человек, удалившийся так глубоко в глухую провинцию, сумел и смог влиять на жизнь и склад интеллигенции, на брожение умов, писавши очень, крайне мало. И мне казалось, что такой человек не пропал для родной страны, сделал свое дело для развития русского народа, а следовательно, и всего человечества. Мне казалось, что насильственная ссылка его в глухой провинции представляла здесь редкий случай отсутствия вреда. Вред, нанесенный ссылкой и заточением ученых людей, очевиден, вред такой вырванности из среды русского общества Радищева, Чаадаева, Арсеньева, Щапова, Чернышевского и т. п. более или менее ясен, здесь же вред, нанесенный ссылкой на целые 11 лет… Энгельгардта сделался мне ясен только теперь. Я увидел перед собой редкий тип мощного ученого, профессора, способного завлекать толпы слушателей, направлять их на все доброе, хорошее, честное; человека, преисполненного редкой энергией, одаренного редкой привлекательностью, живостью ума, отзывчивостью".

Сослан же Александр Николаевич был всего-навсего за связь с народниками.


* * *

А впрочем, Энгельгардтов репрессировали и после революции. Один из них, Сергей писал, сидя в ЧК в 1920 году: "Служу на 401 версте в качестве слесаря. С Владимиром Павловым мы ранее на станке перепечатывали разные стихотворения из сборников, газет и журналов. Между этими стихами были и революционные. Потом я сам сочинил прокламацию "Долой Советы" и мы сообща стали печатать ее на станке. Нам очень нравилось заниматься таким делом. Было интересно то, что нас посчитают в заговоре против Советской власти. А мы очень любили приключения в книгах и в жизни. Читал я много о декабристах, и мне их роль очень нравилась. Читал я так же много Нат. Пинкертона, Майн Рида и других писателей. Уверяю, что до самого последнего времени тетя моя ничего не знала, а когда узнала, что я печатаю прокламации, то перепугалась, пригрозила мне и разбила станок вдребезги. Тогда же мы с Владимиром… прокламации сожгли в самоваре".

Было ему всего-навсего четырнадцать лет.

 
Подробнее об истории Смоленска  - в историческом путеводителе "Смоленск. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.