Своенравный собиратель

Дворец Хованских (Большой Знаменский переулок, 8/12) построен в XVIII веке.

В Москве, в Большим Знаменским переулке стоит симпатичный двухэтажный желтый дом-дворец. Он был выстроен еще во времена Екатерины для московского обер-прокурора Василия Хованского. Далее он переходил из рук в руки, до тех пор, пока в 1882 году не был приобретен у вдовы предводителя московского дворянства князя Николая Трубецкого купцом Иваном Щукиным. Ситуация была особенно пикантна тем, что Трубецкой при жизни ратовал за сохранение сословий и никак не допустил бы такой сделки. Но, к сожалению, вдовушка довольно быстро промотала весь фамильный капитал, и изящный дворянский дворец перешел к "бороде". И в скором времени к дворцу были пристроены складские помещения - для хранения мануфактурных товаров.

А в 1889 году здесь поселился сын Ивана Васильевича коллекционер Сергей Щукин. Андрей Белый называл его Мавром и вспоминал о нем в таких словах: ""Мавр" - твердеющий, чернобородый, но седоволосый, напучивший губы кровавые, Щукин: с виду любезен, на первый взгляд - не глуп, разговорчив; в общении даже прост, даже... афористичен:

- "Сезанн, - это кк... кк... кк... корочка черного хлеба... пп... после... мм-ороженного".

Тут же:

- "Дд... дд... дд... дд-авить: конкурентов".

Давя, как клопов, их, кидал в Персию ситцы свои, переходил он в разговоре от ее... Сезанна к... вв... вв... вв... Ван-Гогу; натура "широкая", говорят, что картину Матисса, выписанную им себе, сам же он у себя подмалевал (и Матисс-де сделал вид, что этого не заметил); цветисто рассказывал он, как на ослах ездил он на Синай, как стоял перед Сфинксом, в гг... гг... гг... глаза божеству заглянув".

Мавр был оригиналом.

Дом его, однако, был открытым. Вечера с концертами были обычным делом. На одном из таких вечеров побывала Маргарита Сабашникова, супруга художника и стихотворца Волошина. Писала: "Вчера вечером мы... пошли к Щукиным осматривать их коллекцию картин. Я увидала Руанские соборы Моне, его море и другие вещи... Brangwin'a... Renoir'a, Degas'a, Cotett, Carruier'a, Wistler'a и наконец самого Puvis de Chavann'a его Pauvre pecher.

Хозяин был вежлив, зажигал то одну, то другую люстру и объяснял достоинство своих картин... Взоры с радостью останавливались на стенах, и сердце содрогалось, как будто здесь торжествовала правда... До 11 часов он показывал нам рисунки...

Странное чувство, смешанное чувство... Меня под конец трясла лихорадка. Столько новых впечатлений. Сам дом интересен, ему двести лет, обстановка старая, сделана мастером, отделывавшим Версальский дворец. Я забыла, что я в Москве, и удивилась, когда вышла в грязный от оттепели Знаменский переулок. Импрессионисты, которых я видела у С. И. Щукина, вошли в мою голову и стали в ней колом; я больше не могу игнорировать их задачи, не видеть того, что увидели они".

Дом Щукина был поразительным: "У Сергея Ивановича собраны последние цветы самого передового направления в Европе. У него много вкуса, искусство он чувствует. У него "le dernier cri" современного искусства.

- Ч... чаю хотите? Позвольте.

За чаем разговор о последней поездке в Париж. У Дюран-Рюэля он видел чудного Pissarro. Не продает. Оставил для себя. Цена Monet поднялась с 1000 франков до 17000 и поднимается еще выше.

После осмотра картин сидим в библиотеке, там масса русских и иностранных журналов. Говорили о Дягилеве, о его журнале "Мир искусства", о Тернере, Владимире Соловьеве. С. И. за всем следит, часто ездит за границу. Приходят прощаться дети: славные черноглазые мальчики, с ними французский гувернер. Они тоже занимаются живописью, у них в комнате лежат краски, стоит мольберт, на столах этюды, в которых тоже чувствуется "модерн". Ну, не пора ли по домам! Хозяин провожал гостей до передней и, стоя на лестнице старинного барского дома, который, должно быть, много видел на своем веку, говорил гостям, которые уже надели шубы:

- На днях мне Дюран-Рюэль пришлет "Макса", приходите смотреть".

Особенно же поражал электрический свет. Художник В. В. Переплетчиков рассказывал: "Хозяин нажал электрическую кнопку, и зал осветился ярким светом. Моментально из темноты выступили картины.

- Вот Моне, - говорит Сергей Иванович Щукин. - Вы посмотрите, живой.

В картине при электрическом свете на расстоянии совсем не чувствуешь красок, кажется, что смотришь в окно, утром, где-нибудь в Нормандии, роса еще не высохла, а день будет жаркий.

- Посмотрите на Похитонова, он совсем черный рядом с Моне, его надо отсюда убрать. Вот Дегас, жокей, танцовщицы, а вот Симон... Пойдемте в столовую, там у меня Пюви де Шаванн...

- Вот и "Bande Noire", как называют Cottet, вечер на берегу моря перед грозой, по набережной идут люди… Вот Бренгвин. А теперь я вам покажу Уистлера".

А художник Сергей Виноградов рассказывал, как Щукин фраппировал своих коллег по лабазу: "На пятничных его обедах помимо людей искусства были и люди от коммерции. Люди эти возмущались действиями Щукина, покупавшего "такие ужасы". Они запальчиво это высказывали, и видно было, как Сергей Иванович наслаждался этим, а нам было забавно наблюдать. Надо сказать, что людей от коммерции особенно волновали еще и огромные деньги, которые Щукин платил за картины эти странные…

А за обедом во главе стола сидела очень красивая Лидия Григорьевна, взятая в жены из Харькова, из рода Корнеевых, так что у ней чувствовали немного южный малороссийский говорок - не московский. Кажется, она была равнодушной к неуемной страсти Сергея Ивановича к картинам".

Покупателем Сергей Иванович также был оригинальным. Матисс вспоминал: "Однажды он пришел на набережную Сен-Мишель посмотреть мои картины. Он заметил натюрморт, прикрепленный к стене, и сказал: "Я его покупаю, но мне нужно вначале подержать его у себя несколько дней, и если я смогу его вынести, то он всегда будет меня интересовать, и я его оставлю". Мне повезло, поскольку это первое испытание прошло легко и мой натюрморт не слишком его утомил. Потом он пришел снова и заказал целую серию картин для своего московского дома".

Кстати, как и многие другие собиратели, он распорядился передать свою коллекцию в дар городу Москве. Но не забота о московских обывателях им руководствовала. "Я не хочу, - говорил Щукин, - чтобы мои картины спрятали где-нибудь в подвале и вытаскивали оттуда поодиночке или продавали".

Он и в этом был оригиналом.

Далеко не все приветствовали Щукина. Вот, например, воспоминания супруги Ильи Репина Натальи Нордман-Северовой об их совместном посещении дома в Колымажном переулке: " В глубине обширного двора стоит красивый барский особняк, принадлежавший князьям Трубецким. Теперь им владеет фабрикант сукнами Сергей Иванович Щукин. Щукин - меценат. У него еженедельные концерты. В музыке он любит самое последнее слово. (Скрябин его любимый композитор.) В живописи то же. Но собирает он только французов - le dernier cri de la mode! Самые последние модники висят у него в кабинете, но как только они начинают на французском рынке немного заменяться новыми именами, их тотчас передвигают дальше, в другие комнаты. Движение постоянное. Кто знает, какие имена висят у него в ванной? К сожалению, самого Щукина не было в Москве. Он лечится в Париже. Нам устроили разрешение посмотреть галерею. Было уже 4 часа, когда мы вошли в вестибюль. Нас встретила "заведующая", седая дама в бархатном платье, и повела нас наверх. Каждая комната при вступлении в нее заливалась морем электрического света. Заведующая к картинам относится как–то развязно-наивно, как к барской затее своего хозяина.

- Постойте, - сказала она, - я прежде начну с самых отставных, а потом все дальше-больше и дойдем до самых модных.

Во всех красивых старинных комнатах стены сплошь покрыты картинами. В первой - в роде официальной приемной - висят Cotet, Simon и другие прекрасные авторы той эпохи (10 лет назад). В большой зале мы видели множество пейзажей Monet, в которых есть своя прелесть. Сбоку висит Sizelet - картина вблизи изображает разные цветные квадраты, однотонные - издали это гора. Другая картина - не помню чья - криво нарисованный дом без окон, вокруг метлы-деревья.

Управляющая тыкала в эти картины рукой и как бы просила нас стать на ее точку зрения. Но, очевидно, свое полное торжество она берегла на после.

В маленькой гостиной прекрасные вещи Пюви де Шаванна, Дегаза и других - самого конца прошлого столетия.

- Ну, а теперь в гостиную! - и бархатное платье поплыло перед нами.

В гостиной меня прежде всего поразил ковер. Я думала, что о таких коврах пишут только в романах: "нога тонула", "беззвучны были шаги", "мягкая ткань облегала башмак". Да, да, это все так. В гостиной мы беззвучно двигались, мы тонули в мягкой ткани и со стен на нас смотрели Cezanne'ы!

Управляющая, выпятив весь запас своего недоумения и перепутав имена, вдруг как–то потухла и заскучала. На помощь себе она попросила сына Щукина.

И вот перед нами молодой человек лет 22–х, руки в карманы он опускает как-то по-парижски. Почему? Слушайте - и по-русски говорит картавя, как парижанин. Это что же? Воспитали за границей.

После мы узнали, что их было 4 брата - никуда не приставших, ни во что не верующих. Один уже застрелился. Щукины из французского лицея с русскими миллионами - эта странная смесь лишила их корней. Мне все время было жаль молодого человека - и перед Сезаннами, и перед целой серией Гогенов в большой столовой, и перед святая святых - в кабинете самого Щукина перед большими полотнами Матисса...

- Микельанджело нашего века, - говорит молодой Щукин о Матиссе тем особенным тоном, в котором иронию нельзя отличить от правды".

Щукин, кстати, заказал Матиссу роспись своей лестницы. Тот на радостях раздавал парижской прессе интервью: "Я буду декорировать лестницу. В ней три марша. Я представляю себе входящего посетителя. Перед ним открывается следующий этаж. Ему нужно придать сил и дать чувство облегчения. Мое первое панно представляет танец, хоровод, кружащийся на вершине холма. На третьем тоже мы уже внутри дома; в атмосфере его тишины я вижу музыкальную сцену с внимательными слушателями. Наконец, на последнем этаже - полный покой - и я напишу сцену отдыха, людей, растянувшихся на траве, погруженных в грезы и созерцание".

Увы, художник не учел, что в России и во Франции этажи считаются немножечко по-разному. В Щукинском особняке их оказалось меньше, чем предполагал Матисс. Часть работы была сделана впустую.

Не удивительно, что этот особняк вошел в литературу. Борис Зайцев писал в повести "Голубая звезда": "Через несколько дней, незадолго до Рождества, Машура медленно шла утром к Знаменке. Из Александровского училища шеренгой выходили юнкера с папками, строились, зябко подрагивая ногами, собираясь в Дорогомилово, на съемку. Машура обогнула угол каменного их здания и мимо Знаменской церкви, глядящей в окна мерзнущих юнкеров, направилась в переулок. Было тихо, слегка туманно. Галки орали на деревьях. Со двора училища свозили снег: медленно брел старенький артиллерийский генерал, подняв воротник, шмурыгая закованными калошами. Машура взяла налево в ворота, к роскошному особняку, где за зеркальными стеклами жили картины. Ей казалось, что этот день как-то особенно чист и мил, что он таит то нежно-интересное и изящное, что и есть прелесть жизни. И она с сочувствием смотрела на галок, на запушенные снегом деревья, на проезжавшего рысцой московского извозчика в синем кафтане с красным кушаком.

Теплом, светом пахнуло на нее в вестибюле, где раздевались какие-то барышни. Сверху спускался молодой человек в блузе, с длинными волосами а la Теофиль Готье, с курчавой бородкой: вне сомнения, будущий Ван Гог.

По залам бродили посетители трех сортов: снова художники, снова барышни и скромные стада "экскурсантов, покорно внимавших объяснениям. Машура ходила довольно долго. Ей нравилось, что она одна, вне давления вкусов; она внимательно рассматривала туманно-дымный Лондон, ярко-цветного Матисса, от которого гостиная становилась светлее, желтую пестроту Ван Гога, примитив Гогена. В одном углу, перед арлекином Сезанна, седой старик в пенсне, с московским выговором, говорил группе окружавших:

- Сезанна-с, это после всего прочего, как, например, господина Монэ, все равно что после сахара а-ржаной хлебец-с..."

Не оставил его без внимания и Андрей Белый, выведя эпизодом в романе "Москва" Щукина под фамилией Пукина: "Закучились щеголи в длинных цветных пиджаках, с перехватами, - бритые, чистые, перемудряющие друг друга приемом подделаться к даме, к купцу, к миллионеру, к Мандро, к Миндалянской и к Пукину, от мановения пальца которого взвеивались репутации, точно ракеты под небо, не только в Москве, но и в Париже: он, взвеив Матиса до гения, выписал "гения" в пукинский дом, делал ванну ему из пенящегося редерера, и рыбой расстроил желудок; и в это же время рассказывал всем:

- Пп… пп… пп… проживает Матис у меня: зажился; пп… пп… пп… просто даже не знаю, кк… кк… как спровадить.

Спровадивши, из озорства, он, не бравший в течение жизни своей в руку кисть, подмалевывал в доме своем самый главный Матисов шедеврик "Гризетку в кровавом".

Его облепили: пред ним щегольнуть анекдотиком, покрасоваться фигурками и вольноплясом словес: декаденты, доценты, эстеты, поэты; недавно еще Пукин куш отвалил на создание "Психологического Института"; ему развивали воззренья свои на Когэна и Гуссерли приват-доценты, являя собою картину на крыше оравших котов - перед кошкой: весною.

Как кошка, он щурился:

- Пп… пп… кк… кк… пп… пп… пп…

И к нему подскочил репортерик: обнюхать; он крючничал здесь; свой товар продавал в фельетончиках.

Он наживался на этом".

Увы, в жизни Щукина не обошлось без трагедии. Покончил собой сын коллекционера Григорий. "Утро России" писало 9 января 1910 года: "Какой-то фатальный рок семейного распада. В годовщину смерти матери Григорий Щукин был у обедни. Горячо молился, затем всю ночь катался, словно желая надышаться дыханием жизни. Рано утром он вернулся, прошел к себе в комнату и отослав прислугу выстрелил в сердце".

А через два дня последовало продолжение: "Художественно отделанный особняк Щукиных живет в эти дни особой жизнью. Тихим настроением смерти. В большом зале, весь покрытый живыми цветами, лилиями, белыми, красными розами, стоит гроб. Кругом целая оранжерея цветов. Красные цветы - гвоздики и розы - красные ленты. Весь потолок увешен гирляндами, а прямо против гроба венок из желтых ромашек. Широкие желтые ленты с которых золотыми буквами глядит на нас скорбно трепещущий болью вопрос сестры: "Камо грядеши?" Вся богатая Москва перебывала на панихиде в доме Щукиных. Крупное, именитое купечество, золотая молодежь - товарищи покойного и немало художников. Это четвертое несчастье, которое постигает семью Щукиных за последнее время. Два года назад исчез старший сын, тоже юноша, Сергей Сергеевич. Долго искали его родители, прибегали к газетным публикациям и только через полгода труп погибшего был найден в Москве-реке. Уцелевшая записка в кармане его платья дала возможность решить, что не посторонняя рука лишила его жизни. Вскоре вслед за тем скончалась в полном расцвете сил жена С. И. Щукина, совершенно неожиданно простудившись. Год тому назад покончил с собой брат Сергея Ивановича - Иван Иванович".

Увы, подобные истории были вполне в духе эпохи.