Базар для двоих

Здание ресторана "Славянский базар" (Никольская улица, 17) построено в 1873 году архитектором А. Вебером.

Все началось в 1872 году, когда предприниматель А. А. Пороховщиков открыл на улице Никольской новую гостиницу. И назвал ее просто - "Славянский базар". Здесь останавливалось множество известнейших "гостей Москвы" - В. В. Стасов, Н. А. Римский-Корсаков, П. И. Чайковский, Г. И. Успенский, Ф. Нансен, и прочая, и прочая, и прочая. Можно сказать, что по числу почетных посетителей эта гостиница до революции лидировала.

А вот в историю литературы она, увы, вошла весьма печальным образом - крутым, бесповоротным переломом в жизни Антона Павловича Чехова. Сам он так писал об этом в записке к своей знакомой, писательнице Лидии Алексеевне Авиловой: "Вот вам мое преступное curriculum vitae: в ночь под субботу я стал плевать кровью. Утром поехал в Москву. В 6 часов поехал с Сувориным в "Эрмитаж" обедать и едва сел за стол, как у меня кровь пошла горлом форменным образом. Затем Суворин повез меня в Славянский базар; доктора; пролежал я более суток - и теперь дома, т. е. в Больш. моск. гостинице. Ваш А. Чехов".

После того, как Чехов написал свое curriculum vitae, его перевезли в больницу, и с этого момента неизлечимая болезнь стала очевидной и для окружающих и, естественно, для самого доктора Чехова.

Но большинство постояльцев были довольны и счастливы. Еще бы - новая гостиница к тому располагала. Владимир Гиляровский вспоминал: "Фешенебельный "Славянский базар" с дорогими номерами, где останавливались петербургские министры, и сибирские золотопромышленники, и степные помещики, владельцы сотен тысяч десятин земли, и... аферисты, и петербургские шулера, устраивавшие картежные игры в двадцатирублевых номерах.

Ход из номеров был прямо в ресторан, через коридор отдельных кабинетов.

Сватайся и женись".

Многие, вероятно, так и поступали.

Со временем гостиница, конечно же, поизносилась, но не растеряла лоска. Петр Боборыкин так писал о ней: "Большими деньгами дышал весь отель, отстроенный на славу, немного уже затоптанный и не так старательно содержимый, но хлесткий, бросающийся в нос своим московским комфортом и убранством".

Словом, гостиница была отнюдь не из последних.


* * *

Но все таки гостинца прославилась не столько номерами, коридорными, и постояльцами, сколько одноименным рестораном, открытом при отеле спустя год.

Ресторан создавался с размахом. Гиляровский восхищался: "Здание "Славянского базара" было выстроено в семидесятых годах А. А. Пороховщиковым, и его круглый двухсветный зал со стеклянной крышей очень красив".

Илья Репин даже написал для него специальную картину под названием "Славянские композиторы" (полное название - "Собрание русских, польских и чешских музыкантов). Полотно было настолько хорошо исполнено, что после революции его не погнушались увезти в Консерваторию, где разместили над парадной лестницей - как раз туда, где живописец создавал это полотно. Так что картина как будто вернулась на родину.

Бывший главный архитектор города Москвы М. В. Посохин умилялся этой акции: "Можно привести много примеров удачного размещения станковых картин в прошлом. Приведу первый пришедший в голову, может быть не самый яркий. В Московской государственной консерватории, на большой площадке лестницы, переходящей в фойе, размещена картина И. Е. Репина "Славянские композиторы". Она всегда привлекает внимание, так как отвечает своим содержанием назначению здания и удачно экспонирована. Хотя и не для этого места написана. Ничего другого здесь не хочется видеть. Картина замыкает фойе, как мы говорим, "держит" его пространство, ведущее в главный зал".

Впрочем друзья Репина не слишком-то одобрили эту работу. Иван Сергеевич Тургенев, например, писал: "Я с истинным соболезнованием признал в этом холодном винегрете живых и мертвых - натянутую чушь, которая могла родиться только в голове какого-нибудь Хлестакова-Пороховщикова с его "Славянским базаром".

По словам все того же Ивана Тургенева, сам Репин тоже не был рад своей картине. Он писал, дескать, "художник просидел у меня часа два и с сердечным сокрушением говорил о навязанной ему теме и даже сожалел, что я ходил смотреть его произведение, в котором все таки виден замечательный талант, но который в эту минуту претерпевает заслуженное фиаско".

Знали бы Тургенев с Репиным, что всего-навсего спустя полвека это полотно будет с почетом перенесено в саму Консерваторию!

Однако большая часть современников все же все же восприняла "Славянских композиторов" с симпатией. А Пороховщиков даже устроил пафосную церемонию открытия этой работы. Илья Репин вспоминал: "Разодетые дамы и панство, панство без конца... мундиры, мундиры! А вот и само его преосвященство. Сколько дам, девиц света в бальных туалетах! Ароматы духов, перчатки до локтей, - свет, свет! Французский, даже английский языки, фраки с ослепительной грудью... Пороховщиков торжествует. Как ужаленный он мечется от одного высокопоставленного лица к другому, еще более высокопоставленному".

Впрочем, со временем и сам художник полюбил свою работу. Он даже пытался вызволить ее из заточения в ресторане, пусть даже не на долго. Писал Павлу Михайловичу Третьякову: "Нельзя ли попросить городского голову Алексеева, может быть, он повлияет на директоров?.. Ведь это было бы ужасным варварством, еси и мой залог и ручательство известных в Москве лиц ничего не помогли бы. Я думаю, что они вам поверят и примут во внимание вред картины висеть так долго без лаку в месте, где так много всякой копоти".

Третьяков, конечно, поддержал художника, однако их мольбам никто не внял.


* * *

Кстати, это был первый русский ресторан в Москве. Ранее рестораны открывали исключительно французы. Русский же общепит представлен был трактирами - с большими деревянными столами, закопченным потолком, "машиной", исполняющей попсу тех лет и полвыми-ярославцами - жуликоватыми, но расторопными парнями, стриженными в кружок. Здесь же кухня была русская, однако же обслуживание - на европейский лад.

А писатель Петр Боборыкин так расхваливал это, по сути, культовое общепитовское заведение: "Ресторан "Славянского базара" доедал свои завтраки. Оставалось четверть до двух часов. Зала, переделанная из трехэтажного базара, в этот ясный день поражала приезжих из провинции, да и москвичей, кто в ней редко бывал, своим простором, светом сверху, движеньем, архитектурными подробностями. Чугунные выкрашенные столбы и помост, выступающий посредине, с купидонами и завитушками, наполняли пустоту огромной махины, останавливали на себе глаз, щекотали по-своему смутное художественное чувство даже у заскорузлых обывателей откуда-нибудь из Чухломы или Варнавина".

А подобных посетителей здесь было море разливанное. Ведь в Китай-город по купеческим делам съезжались представители практически от всех российских фирм, из самых отдаленных и глухих уездных городков. И, разумеется, купец шел ни куда-нибудь, а в "Славянский базар". Во-первых, потому, что это статусно (даже в Варнавине ходили живописные легенды о московских ресторанах, среди которых этот занимал одно из первых мест), а во-вторых, так как московские коллеги часто приглашали коммерсанта из провинции "откушать" - в надежде, что упившийся провинциал сделается более сговорчивым. Однако же подобные надежды не всегда оправдывались - житель спокойного, экологически чистого города "держал градус" лучше, чем обитатель суетливой и загаженной заводами первопрестольной.

На провинциала больше действовали не напитки, а невиданные интерьеры: "Идущий овалом ряд широких окон второго этажа с бюстами русских писателей в простенках, показывал извнутри драпировки, обои под изразцы, фигурные двери, просветы площадок, окон, лестниц. Бассейн с фонтанчиком прибавлял к смягченному топоту ног по асфальту тонкое журчание струек воды. Он них шла свежесть, которая говорила как будто о присутствии зелени или грота из мшистых камней. По стенам пологие диваны темно-малинового трипа успокаивали зрение и манили к себе за столы, покрытые свежим, глянцевито-выглаженным бельем. Столики поменьше, расставленные по обеим сторонам помоста и столбов, сгущали трактирную жизнь. Черный с украшениями буфет под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками, смотрел столом богатой лаборатории, где расставлены разноцветные препараты. Справа и слева в передних стояли сумерки. Служители в голубых рубашках и казакинах с сборками на талье, молодцеватые и степенные, молча вешали верхнее платье. Из стеклянных дверей виднелись обширные сени с лестницей наверх, завешенной триповой веревкой с кистями, а в глубине мелькала езда Никольской, блестели вывески и подъезды".

Кстати, буфет был истинным спасением для тех, кто жаждал жить красиво, но не имел на это средств. Дело в том, что рюмка водки стоила здесь очень дорого - 30 копеек (в большинстве московских ресторанов - не больше десяти). Но выпив ее, можно было закусить, почти что без ограничений. И некоторые экономы, выпив всего навсего три рюмки, и оставив гривенник на чай, за этот рубль наедались до отвалу, на весь день.

Антон Павлович Чехов посвятил этому ресторану рассказ под названием "У телефона". То есть, формально, рассказ посвящается, конечно же, московской телефонной станции, но главный герой - наш "Славянский базар":

"- Что вам угодно? - спрашивает женский голос.

- Соединить с "Славянским Базаром".

- Готово!

Через три минуты слышу звонок... Прикладываю трубку к уху и слышу звуки неопределённого характера: не то ветер дует, не то горох сыплется... Кто-то что-то лепечет...

- Есть свободные кабинеты? - спрашиваю я.

- Никого нет дома...- отвечает прерывистый детский голосок.- Папа и мама к Серафиме Петровне поехали, а у Луизы Францовны грипп.

- Вы кто? Из "Славянского Базара"?

- Я - Серёжа... Мой папа доктор... Он принимает по утрам...

- Душечка, мне не доктор нужен, а "Славянский Базар"...

Я отхожу от телефона и минут через десять опять звоню...

- Соединить со "Славянским Базаром"! - прошу я.

- Наконец-то! - отвечает хриплый бас.- И Фукс с вами?

- Какой Фукс? Я прошу соединить со «Славянским Базаром»!!

- Вы в "Славянском Базаре"! Хорошо, приеду... Сегодня же и кончим наше дело... Я сейчас... Закажите мне, голубчик, порцию селянки из осетрины... Я ещё не обедал...

Я опять звоню. Ответа нет. Звоню с остервенением, рискуя отломать штучку. В трубке шум, похожий на беготню мышей по бумаге...

- С кем говорю? - кричу я.- Отвечайте же! Громче!

- Мануфактура Тимофея Ваксина сыновья...

- Покорнейше благодарю... Не нужно мне вашей мануфактуры...

- Вы Сычов? Миткаль вам уж послан...

Я вешаю трубку и опять начинаю экзаменовать себя: не путаю ли я? Прочитываю "правила", выкуриваю папиросу и опять звоню. Ответа нет...

"Должно быть, в "Славянском Базаре" телефон испортился,- думаю я"".

Вряд ли какой другой московский ресторан способен был бы стать причиной этакой настойчивости.

Публика же здесь была довольно специфическая. Гиляровский вспоминал: "Обеды в ресторане были непопулярными, ужины - тоже. Зато завтраки, от двенадцати до трех часов, были модными, как и в "Эрмитаже". Купеческие компании после "трудов праведных" на бирже являлись сюда во втором часу и, завершив за столом миллионные сделки, к трем часам уходили".

И возникали драматические диалоги.

- У меня в тарелке решетки какие-то. К чему бы? - спрашивал один купец другого.

- Видимо, не избежать тебе тюрьмы? - таков, как правило, бывал ответ.

А дело в том, что потолок "Славянского базара" сделали стеклянным, и в посуде отражались переплеты потолка.


* * *

Здесь подчас обделывались миллионные дела. По сути, этот ресторан был одним из важнейших центров деловой жизни России. Не удивительно, ведь он располагался в Китай-городе, прозванном острословами "московским сити". Некоторые предприниматели здесь проводили большую часть времени - совершать сделки в неформальной обстановке было гораздо эффективнее, нежели в собственных конторах.

Разве что служители не понимали всей серьезности происходящего. Один швейцар из ресторана жаловался знакомцам-парикмахерам: "Ты работай целый день, заработаешь какие-то гроши, а я вот швейцаром в "Славянском базаре" уже много лет, вижу много купечества; сюда ходят, придут, засядут за стол, пьют, едят до отвалу, а в это время их приказчики торгуют, собирают денежки и, вернувшимся сытым хозяевам вручают в руки: пожалуйте, наторговали мы вам; хозяева положат в карманы да на лошадку к дому, где пообедают, а вечером либо на бал, либо ужинать. Это и мы можем так работать"

Парикмахеры кивали. Им действительно казалось, что они с легкостью справятся с торговым бизнесом.

Привлекательным было не только качество спиртного, но и форма "тары". К примеру, самый дорогой коньяк (он стоил 50 рублей) был помещен в оригинальные бутылки, расписанные золотыми журавлями. Но тот коньяк и вправду был хорош, а емкость от него была вещью престижной. Как правило, такой роскошный посетитель уносил домой бутылку с журавлями и помещал ее на полку в общество других точно таких же емкостей. Богатые купцы друг перед другом хвастались числом таких бутылок.

Кстати, с началом Первой мировой войны, тот ресторан стал "штаб-квартирой" московской купеческой оппозиции - существовало в нашем городе даже такое социальное явление. Павел Бурышкин о том вспоминал: "Положение несколько изменилось в начале войны 1914 года. Хотя никто не думал, что война будет продолжаться более четырех лет (ждали, что она окончится к Рождеству), но ряд принятых сразу мероприятий по стеснению торгового оборота произвел сильное впечатление, и появилась мысль, что прежняя разобщенность не соответствует моменту, и нужно периодически собираться, дабы обмениваться мнениями и сведениями о текущем положении. Это начинание встретило живой отклик среди заинтересованных лиц, и в "Славянском базаре", в отдельном помещении стали устраивать регулярно, раз в неделю, завтраки. С. И. Щукин отнесся к этим завтракам с большим сочувствием и стал сам бывать на них, что предрешало их успех, настолько авторитет был его велик. Собиралась почти вся московская группа: Щукин, Решетниковы, Оконниковы, Болдырев, Дунаев, Пермяков, Талановы, Серебрянников, Ижболдин, Удалов- Вавилов и др".

То были встречи серьезные. Их участники "до журавлей" не допивались.

Увы, в 1993 году здесь разразилось бедствие - большой пожар, после которого старейший ресторан Москвы так и не смог оправиться. Теперь, пожалуй, и не сможет.


* * *

Самыми же знаменитыми здешними посетителями были два самых известных русских режиссера. В 1897 году сотрудник газеты "Новости дня" и член Московского отделения театрально-литературного комитета Владимир Иванович Немирович-Данченко послал письмо директору промышленного торгового товарищества и потомственному почетному гражданину Константин Сергеевич Алексеев (в артистических кругах известному под псевдонимом Станиславский). В письме он предлагал маэстро Станиславскому встретиться и переговорить на "тему, которая, может быть, его заинтересует". И сказал, что будет в Москве 21 июня. Тот ответил телеграммой: "Очень рад, буду ждать вас 21 июня в 2 часа в "Славянском базаре"".

Возможно, в этом проявилась барственность члена купеческой династии: он даже не поинтересовался, удобно ли для Немировича такое время и вообще, успеет ли его корреспондент прибыть в Москву к этому часу. Так или иначе, Данченко успел, и в два часа они прошли в отдельный кабинет лучшего ресторана города.

По слухам, счет, выставленный собеседникам, составил примерно годовой бюджет будущего театра. Вероятно, это только слухи. Судя по протоколу, который там вели сотрапезники, их в первую очередь интересовали идеалы новой сцены. Вот, к примеру, выдержки из протоколов:

"Нет маленьких ролей, есть маленькие артисты".

"Сегодня - Гамлет, завтра - статист, но и в качестве статиста он должен быть артистом".

"Всякое нарушение творческой жизни театра - преступление".

Ближе к вечеру будущие основатели Художественного театра переместились на дачу Станиславского, в Любимовку, где и продолжили беседу. Она в общей сложности составила восемнадцать часов. Но богемным собеседникам это, пожалуй, было не впервой.

Решение о создании театра было принято, но оставалась главная проблема - деньги. К сожалению, их не было. Решили создавать театр на паях, и принялись обходить московских богатеев-меценатов. Можно себе представить, как себя при этом чувствовал потомственный купец и член совета директоров Рогожской золототканой фабрики Константин Алексеев-Станиславский. Нонсенс! Купец с протянутой рукой! Тем более, что первый же потенциальный член товарищества - Варвара Алексеевна Морозова - отказал".

Но судьба все таки проявилась благосклонность к "отцам-основателям". Нашелся меценат, который взял на себя главные расходы по театру. Да что там говорить - почти что все. Это был купец Савва Морозов. Он сам настолько увлекся идеей, что начал проводить большую часть времени не на фабриках, а на театральной площадке. Был и костюмером, и бутафором, и даже плотником - по ночам нередко сам монтировал новые декорации. В своем загородном имении оборудовал экспериментальную мастерскую, где лично разрабатывал пиротехнику и световые эффекты для театра. И настолько у него все это справно выходило, что Станиславский с Немировичем даже не думали "приревновать" его к проекту своей жизни.

Станиславский писал: "Савва Тимофеевич Морозов не только поддержал нас материально, но и согрел нас теплотой своего отзывчивого сердца и ободрил энергией своей жизнерадостной натуры ".

А спустя немногим больше года состоялся дебют новой труппы. Она дебютировала в саду «Эрмитаж» трагедией «Царь Федор Иоаннович» (сочинение графа А. К. Толстого). Вскоре после этого возникло новое здание театра в Камергерском переулке. Театр стал самым знаменитым драматическим театром государства.


* * *

При советской власти ресторан старался держать марку. Во всяком случае, придерживался старого направления - русской кухни. Здесь подавали похлебку по-суворовски из осетрины, солянку сборную старомосковскую, фруктовый суп с бисквитами и прочие, не уступающие этим, блюда. Поначалу же “Славянский базар” славился “стерлядкой колокольчиком”, солеными хрящами, ботвиньей (то есть похлебкой на квасной основе из ботвы и рыбы), ухой и поросенком с хреном.

А ближе к концу прошлого столетия тот ресторан сгорел. И так и не был восстановлен.

Это, конечно, удивительно - ведь не библиотека пострадала, не музей, а легендарный ресторан, способный приносить весьма приличные доходы. Его, казалось бы, отреставрировать, и броситься эти доходы извлекать.

Однако же, не все подвластно простеньким логическим законам.