Сходня и Солнцедар 

Сходня отделена от Химок тремя станциями – Планерной, Новоподрезково и Подрезково. Тем не менее, официально Сходня считается одним из микрорайонов Химок. Впрочем, это присоединение произошло совсем недавно – в 2004 году. Ранее Сходня была самостоятельным городом.
В случае с Химками и Ховрино сначала появилось поселение, а затем – станция. Со Сходней все наоборот. Станцию открыли в 1874 году фактически посреди леса - вероятно, для любителей прогулок на природе. И уже после этого возник поселок Сходня, переименованный в 1961 году в город и уже в двадцать первом веке поглощенный Химками.
Не удивительно, что первое время Сходня была заселена по большей части железнодорожными работниками и их семьями – станция была, по сути, градообразующим предприятием. В прессе то и дело попадались сообщения такого рода: "20 октября на станции "Сходня" Николаевской железной дороги начальник поста 37-й версты С.С. Степанов праздновал 50-летие своего служения. Юбиляром было получено много приветствий от начальствующих лиц дороги и сослуживцев, причем от последних ему были поднесены икона в серебряной ризе, хлеб-соль и серебряный чайный сервиз".
Но постепенно здесь начали строить дачи (одним из первых крупных дачников стал знаменитый Александр Иванович Гучков, предводитель партии "Союз 17 октября" и председатель Третьей Государственной думы. И уже в начале прошлого столетия Сходня сделалась организованным дачным поселком с аккуратными прямоугольными квартальчиками. Домики были респектабельные: "Удобные дачи на 4 – 8 комнат. С печами и всеми хозяйственными пристройками, конюшнями, сараями, погребами и пр., ценою от 200 до 600 рублей за лето". К тем же, кто хотел дешевле, обращались вот такие строки старого путеводителя: "В 2 верстах от ст. Сходня есть деревня Подолино, где людям небогатым и неприхотливым можно снять любую крестьянскую избу за очень дешевую цену".
А в саду Общества Благоустройства поселка Сходня устраивались музыкально-литературные вечера, на которых среди прочих выступал Федор Шаляпин. Он частенько гостил здесь, на дачах приятелей. В наши дни одну из них – ясное дело, самую красивую – ошибочно считают дачей самого Шаляпина, хотя в действительности никакой недвижимостью в Сходне Шаляпин не владел.
А в 1913 году здесь освятили Троицкую церковь – построенную полностью на средства дачников.
Иной раз невинные, казалось, развлечения оборачивались трагедией. Вот, например, что писала газета "Русский голос" в 1907 году: "Рабочие фабрики Суворова кр. Г. Титов и И. Реплинский, близкие приятели, пошли вместе купаться на реку Сходня, близ станции того же названия, по линии Николаевской жел. дор. Рабочие, не умея плавать, попали в глубокое место и стали тонуть. При этом, желая спасти друг-друга, они стали цепляться один за другого, и в результате оба утонули. Всю ужасную картину борьбы между жизнью и смертью несчастных наблюдали с берега другие рабочие, но помочь никто не мог, не умея плавать. Трупы несчастных извлекли из воды через час".
Заметка называлась страшно: "Утопившие друг-друга товарищи".
С приходом новой власти дачный характер поселка в Сходне лишь усилился. Один из тамошних жителей, Н. Моисеев писал в мемуарах: "Наш поселок был примечателен во многих отношениях. Прежде всего большинство его улиц было мощеными, что тогда было отнюдь не часто в подмосковных поселках. Его пересекали прямые улицы, которые тогда именовались проспектами – они и были проспекты. Многие из них выходили к чистой, пречистой и холодной речке Сходня – одном из источников радости сходненской ребятни. Кроме того, поселок был непьющий. В отличие от большой и грозной деревни – вечно пьяной Джунковки, которая начиналась прямо за Сходней, через овраг. Но самой главной особенностью нашего поселка был кооператив железнодорожников. Его организовали еще в 80-е годы прошлого столетия.
Многие из железнодорожников, жителей поселка, имели коров и другую скотину. Это и была основа кооператива. Кооператив арендовал у волости покосы и имел магазин. Так он и назывался – железнодорожная лавка. Кооператив торговал не только молоком, но и свежайшей сметаной и творогом, которые производились женами рабочих и служащих. Продавал он и мясо и овощи, выращиваемые членами кооператива. Вся эта деятельность процветала и вносила важный вклад в благосостояние поселка. Кооператив успешно пережил и мировую войну и гражданскую. Пережил он и коллективизацию. Выстоял он и трудные годы Отечественной войны, хотя фронт был от него всего в трех километрах. В 50-е годы я еще сам ходил в кооперативную лавку за молочными продуктами для своих детей. Но кооператив не смог пережить реформы Хрущева. Коров уничтожили и весь поселок, тогда уже несколько тысяч жителей, сел государству на шею: ему самостоятельно пришлось снабжать поселок молочными продуктами. Снабжение населения резко ухудшилось. Все подорожало".
Именно в Сходне, на Курганной улице, проживала одна из самых известных святых двадцатого века – Матрона Московская, в миру Матрена Дмитриевна Никонова. От рождения слепая, а с семнадцати лет и обезноженная предсказательница и целительница славилась на всю советскую Россию. По легенде даже Сталин, когда немцы подошли практически вплотную к городу Москве, явился к ней за предсказанием и услышал: "Русский народ победит, победа будет за тобой. Из начальства один ты не выедешь из Москвы". Несмотря на то, что вся эта история весьма сомнительна, в 2008 году была написана икона, известная под названием "Матрона и Сталин".
Впрочем, тогда Матрона еще жила в Москве. В Сходню она переехала незадолго до смерти. Скончалась же Матрона в 1952 году. Канонизирована в 1999.
В середине же двадцатого столетия одной из главных достопримечательностей Сходни была баня – своего рода культурно-социальный центр. Один из современников писал об этом замечательном учреждении, в частности о его genius loci, торговавшем пивом в розлив: "Иван Сергеевич в буфете пивом торговал. По банным дням... Пиво в него в бочках завозили. Деревянных, с деревянной же пробкой. Литров так на 120. Пиво, конечно, без всякого консерванта. Срок хранения – три, ну максимум, четыре дня. Прокиснуть не успевало – выпивали.
За открытием новой бочки народ внимательно наблюдал. Потому как Сергеичу массами было строго указано – лучше уж в кружку не доливай, но не вздумай водой разводить…
И вот пробка извлекалась, а на ее место в бочку вколачивалась (а может и ввинчивалась, подзабыл уже) другая. Спецпробка с двумя штуцерами. На одном сидел кран для разлива в кружки, к другому можно было присоединить обычный автомобильный насос и дать в бочку давление. По мере ее опорожнения. Но новая, только что вскрытая бочка в подкачке не нуждалась. Она уже была под собственным давлением пивного углекислого газа. И первое пиво было самое вкусное. Да если еще и после бани... Ну, балдеж!
И запросто так в буфет поначалу не пускали с улицы. Только банных. Потом с улицы через окно буфетное стали отоваривать. А потом и внутрь безбанных стали пускать. Но банные люди отоваривались вне очереди. У человека после бани морда вместо любого билета-документа срабатывает. Сразу видно – должен получить пиво не медля. И получал. А вот в предбанник кружки уносить не давали. Не хватало их, кружек-то.
В 70-м году появился чудо-напиток "Солнцедар". Так вот. "Солнцедар" этот продавался у Сергеича в банках. Трехлитровых. Хочешь – стакан бери, хочешь – целую банку. Вот сей продукт Сергеича и доконал. На рабочем-то месте он как-то еще держался. Наливал, отсчитывал... Но с рабочего места сойдя... Любо дорого было смотреть как он идет по Банному, а затем и по Первомайской со своим чемоданчиком! Улица ему была тесна. Автомобили увертывались. Наверное, в направлении, поперечном своему движению он проходил путь втрое больше, чем в продольном". И как-то быстро от всего этого Сергеич с буфетного дела сошел".
Что ж, по тому времени – не то, чтобы типичная, но вполне понятная судьба.

* * *
От станции Сходня отходит дорога к деревню с названием Черная Грязь. Эта деревня стоит на бывшем Петербургском тракте, поэтому Радищев проезжал той Черной Грязью, а мы не проезжаем. Хотя расстояние от станции (нынешней, железнодорожной) до станции (бывшей, почтовой, на тракте) – менее трех километров, всего лишь одна улица с безликим советским названием Первомайская.
Тут Радищев наблюдал русскую свадьбу. Увиденным остался недоволен. Записал: "Здесь я видел также изрядный опыт самовластия дворянского над крестьянами. Проезжала тут свадьба. Но вместо радостного поезда и слез боязливой невесты, скоро в радость претвориться определенных, зрелись на челе определенных вступать в супружество печаль и уныние. Они друг друга ненавидят и властию господина своего влекутся на казнь, к алтарю отца всех благ, подателя нежных чувствований и веселий, зиждителя истинного блаженства, творца вселенный. И служитель его приимет исторгнутую властию клятву и утвердит брак! И сие назовется союзом божественным! И богохуление сие останется на пример другим! И неустройство сие в законе останется ненаказанным!.. Почто удивляться сему? Благословляет брак наемник; градодержатель, для охранения закона определенный, – дворянин. Тот и другой имеют в сем свою пользу. Первый ради получения мзды; другой, дабы, истребляя поносительное человечеству насилие, не лишиться самому лестного преимущества управлять себе подобным самовластно. – О! горестная участь многих миллионов! Конец твой сокрыт еще от взора и внучат моих..."
Это название – Черная Грязь – очень нравилось Пушкину. Когда кто-нибудь из оптимистов-современников уверял, что Россия находится "на первой станции к свободе", он отвечал не без скепсиса: "Да-да, в Черной Грязи".
Действительно, эта почтовая станция была первой, если ехать из Москвы в Санкт-Петербург. "Географический словарь Российского государства" 1805 года сообщал: "Черная грязь, первый ям или перемена лошадей по дороге из Москвы в С.-Петербург в 28 верстах от Москвы". Располагалась эта станция в большом, хотя и двухэтажном каменном доме постройки восемнадцатого века.
А. Я. Булгаков, будущий почтмейстер города Москвы, отчитывался перед братом: "Черная Грязь. 12 часов… Еду изрядно, но грязно; но не была бы и станция так названа… Дом здесь игрушка, хоть куда!.. Обе станции славно устроены. Я входил даже на кухню. Везде чисто, а в Черной Грязи даже картины, бронзовые часы".
Словно и не станция – дворец какой-то.
Здесь, кстати, состоялись проводы Герцена за границу. Одна из участников этого, в общем-то, печального для москвичей события, Мария Каспаровна Рейхель писала: "Последний обед и последнее свидание с дорогими сердцу, но никто тогда не ожидал, что оно будет последним".
А Иван Панаев в подробностях описывал прощание с Белинским, которое происходило здесь же. Белинский и мемуарист ехали всего-навсего в Санкт-Петербург, однако проводы были организованы солидно: "Нас провожали до Черной грязи Боткин, Кетчер и Катков.
Кетчер явился на наши проводы в своем красном плаще, с неизбежным хохотом и еще более неизбежной корзинкой, из которой торчала солома...
Мы, вероятно, долго пробыли бы на станции, потому что Кетчер, по своему обыкновению, расходился, кричал, потрясая бутылкой, подшучивал над Белинским, подавал ему советы, как забрать в руки Краевского – и все это сопровождал хохотом. Белинский, не терпевший шумных и длинных проводов, торопился ехать. Он был молчалив и грустен. Видно, что отрываться от своего кружка ему было нелегко... Боткин обнаруживал сильное нетерпение...
– Уж поезжайте лучше скорей, друзья, – повторял он, качая головою. – Проводы эти всегда ужасно тяжелы.
– К чему торопиться? вздор! – кричал Кетчер: – да вы не допили еще своих стаканов. – Но Белинский решительно встал. Наша дорожная карета давно уже ожидала нас у подъезда.
– Ну, прощайте, господа, – сказал он, – не забывайте меня...
Все бросились обнимать Белинского. Боткин гладил его по затылку и по голове и, смотря на него с нежностию, говорил: – ну, я рад за тебя, Виссарион... Нам с тобой тяжело расставаться, голубчик, очень тяжело, ты это знаешь, но ведь тебе в Москве оставаться не для чего...
Катков энергически сжимал Белинского в своих объятиях и крепко, несколько раз поцеловал его.
Кетчер поднес ему стакан с шампанским.
– Ну, Виссарион, чокнемся, – сказал он. – Теперь ты должен выпить.
Белинский выпил стакан без противоречия.
– Молодец! – закричал Кетчер, целуя его: -– ну, теперь прощай, да смотри же, не поддавайся Краевскому...
Когда карета двинулась и мы высунулись в окно, – Боткин с нежною грустью смотрел на нас, махая своим платком, Кетчер кричал что-то и размахивал фуражкой, Катков стоял неподвижно со сложенными накрест руками, с надвинутыми на глаза бровями, провожая нас глубоким и задумчивым взглядом".
В Великую Отечественную этот архитектурный памятник был разбомблен. Впоследствии, однако, восстановлен.
Помимо станции тут находился один из нескольких так называемых Путевых дворцов. Они были расставлены вдоль всего тракта специально для отдыха членов царской семьи, перемещавшихся из одной столицы в другую. И правда, не может же сам государь император ночевать вместе с народом на почтовой станции. С появлением железной дороги все эти дворцы утратили актуальность – цари и их родственники прекрасно себя ощущали в персональных вагонах, устроенных с привычной роскошью. Дворцам подыскивали иные функции. В частности, в черногрязском дворце оборудовали – на радость страждущим – земскую больницу на десяток коек. Персонал той больницы насчитывал три человека – врача, фельдшера и акушерки. Ничего, как-то справлялись. А когда в 1911 году штат укрепили еще одним врачом и двумя акушерками, стало и вовсе роскошно.
Увы, в Великую Отечественную войну досталось и больнице, но она, как и почтовая станция, была восстановлена.