Царство веников и эвкалипта

Здание Сандуновских бань (Неглинная улица, 14) построено в 1895 году по проекту архитектора Б. Фрейденберога.

Это название - марка известная. Не только в Москве и не только в России. Сандуны - детище супружеского союза двух известных актеров - Силы Сандунова и Елизаветы Урановой, учрежденное на бриллианты незадачливого ухажера Лизаньки - вельможи Безбородко. А дело было так.

Шел 1776 год. Канцелярист мануфактур-коллегии Сила Николаевич Сандунов сидел со своим другом, неким Юдиным в театре. Давали комедию "Наследство". Двадцатилетний Сила сидел-сидел, глядел на главного героя - озорного, плутоватого слугу, и мешал своему приятелю, все бормотал:

- А я и сам не хуже этого сыграю.

И настолько он проникся образом слуги-проныры, что и впрямь решил пойти в актеры. Что, впрочем, не удивительно - сын разорившегося грузинского помещика вряд ли был очень усердным чиновником. Виной тому - его характер, ядовитый и живой. Повеса. Разумеется, в коллегии он жутко хандрил и тосковал. А тут - театр.

Странно другое - почему выбор был сделан не раньше.

Совершенно случайно довелось Силе Николаевичу сойтись с начинающим актером, а позднее - большой знаменитостью, Яковом Шушериным. Он водил своего юного друга за кулисы, рассказывал всякие сплетни, обучал всевозможным актерским и житейским премудростям. Тайком от матери (а отец к тому времени умер) канцелярист разучивал роли, репетировал, и всего через полгода - успешный дебют.

Первую роль Сила Сандунов сыграл в Москве, на Знаменке, в небольшом, но роскошном особняке, там, где ныне располагается музыкальная школа имени Гнесиных, а в далеком прошлом был театр. Это была роль слуги Пролаза в "Чудаках" Княжнина. Москва впервые посмотрела на своего будущего кумира.

Одно лишь огорчало дебютанта - мать не радовалась актерской карьере сына, по старинке считая игру "на театре" занятием второго сорта. И успокоилась несколько позже, когда поняла, что тех денег, той славы и лестных знакомств в коллегии было бы точно не добиться.

А вскоре председатель Петербургского особого театрального комитета А. В. Олсуфьев предложил молодому актеру переехать в столицу и поступить на службу в придворный театр. Надо ли говорить, что Сила принял соль лестное предложение! И сразу же полюбился столичной публике.

Князь Шаховской писал, что Сандунов и появившийся у него подражатель Сторожев "объясняли зрителям взглядом, усмешкою и даже жестами грязную замысловатость авторов и свою собственную и принудили дирекцию употребить строгие меры для удержания их последователей от такого бесчинного промысла рукоплесканий".

Но Силе Николаевичу очень трудно было избежать сальностей и скабрезных намеков - актер играл себя, такого, как он есть. Ведь он и в жизни был тем же самым пошляком-повесой, он и в жизни имел успех именно в этом амплуа.

* * *

А в театральной школе между тем уже воспитывалось юное дарование - певица Лизанька Федорова. Театральный критик Ф. Кони писал о ней: "Нужно ли говорить о таланте Е. С. Сандуновой? Кто не слыхал об этой очаровательной актрисе-певице? У кого из старожилов не забьется сердце при одном воспоминании об ней? - Это был один из тех народных талантов, которыми Poccия гордится. В свое время Сандунова не знала сопеpниц, не только в отечестве, но и во всей Европе. Я видел Сандунову в последние годы ее жизни. Я был еще мальчиком, лет двенадцати; ей было около сорока лет. Часто приезжала она в школу, где я первоначально воспитывался, к жене содержателя, Е. Ф. Дюбюк, с которой была в дружбе. Как теперь гляжу: Сандунова была росту среднего и чрезвычайно стройна. Во всех ее движениях и в осанке высказывалось благородство и чувство собственного достоинства. Большие, темные глаза ее, как будто всегда смеялись. Улыбка на лице не сглаживалась и высказывала доброту души и невольно к ней привлекала. А в голосе ее и в манере говорить было что-то такое сладкое, такое очаровательное, - что трудно выразить словами.

Я не знал тогда и не мог еще понимать высокого значения Сандуновой в мире искусства, но какая-то непонятная сила привязывала меня к этой женщине. Едва приезжала E.С., я начинал дурачиться и шалить для того только, чтоб попасть в наказание под арест, в гостиную содержателя, и наслушаться речей Сандуновой, которая обыкновенно любила беседовать с стариком. Часто заслуживал я ее ласки, я еще чаще забавлял ее моею неспособностию к музыке. За то, однажды, я удостоился слышать Сандунову и одним пальцем аккомпанировать ей на фортопьяне песню: Ехал казак за Дунай. Звуки эти до сих пор у меня в памяти. Ловкая, смелая, развязная на сцене, Сандунова была удивительно скромна и даже застенчива в обществе. Поэтому Князь Ю. В. Долгорукий, который любил Сандунову с отеческой нежностью, часто говорил про нее: "В Лаудоне были два человека: Лаудон комнатный, - застенчивый и робкий, и Лаудон-полководец - пламенный и быстрый. Тоже и моя Елисавета Семеновна: в комнате она робка, - кажется, стыдится слово вымолвить, а на театре - в ней все жизнь, огонь и прелесть!"

Тогда же Сандунова была значительно моложе, и рукоплескали гвардейцы, видя, как юная и очаровательная Лизанька выходила на сцену Эрмитажного театра. В спектакле "Дианино дерево" она, задорная красавица, играла роль Амура, написанную словно специально для нее. Екатерина Великая была поражена и велела Елизавете называть себя Урановой, в честь только что открытой планеты. Толпы великолепных и богатых петербуржцев пытались добиться ее сердца, сулили и бриллиантовые горы, но актриса была равнодушна к поклонникам. Ей дали прозвание - "Амур, не пойманный золотой сеткой".

Странно - что же нашла она в Сандунове, в безродном актере, невысоком и небогатом, да, впрочем, уже и немолодом. К тому же, ведь он - скалозуб и пошляк, часто бывает пьян и посещает нехороших женщин. И, по большому счету, непонятно - вправду ли он так влюблен, или только желает участвовать в поединке мужчин-обольстителей.

Но актер-ловелас нашел какой-то невидимый путь к ее сердцу. И они дали клятву друг другу - что поженятся, как только Лизу выпустят из школы. И весь свет обсуждал их роман.

* * *

Но не все поклонники Елизаветы были готовы признать поражение. Например, Безбородко - гофмейстер, действительный тайный советник, римский граф и, ко всему прочему, знаменитый придворный бабник. Он пытался соблазнить Елизавету золотом и драгоценностями - ничего не вышло. Она любила Сандунова. Тогда гофмейстер сплел интригу - подговорил директоров придворного театра Соймонова и Храповицкого уволить своего счастливого соперника.

И 10 января 1791 года, чтобы сохранить хотя бы внешнюю пристойность, назначили Сандунову прощальный бенефис. Да и то - после обращения Силы Николаевича к самой императрице. Он писал Екатерине Великой: "И я, мати… просил директоров о прибавке жалования, потому что обижен слишком перед другими, хотя игрывал и перед лицем Вашим пред публикою, заслужив Воззрение Ваше и благоволение ее, но директоры, невзирая на то, что я комик, поступили со мной по трагически, то есть жалования не прибавили, да прочь без всякого отставили, несмотря на то, что другим дают они вдвое против меня жалования. Едят те столько же, сколько мне надобно, не вспомня и того, что играл и трудился я почти вдвое больше против других, но хотят, чтоб я ел вполовину перед другими меньше, для того, что я без защиты и без покровителей, так будто можно мне жить и вполсыта. Все то б это, Государыня, снес я по комически, да худо, когда нечем будет в зуб толкнуть, а еще и хуже, что домашние мои челядинцы, коих, могу похвастать, я имею на своих руках довольно, приняли все это драматически. Да и не то, Государыня, а вот что я здесь немножко позадолжал от челядинцев же, а заимодавцы мои так грубы, что не хотят без того меня выпустить из города, пока не расплачусь деньгами. Прости, Великая Монархиня, что комик, хотя и больно сердцу, говорит по комически, однако ж я, право, обижен, семь лет прослужил, проиграл… Я бы облился слезами пред Тобою и уверял, что правда - прижимка и слезы великую Екатерину трогают, но хоть горько больно, а плакать не могу, довольно того, мы лишь родимся, да и зарюмим. Я бы призвал в помощь силу выражения Демосфена и красноречие Цицерона, чтоб изъявить мою горесть, да это будет для комика слишком важно…

Всемилостивейшая Государыня, позволь, чтоб я вечно был Демокритом, и повели остаться мне вечно при себе, потому что лестно пред Вами шутить, повели остаться, но с прибавкою, или если надобно вытолкнуть меня из столицы, как некогда в Риме вытолкали Овидия, что много болтал о любви. И ведь и меня не жалуют некоторые за любовь и за помышления о женитьбе. И за это я, если бесповоротно и без всякой вины лишился и прибавки и места, так прикажите, Государыня, наградить меня за мои семилетние труды хотя годовым жалованьем… Овидия содержали под караулом в замке на казенном, а я на свой счет жить должен. Да и Овидий, как видно из истории, и долгов на себе не имел ни копейки. Или хоть бы, наконец, господа директоры дали мне бенефис или сбор одного спектакля".

Императрица соответствующим образом распорядилась. И Сила Николаевич, не будь дурак, упросил автора пьесы, своего приятеля Александра Клушина приписать к своему монологу рассказ о причинах ухода со сцены:


Где графы и бароны

В подарки тратят миллионы

И силу - силою гнетут.


Зал, состоявший большей частью из людей осведомленных, рукоплескал.

А на следующий день, по чистой случайности, в Эрмитажном театре давали Федула с детьми. И Лизаньке Урановой, игравшей Дуняшу, довелось петь арию "Во селе, селе Покровском:


Во селе - селе Покровском

Среди улицы большой

Разыгралась-расплясалась

Красна девица душа,

Красна девица душа -

Авдотьюшка хороша.


Разыгравшись, взговорила:

"Вы, подруженьки мои!

Поиграемте со мною,

Поиграемте теперь:

Я со радости - с веселья

Поиграть с вами хочу.


Приезжал ко мне детина

Из Санкт-Питера сюда:

Он меня, красну девицу,

Подговаривал с собой,

Серебром меня дарил,

Он и золото сулил:


"Поезжай со мной, Дуняша,

Поезжай, - он говорил. -

Подарю тебя парчою

И на шею жемчугом;

Ты в деревне здесь крестьянка,

А там будешь госпожа:

И во всем этом уборе

Будешь вдвое пригожа!"


Я сказала, что поеду,

Да опомнилась опять:

"Нет, сударик, не поеду, -

Говорила я ему. -

Я крестьянкою родилась,

Так нельзя быть госпожой:

Я в деревне жить привыкла,

А там надо привыкать!

Я советую тебе

Иметь равную себе,

В вашем городе обычай -

Я слыхала ото всех:

Вы всех любите словами,

А на сердце никого.

А у нас-то ведь в деревне

Здесь прямая простота,

Словом, мы кого полюбим -

Тот и в сердце век у нас!"


Вот чему я веселюся,

Чему радуюсь теперь:

Что осталась жить в деревне,

А в обман не отдалась!"


И, к ужасу всего зала, Лизанька, допев свой монолог, бросилась к сидящей в креслах Екатерине Великой и подала ей, стоя на коленях, свернутый листок:

- Матушка-царица! Спаси меня!!!

А спустя секунду зал зааплодировал, когда увидела, что Екатерина не разгневалась такому нарушению придворного устава, а, напротив, дает указание просьбу принять.

На листке было написано: "Я государыня имела жениха, который своею ко мне привязанностью стоит всей моей горячности и любви, и была равна с ним состоянием и чувствиями. Я решилась разделить с ним судьбу мою, на что он и я получили от директоров и позволение, и ничем другим я не была занята, кроме моей должности и привязанности к человеку, в котором я полагала все мои благополучия, но вдруг открылись хитрые и по молодости моей непредвиденные действия, которые невольно отогнали от меня моего жениха. Я увидела, но поздно, что нужно было только меня расстроить в душе моей и воспользоваться моей неопытностью. Прости Государыня, что я всего того не могу начертать, что со мной происходило и что за угрызение ощущала в душе моей, заслужа и справедливое отвращение жениха моего и любовника и все оное время я не имела свободного часа от моего раскаяния - и ужас и стыд попеременно царствовали в душе моей. Но теперь, к совершенному моему счастию, я вижу моего жениха толь великодушна, что он, претерпя даже за меня все гонения, решился отдать Вам и Богу на суд всю принужденную погрешность".

И через пять минут зареванная Лизанька уже сидела в кабинете у царицы и рассказывала ей обо всем - и о Безбородко, и о Сандунове, и о Соймонове с Храповицким. Екатерина разгневалась, распорядилась уволить подлых директоров, а Лизаньку с Силой - обвенчать в придворной церкви. Царица даже на приданное расщедрилась, и собственнолично свадебную песню сочинила - простоватую, конечно, но в своей наивности довольно таки трогательную:


Как красавица одевалася,

Одевалася, снаряжалася

Для милого друга

Жданого супруга.

Все подружки

Друг от дружки

Ей старались угождать,

Красавицу снаряжать!

За любовь, за ласку -

Та пояс несет,

Та несет подвязку,

Та кольцо дает.

Лизу все они любили,

Сердцем все ее дарили

За ласку, любовь,

За доброе сердце;

А доброе сердце

Всего нам милей.


Сразу после свадьбы шел новый спектакль - опера "Редкая вещь". В опять - случайный монолог, что называется, впопад. Лизанька пела его, лукаво глядя прямо в лицо Безбородке, сидевшего перед ней в ложе:


Престаньте льститься ложно

И мыслить так безбожно,

Что деньгами возможно

В любовь к себе склонить.

Тут нужно не богатство,

Но младость и приятство

Еще что-то такое…

Что может нас пленять,

Что может уловлять.

Любовники слепые,

За перстни дорогие,

За деньги золотые

Красотки городские

Лишь могут вас ласкать.


А Безбородко, как ни странно, успокоился, и даже сделал молодым подарок - огромную шкатулку с бриллиантами. Часть их отдали на Воспитательный дом, а на другую часть построили роскошнейшие бани - Сандуновские.

Затем счастливые супруги крепко поссорились друг с другом, Елизавета свет Семеновна уехала в Санкт-Петербург, бани же сдали в аренду.

Сила Николаевич был "первым комиком на русских сценах", Елизавета Семеновна обладала "голосом чистым, как хрусталь и звонким, как золото". Однако же в историю они вошли - постройкой бань.


* * *

Менялись владельцы, перестраивалось здание. Название же оставалось. Марка. Многие знаменитости бывали здесь. К примеру, поэт Александр Сергеевич Пушкин. Супруга Павла Воиновича Нащокина писала: "Забыла упомянуть еще о том, что поэт очень любил московские бани, и во всякий свой приезд в Москву они вдвоем с Павлом Воиновичем брали большой номер с двумя полками и подолгу парились в нем. Они, как объясняли потом, лежа там, предавались самой задушевной беседе, в полной уверенности, что уж там их никто не подслушает".

А современный нам дворец построен был в конце позапрошлого века. Баней в то время владела Фирсанова, и восклицал Андрей Белый: "Кто же не нежился в мраморах черных огромных "Феклушинских бань" с металлическим, темным, литым Посейдоном?" Так он зашифровал Фирсанову.

Сандуны и впрямь были шикарнейшими банями первопрестольной. В первую очередь, пятирублевые номера. Подстать роскошной пятикомнатной квартиры - раздевальная, гостиная, будуар, баня и парильня. Таких - всего три номера.

Самым популярным было отделение дворянское. Раздевальня с зеркалами и диванами, устланными чистыми простынями. Вышколенные банщики (таксы на их услуги не существовало, подавали кому сколько не жаль) и роскошный буфет. А в нем - и квас, и пиво, и красное вино и даже элитарное шампанское - "Моэ", "Аи", нам не понять. Даже читальня имелась.

Многое тут поражало посетителей. Начиная с вестибюля - большой красный ковер, кассовое окошко теремочком, бронзовые обнаженные мужчины с электрическими лампочками в руках. В то время электричество еще было в диковинку.

Особенно роскошным сделали бассейн. В помпейском стиле. Крыша - из стекла, стены - из мрамора норвежского, сама же ванна - из настоящего английского фарфора.

А бронзовые краны так блестели, что поговаривали москвичи: из золота!

Поэт Дон Аминадо вспоминал "Сандуновские бани в Неглинном проезде, где на третьей полке паром парят, крепким веником по бедрам хлопают и из деревянной шайки крутым кипятком поливают, и выводят агнца во столько-то пудов весом, под ручки придерживая, и кладут его на тахту, на льняные простыни, под перинки пухлые, и квасу с изюминкой целый жбан подносят, чтоб отпить изволили, охладились малость, душу Господу невзначай не отдали".

Многие и жизнь свою без Сандунов не представляли. Сам губернатор Долгоруков был завсегдатаем, парился при помощи серебряных тазов и шаек.

Шаляпин в Сандунах попеть любил. Он уверял, что тут особенная, уникальная акустика. Поэтому по вторникам сюда ходили "на Шаляпина".

Жаловал сюда и Лев Толстой. Любил подолгу постоять под душем, и совсем не обращал внимания на ожидающую его очередь. Однажды, например, он минут двадцать наслаждался водными потоками, а у входа в кабинку ждал некий тифлисский присяжный поверенный. В конце концов, Толстому надоели процедуры и он вышел из кабинки, походя бросив ожидающему:

- Не угодно ли-с?

Только тогда тифлисский гость понял, что этот бородатый старикашка - сам Толстой. История его настолько поразила, что по возвращении он всем подряд ее рассказывал, притом по много раз. И в результате за ним намертво закрепилась кличка - Неугоднолис.

А поэт-толстяк Шумахер здесь даже спал. Под голову подкладывал душистый веник. Он и сочинил стихи про бани:


Мякнут косточки, все жилочки гудят,

С тела волглого окатышки бегут,

А с настреку вся спина горит,

Мне хозяйка смутны речи говорит.


Не ворошь ты меня, Танюшка,

Растомила меня банюшка,

Размягчила туги хрящики,

Разморила все суставчики.


В бане веник больше всех бояр,

Положи его, сухмяного, в запар,

Чтоб он был душистый и взбучистый,

Лопашистый и уручистый...


И залез я на высокий на полок,

В мягкий, вольный, во малиновый парок.

Начал веничком я париться,

Шелковистым, хвостистым жариться.


Кстати, кроме бань в том доме были и обычные квартиры. Одну из них после женитьбы снимал писатель Чехов, сам большой любитель пара сандуновского. Владимир Гиляровский вспоминал: "Еще задолго до того, как Гонецкий переделал Сандуновские бани в банный дворец, А. П. Чехов любил бывать в старых Сандуновских банях, уютных, без роскоши и ненужной блестящей мишуры.

- Антон, пойдем в баню, - зовет его, бывало, брат, художник Николай, весь измазанный краской.

- Пошел бы... да боюсь... вдруг, как последний раз, помнишь, встретим Сергиенко... Я уж оделся, выхожу, а он входит. Взял меня за пуговицу и с час что-то рассказывал. Вдруг опять встретим? А я люблю Сандуны..."

Антон Павлович был как всегда на высоте.


* * *

Здесь же выкинул одно из своих замечательных коленец репортер Владимир Гиляровский. Дело в том, что у Чехова тяжело заболела жена. Константин Станиславский писал: "Она была при смерти, и думали даже - безнадежна. Антон Павлович не отходил от больной ни днем, ни ночью, сам делал ей припарки и т. д. А мы, поочередно, дежурили у него не ради больной, которая и без того была хорошо обставлена, да к ней нас и не пускали доктора, а больше ради самого Антона Павловича, чтобы поддержать в нем бодрость.

В один из таких трудных дней, когда положение больной было особенно опасно, собрались все близкие и обсуждали, кого из знаменитых врачей пригласить. Каждый, как это всегда бывает в таких случаях, стоял за своего. В числе рекомендуемых упоминали одного из врачей, запятнавшего свое имя каким-то нехорошим поступком в смысле профессиональной этики.

Услыхав его имя, Антон Павлович необыкновенно решительно заявил, что если пригласят этого врача, то он должен будет навсегда уехать в Америку.

- Послушайте же, я же врач, - говорил он, - за это же меня выгонят из врачей…

Пока в доме происходил этот разговор, известный деятель театра Г-ский, я и один из наших актеров стояли на улице и курили, так как этого мы никогда не позволяли делать себе в квартире Антона Павловича. У дома напротив, возле пивной, стояла карета от Иверской. Шел разговор о том, что молодая жизнь может кончиться. Этот разговор так взволновал Г-ского, что он заплакал. Чтобы успокоиться, он стал, видимо, придумывать, что бы ему такое выкинуть. И вдруг без шляпы он перебегает улицу, входит в пивную, затем садится в карету из-под Иверской и пьет из бутылки пиво, дает кучеру Иверской три рубля и просит провести себя в карете по бульвару. Опешивший кучер тронул лошадей. Колымага, тяжело подрагивая на ходу, покатила по бульвару, а оттуда нам приветливо помахивал ручкой Г-ский. Это был тот самый Г-ский, о котором так любил рассказывать Антон Павлович.

Антон Павлович страшно хохотал, когда ему рассказали об этом".

Сама же квартира была хороша. Ольга Леонардовна Книппер-Чехова (которая, кстати сказать, тогда вполне поправилась) описывала ее своему супругу только-только сняв это жилье: "Пишу тебе первый раз в новой квартире. Как у нас великолепно, Антонка! Как просторно, сколько воздуху! Тебе будет отлично здесь!.. Электричество будет у Маши, в столовой и в кабинете твоем, уж куда ни шло - 3 лампочки - 45 р. в год… Комнаты вышиной аршин 6 1/2, пожалуй, Машина комната совсем отдельно, кухня ей не мешает, стены здоровые. Твой кабинет - одна красота. Рядом мой маленький уголок, славненький. Одним словом, все хорошо, и ты будешь доволен".

Прогресс - подстать банному.


* * *

А еще тут располагалось знаменитое нотное дело Юргенсона. Он рекламировался чуть ли не во всех газетах: "Музыкальное издательство П. Юргенсона. Москва, Неглинный пр., 14. Полные клавирауслуги всех опер и балетов для пения с фортепиано и д. фортепиано в 2 и 4 руки, а также отдельные №№ попурри и фантазии из опер. Полные либретто опер (от 15 до 50 коп.) Тематические разборы опер Глинки и Вагнера".

Кстати, этот Юргенсон, сегодня почитаемый чуть ли не как благотворитель-просветитель, был на самом деле тот еще жук. Сергей Рахманинов писал в своих воспоминаниях: "С. Рахманинов припоминал вот такой эпизод: "Когда талантливый русский композитор Василий Калинников, немногим старше меня, умер в раннем возрасте, достигнув всего лишь тридцати четырех лет, он не оставил ни копейки, потому что ему всегда мало платили. Его вдова, оказавшаяся в весьма стесненных обстоятельствах, попросила у меня небольшую сумму, чтобы поставить каменную плиту на его могиле. Она захватила с собой несколько оставшихся рукописей Калинникова и сказала:

- Бесполезно отдавать их издателю. Я знаю его цены.

Я взял сочинения и отнес их Юргенсону, надеясь, что он купит какое-нибудь из произведений.

Ни слова не говоря, Юргенсон сделал прибавку к ценам, которые я просил. Они составили внушительную сумму, в десять раз превышающую названную мне вдовой. Подойдя к своему сейфу и открыв его, Юргенсон заметил:

- Не думайте, что у меня нет оснований платить эту огромную сумму: я плачу ее, потому что смерть композитора вдесятеро увеличивает стоимость его произведений".

Знал бы об этом господин Калинников - возможно, разыграл бы свою смерть гораздо раньше.


* * *

Славился и кинотеатр, расположенный все здесь же. Реклама сообщала: ""Электро-космографический театр" (вновь открытый) Неглинный проезд, дом Гонецкой против Петровских линий.

Космографом будут показаны сцены из жизни и природы всего света. Представление из волшебного мира, мира иллюзий, смеха и комизма. Грандиозные феерии, драмы, оперы и балеты, взятые со сцен парижских и лондонских театров. Исполнение художественное.

Последняя новость! Первый раз в России "Спящая красавица". Большая блестящая феерия и балет в 12 отделениях, производящая сенсацию в Париже.

Ежедневно 3 представления: в 2 и 5 часов дня и 8 1/2 часов вечера. В воскресенье и праздничные дни в 12, 3, 6 и 8 1/2 часов вечера. Цены местам от рубля до 30 коп. По понедельникам входная плата рубль. Дети платят половину".

Здесь же была библиотека иностранных книг Бертрама Поста, подданного Прусии. Но самым главным "квартирантом" оставались все же бани.


* * *

Немало было в Сандунах оригиналов. Тот же Владимир Алексеевич рассказывал о совершенно потрясающей персоне, завсегдатае этих бань: "Купаться в бассейн Сандуновских бань приходили артисты лучших театров, и между ними почти столетний актер, которого принял в знак почтения к его летам Корш. Это Иван Алексеевич Григоровский, служивший на сцене то в Москве, то в провинции и теперь игравший злодеев в старых пьесах, которые он знал наизусть и играл их еще в сороковых годах.

Он аккуратно приходил ежедневно купаться в бассейне раньше всех; выкупавшись, вынимал из кармана маленького "жулика", вышибал пробку и, вытянув половинку, а то и до дна, закусывал изюминкой.

Из-за этого "жулика" знаменитый московский доктор Захарьин, бравший за визит к объевшимся на масленице блинами купцам по триста и по пятисот рублей, чуть не побил его палкой.

Никогда и ничем не болевший старик вдруг почувствовал, как он говорил, "стеснение в груди". Ему посоветовали сходить к Захарьину, но, узнав, что за прием на дому тот берет двадцать пять рублей, выругался и не пошел. Ему устроили по знакомству прием - и Захарьин его принял.

Первый вопрос:

- Водку пьешь?

- Как же - пью!

- Изредка?

- Нет, каждый день...

- По рюмке? По две?..

- Иногда и стаканчиками. Кроме водки, зато ничего не пью! Вчера на трех именинах был. Рюмок тридцать, а может, и сорок.

Обезумел Захарьин. Вскочил с кресла, глаза выпучил, палкой стучит по полу и орет:

- Что-о?.. Со... со... сорок! А сегодня пил?

- Вот только глотнул половину... И показал ему из кармана "жулика". "Захарьин ударил меня по руке, - рассказывал приятелям Григоровский, - да я держал крепко.

- Вон отсюда! Гоните его!

На шум прибежал лакей и вывел меня. А он все ругался и орал...

А потом бросился за мной, поймал меня.

- А давно ли пьешь? Сколько лет?

- Пью лет с двадцати... На будущий год сто лет".

Сидя в кабинке Сандуновских бань, где Гонецкий ввел продажу красного вина, старик рассказывал:

- А пить я выучился тут, в этих самых банях, когда еще сама Сандунова жива была. И ее я видел, и Пушкина видел... Любил жарко париться!

- Пушкина? - удивленно спросили его слушатели.

- Да, здесь. Вот этих каюток тогда тут не было, дом был длинный, двухэтажный, а зала дворянская тоже была большая, с такими же мягкими диванами, и буфет был - проси чего хочешь... Пушкин здесь и бывал. Его приятель меня и пить выучил. Перед диванами тогда столы стояли. Вот сидим мы, попарившись, за столом и отдыхаем. Я и Дмитриев. Пьем брусничную воду. Вдруг выходит, похрамывая, Денис Васильевич Давыдов... знаменитый! Его превосходительство квартировал тогда в доме Тинкова, на Пречистенке, а супруга Тинкова - моя крестная мать. Там я и познакомился с этим знаменитым героем. Он стихи писал и, бывало, читал их у крестной. Вышел Денис Васильевич из бани, накинул простыню и подсел ко мне, а Дмитриев ему: "С легким паром, ваше превосходительство. Не угодно ли брусничной? Ароматная!" - "А ты не боишься?" - спрашивает. "Чего?" - "А вот ее пить? Пушкин о ней так говорит: "Боюсь, брусничная вода мне б не наделала вреда", и оттого он ее пил с араком".

Денис Васильевич мигнул, и банщик уже несет две бутылки брусничной воды и бутылку арака.

И начал Денис Васильевич наливать себе и нам: полстакана воды, полстакана арака. Пробую - вкусно. А сам какие-то стихи про арака читает...

Не помню уж, как я и домой дошел.

В первый раз напился, - не думал я, что арака такой крепкий".

Вряд ли можно было отыскать в Москве подобный клуб.


* * *

Банщики же были кастой привилегированной. Им даже обувь специальный мастер делал. Сначала снимал мерку, а затем по баням развозил. Владимир Гиляровский так писал о нем: "Идет "молодец" с дядей в Каретный ряд к земляку-сапожнику.

- Петр Кирсаныч, сними-ка мерку, жениться едет!

Снимет Петр Кирсаныч мерку полоской бумаги, пишет что-то на ней и спрашивает:

- Со скрипом?

- Вали со скрипом! - отвечает за него дядя.

- Подковать бы еще, дядь, на медненькие,- просит "молодец".- Кованые моднее!..

- Ладно. А как тебя зовут?

- Петрунька.

Царапает что-то сапожник на мерке карандашом и, прощаясь, назначает:

- Через два воскресенья в третье привезу!

Уже три поколения банщиков обслуживает Кирсаныч. Особенно много у него починок. То и дело прибегают к нему заказчики: тому подметки, тому подбор, тому обсоюзить, тому головки, а банщицам - то новые полусапожки яловочные на резине для сырости, то бабке-костоправке башмаки без каблуков, и починка, починка всякая, Только успевай делать.

У каждого заказа надпись, из каких бань и чья обувь. Летом в телегу, а зимой в сани-розвальни запрягает Петр Кирсаныч немудрого старого мерина, выносит с десяток больших мешков, садится на них, а за кучера - десятилетний внучек.

- Перво-наперво в Сандуновские, потом в Китайские, потом в Челышевские!

- Знаю, дедушка, знаю, как всегда!

Воскресенье - бани закрыты для публики. В раздевальне собираются рабочие: Кирсаныч обещал приехать.

Вот и он с большим мешком, на мешке надпись мелом: "Сандуны". Самая дружеская шумная встреча.

Кирсаныч аккуратно раскладывает свою работу и начинает вызывать:

- Иван Жесткий!.. Федор Горелый!.. Семен Рюмочка!.. Саша Пузырь!.. Маша Длинная!..

Тогда фамилии не употребляли между своих, а больше по прозвищам да по приметам. Клички давались по характеру, по фигуре, по привычкам.

И что ни кличка -то сразу весь человек в ней.

Иван действительно жесткий, Федор - всегда чуть не плачет, у Рюмочки-нос красный. Маша-длинная и тонкая, а Саша - маленький, прямо-таки пузырь.

Получают заказы. Рассчитываются. Появляется штоф, стаканчик, колбаса с огурцами - чествуют и благодарят земляка Кирсаныча.

Он уезжает уже на "первом взводе"".

Никому, естественно, и в голову не приходило обращаться к прочим мастерам.


* * *

О том же, как "гуляли" в этой бане "истинные господа" писал Н. С. Лесков в рассказе "Чертогон": "На всем видимом пространстве парка стояли извозчики. Их было видимо-невидимо, и все они тоже ждали нас - ждали батюшку Илью Федосеича, "не понадобится ли зачем послать его милости".

Узнали, сколько их, и выдали всем по три рубля, и мы с дядей сели в коляску…

Мы остались вдвоем с глазу на глаз и мчались назад в Москву, а за нами с гиком и дребезжанием неслась во всю скачь вся эта извозчичья рвань. Я не понимал, что им хотелось, но дядя понял. Это было возмутительно: им хотелось еще сорвать отступного, и вот они, под видом оказания особой чести Ильи Федосеича, предавали его почтенное высокостепенство всесветному позору.

Москва была перед носом, и вся в виду - вся в прекрасном утреннем освещении, в легком дымке очагов и мирном благовесте, зовущем к молитве.

Вправо и влево к заставе шли лабазы. Дядя встал у крайнего из них, подошел к стоявшей у порога липовой кадке и спросил:

- Мед?

- Мед.

- Что стоит кадка?

- На мелочь по фунтам продаем.

- Продай на крупное: смекни, что стоит.

Не помню, кажется семьдесят или восемьдесят рублей он смекнул.

Дядя выбросил деньги.

А кортеж наш двинулся.

- Любите меня, молодцы, городские извозчики?

- Как же, мы завсегда к вашему степенству…

- Привязанность чувствуете?

- Очень привязаны.

- Снимай колеса.

Те недоумевают.

- Снимай скорей! - командует дядя.

Кто попрытче, человек двадцать, слазили под козла, достали ключи и стал развертывать гайки.

- Хорошо, - говорит дядя, - теперь мажь медом.

- Батюшка!

- Мажь!

- Этакое добро… в рот любопытнее.

- Мажь!

И, не настаивая более, дядя снова сел в коляску, и мы понеслись, а те, сколько их было, все остались со снятыми колесами над медом, которым они колес верно не мазали, а растащили по карманам или перепродали лабазнику. Во всяком случае, они нас оставили, и мы очутились в банях. Тут я себе ожидал кончину века, и ни жив, ни мертв сидел в мраморной ванне, а дядя растянулся на пол, но не просто, не в обыкновенной позе, а как-то апокалипсически. Вся огромная масса его тучного тела упиралась об пол только самыми кончиками ножных и ручных пальцев, и на этих тонких точках опоры красное тело его трепетало под брызгами пущенного на него холодного дождя, и ревел он сдержанным ревом медведя, вырывающего у себя больничку. Это продолжалось с полчаса, и он все одинаково весь трепетал, как желе, на тряском столе, пока, наконец, сразу вспрыгнул, спросил квасу, и мы оделись и поехали на Кузнецкий "к французу"".

Да уж, это не Шаляпин со своими "вторниками".


* * *

В революцию 1905 года бани, можно сказать, вошли в летопись. М. Горький сообщал: "Сейчас пришел с улицы. У Сандуновских бань… идет бой. Хороший бой!... На улицах всюду разоружают жандармов, полицию... Рабочие ведут себя изумительно!"

А при советской власти бани снова стали мирным учреждением, и стихотворцы пели Сандунам своеобразнейшие гимны:


Сандуны!

Сандуны!

Праздник чистый, банный,

всю неделю жданный!

Пахнет домовито

мыло духовитое.

Не парная -

Олимп!

Лист березовый прилип!

Носы

в капельках росы.

Как черный араб,

прислонясь к стене,

отдыхает старуха в простыне,

а за стеной вода

поет, как тамада!


(Эльмира Котляр, 1964)

Или:


А в субботний денек

Сандуновские бани

В крепкозимний мороз -

Все за вас я отдам.

Только чур без подначек -

Балагуры - и брани,

Потому как грешно:

Здесь ведь каждый - Адам!..

Сандуновские бани

Пусть шахтерским неровня,

Вы родными мне стали

Навсегда, Сандуны.

Отправляюсь, чтоб кости погреть,

Да и вспомню,

Как я давний свой счет

Начинал "со спины".

Вот в предбаннике я

Не спеша раздеваюсь,

Ощущая тепло,

Убежден наперед -

Здесь не гордый народ,

Если что, не стесняясь,

Он и шею намылит,

Он и спину натрет.

Так уже повелось,

Где б меня ни носило,

Только адрес вот этот

Помню я наизусть.

Выгоняя из тела

"Нечистую силу",

Будто впрямь я и чище

И сильней становлюсь.


(Виктор Яковенко, 1987)

Оба стихотворения называются, ясное дело, "Сандуны".

Правда, иной поэт смотрел на Сандуновские с этаким люмпенским презрением. К примеру, Р. Роман писал в стихотворении "Хорошо б помыться…":


Читатель! Я пишу о бане…

Не тема "баня", что ль? Скажи!

Пишу о ней без колебаний -

И в бане тоже плещет жизнь!

Идем со мной! Нарвем ветвей с березы.

На грязи ставим крест!

Посмотрим мы, какие розы

Нам приготовил… банный трест.

Не в Сандуновские пойдем мы,

Где академия мытья,

Где вам дадут на рубль истомы

И на полтинник забытья.

Нет, мы пойдем попроще,

Зачем бросаться нам деньгой?

Ну, в бани Марьиной, что ль, рощи…

Или пойдем в район другой.


Что, впрочем, только подтверждает избранность Сандунов.


* * *

Самым же колоритным персонажем этих бань был при советской власти некий Гриша. О нем вспоминал писатель А. Шеянов: "До бань Гриша работал в цирке, да не в каком-нибудь, а на Цветном бульваре, да не кем-нибудь, а воздушным гимнастом… Фамилию его я, к сожалению, не запомнил, помню лишь, что она была нерусской, а в банях по фамилии его вообще никто не звал, все звали его просто Гриша. По национальности он был то ли грузин, то ли осетин, а может, и ассириец, но говорил почти без акцента и происходил чуть ли не из княжеского рода. От кого-то даже пришлось слышать, что за страсть к цирку вся знатная родня и отреклась от Гриши, но Гриша тем не менее предпочел цирк и не расстался бы с ним, наверное, до конца дней, если бы однажды не сорвался…

Правда, говорят, ему предложили одну из закулисных профессий, но он гордо отказался и ушел из цирка навсегда, вот так жизнь и прибила его к Сандуновским баням, которые он не покинул и тогда, когда его уволили…

Не знаю, кому уж он там не пришелся ко двору, только в один прекрасный день Гришу уволили, но ничего, как будто, не изменилось, он как на работу продолжал ходить в "Сандуны". За свою долгую жизнь при банях, иначе ее не назовешь, он сменил много специальностей - от гардеробщика до подносчика, а теперь промышлял тем, что по просьбе клиентов бегал в магазин за водкой и закуской. Не отказывался он помочь и работникам бань. Часто можно было услышать: Гриша, принеси это; Гриша, сделай то… И ему такая незаменимость вроде даже доставляла удовольствие… А иногда потехи ради он садился на пол, ставил перед собой кружку пива, скрещивал руки за спиной, наклоняясь вперед, дотягивался до кружки зубами, и пока ее поднимал, опять же зубами, пива в ней не оставалось и на донышке. Поэтому немудрено, что бывало, Гриша набирался, но и в таких случаях он никому не мешал. Или где-нибудь в уголке мирно клевал носом, или старался незаметно исчезнуть домой, благо жил в одном из прилегающих к бане переулков…

Или вот еще случай.

Гриша обожал подсоленное пивко, но раз вместо спичечного короба с солью Грише подсунули спичечный коробок с сахаром. Он бросил одну щепотку, попробовал - мало, бросил другую - опять мало, тогда он решительно бухнул в кружку содержимое почти всего коробка - и на лице у него выразилось явное недоумение: пиво стало сладкое. Все вокруг начинают безудержно хохотать. Гриша по инерции делает еще несколько глотков - и хохочет вместе со всеми…

Последний раз я видел его именно улыбающимся. Он сидел на своем излюбленном стуле, смолил сигарету, а перед стулом на полу стояла пустая бутылка из-под пива. Вокруг ее горлышка вращались скрепленные непонятно каким образом ложка, вилка и нож. Все от удивления разевали рты, а Гриша невозмутимо мусолил мундштук с погасшей сигаретой".

Увы, такие типы - давно в прошлом.

 
Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Неглинная. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.