Скрежет зубовный

В наше время мало кто читал из Салтыкова-Щедрина что-нибудь кроме хрестоматийной "Истории одного города". В этом отношении он встал в единый ряд с Джеромом Сэлинджером и Еленой Молоховец. В том плане, что они воспринимаются как авторы всего лишь одного произведения. "Над пропастью во ржи", "Подарок молодым хозяйкам" и "История одного города".
Какое ваше любимое произведение Огинского? Полонез.
Какой у вас любимый полонез? Огинского.
А в свое время, в середине позапрошлого столетия умы наших сограждан были обращены к совсем к другой работе господина Салтыкова - очерку-памфлету под названием "Скрежет зубовный". Но о нем сейчас почти никто не знает.
А еще меньше знают, что Скрежетом зубовным называли самого писателя. Отчасти из-за вышеназванного очерка, отчасти потому, что эту фразочку очень любил произносить герой наших заметок. Да и к облику, к манерам нашего героя эта кличка безусловно подходила. Не к Салтыкову-Щедрину - писателю, а к Салтыкову-Щедрину - капризному, заносчивому, педантичному и доходящему подчас до самодурства госчиновнику.
Эта сторона жизни знаменитого писателя - тоже, между прочим, не широко известный факт.
Михаил Евграфович Салтыков (литературный псевдоним Н. Щедрин, кличка Скрежет зубовный) в действительности написал немало. Начал он свою творческую карьеру с повестей "Противоречие" и "Запутанное дело". Затем были "Губернские очерки", "Письма из провинции", "Признаки времени", хрестоматийная "История одного города", "Мелочи жизни" и, как итог своей собственной жизни в искусстве - роман "Пошехонская старина". А помимо этого - памфлеты, очерки, статьи и сказки.
Но гонорары являлись не единственным источником существования г-на Салтыкова. Для современников он был довольно хорошо известен еще и как государственный топ-менеджер. Любопытно, что его чиновничья карьера началась не где-нибудь, а в вятской ссылке, куда двадцатидвухлетний начинающий писатель попал, по формулировке Николая I за "вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие".
В то время образованные люди были вещью исключительной, и к сосланным выпускникам престижнейшего Царскосельского лицей (а именно его закончил наш герой) местные власти относились толерантно. Салтыков-Щедрин обосновался в Вятке в 1848 году и сразу же стал исполнять обязанности старшего чиновника особых поручений при вятском губернаторе. В 1850 году он сделался советником губернского правления, а когда в 1855 году писатель переехал в Петербург, он уже считался искушенным госчиновником.
Притом манеры Салтыкова-Щедрина были отнюдь не светскими и даже не богемными. Особенно же современников тяготил взгляд писателя - тяжелый, насупленный, из-под грозно сведенных бровей.
Три года Салтыков-Щедрин служил в столице, в Министерстве внутренних дел. Естественно, что Михаил Евграфович не оставлял при этом увлечение литературой, но они проистекали в рамках допустимого. Салтыков-Щедрин - отнюдь не диссидент. И, завоевав доверие начальства, в 1858 году он получает первое серьезное, престижное, ответственное предложение - должность вице-губернатора в Рязани. Писатель видит в этом логическое продолжение жизненного пути: "Вместо служения идеалам добра, истины, любви предстал идеал служения долгу, букве закона, принятым обязательствам".
Особенно же радовало место назначения. Михаил Евграфович писал брату Дмитрию: "Поздравь меня, любезный друг и брат! Я назначен совершенно неожиданно вице-губернатором в Рязань. Об этом уже послано отношение в Инспекторский департамент и я прошу тебя оказать содействие к скорейшему помещению в высочайшем приказе… Я совершенно доволен. Губерния хорошая, близко от Москвы, и губернатор только что назначенный из лицейских".
То есть, перед нами отнюдь не борец за права обездоленных, а чиновник, радующийся теплому месту под началом однокашника и пытающийся задействовать так называемые родственные связи для скорейшего решения своего дела. То есть, в какой-то мере даже интриган.
Но в чиновничьих нравах он был еще не искушен. Один из его сослуживцев писал: "Салтыков приехал без всякой помпы, запыленный, в простом тарантасе, - совсем, казалось, точно и не вице-губернатор, а самый простой чиновник".
А вот и другой мемуар: "Вид у него был хмурый, почти суровый, если бы не ласковый, часто как бы улыбающийся взгляд, мало подававший надежды на легкое и приятное собеседование.
Швейцар остановил его вопросом:
- Как о вас доложить?"
Можно представить себе, как швейцар перепугался, услышав ответ на свой вопрос. Как начал суетиться, кланяться, раскрывать дверь пошире. Улыбнулся ли второй человек в городе, г-н Салтыков безвестному госслужащему? Можно лишь предполагать. Боюсь, что вряд ли.
Жизнь в Рязани оказалась не такой уж безмятежной, как это виделось в столице. Михаил Евграфович писал своему брату: "Мы нанимаем довольно большой, но весьма неудобный дом, за который платим в год 600 р., кроме отопления, которое здесь не дешевле петербургского, а печей множество. Комнат очень много, а удобств никаких, так что, будь у нас дети, некуда бы поместить… Расчеты мои на дешевизну жизни мало оправдались… Хотя большинство провизии и дешевле петербургского, но зато ее вдвое больше выходит. А средства мои между тем убавились, потому что я не могу писать, за множеством служебных занятий, и следовательно, не могу ничего для себя приобретать".
Салтыков-Щедрин пытался занять денег у знакомы. Безуспешно. Издатель Михаил Катков на просьбу ссудить (либо в долг либо авансом за литературный труд) четыреста рублей, ответствовал, что у него нет денег. Якобы, и так "много раздал вперед". Публицист Александр Иванович Кошелев на подобную просьбу отреагировал еще более жестко - сказал, что "не продан овес".
- Какое странное стечение обстоятельств! – простодушно разводил руками Михаил Евграфович.
Именно в это время и формировался его стиль общения с коллегами. Стиль вырабатывался, мягко говоря, бесцеремонный. Получая документ от подчиненного он, например, мог схватиться за голову и воскликнуть:
- Господи, ну и дураки же! Господи, какие дураки!
Тем, кто стоял ниже его по службе, Салтыков-Щедрин руки не подавал, а встретившись с таким коллегой "в обществе", с высокомерием разглядывал его через монокль. Выходки вице-губернатора дошли и до Первопрестольной, он даже стал героем фельетона, появившегося в "Московских ведомостях". Автор этого произведения, некто Федор Смирнов обвинял Салтыкова-Щедрина в "нечистых побуждениях", "самодовольном чванстве бескорыстием", "непозволительном самоуправстве", "проявлением диких инстинктов грубой натуры" и "совершенном неуважении к личности".
Смирнов описывал жизнь среднего рязанского чиновника: "Мелкий чиновник… при незначительности получаемого им жалованья, вынужден был вместе со всем своим семейством селиться в немощной окраине города, среди страшной грязи, в так называемой Солдатской слободе, положительно представляющей собою колонию бедного чиновничьего мира. Через невылазные грязи бедному чиновничьему классу приходилось ходить под дождем в самом карикатурном виде. Со снятыми ради экономии сапогами, подвешенными на плечи, с подсученными по колени брюками, бедняк-чиновник принужден был переправляться через лужи, чтобы не портить обуви и платья, и тогда только решался надеть сапоги, когда, обмыв ноги в последней луже, выбирался, наконец, в мощеную часть города".
Михаил же Евграфович с презрением отчитывал несчастного за опоздание, за внешний вид, за то, что документ, составленный таким чиновником, не во всем соответствовал нормам литературного русского языка. А уж за взятки (ясно, что "бедняк-чиновник" не мог перед соблазном устоять) он просто выгонял.
Впрочем, служба в Рязани завершилась очень скоро. В 1859 году вместо лицейского приятеля заступил новый губернатор. Салтыков-Щедрин писал о нем: "У нас переместили губернатора и дали одного из сукиных детей Муравьевых. Положение мое самое скверное, и я уже прошу через Милютина о переводе".
Но тихо и смиренно дожидаться перевода Михаил Евграфович не мог. Он стал распускать по Рязани слухи о том, что Муравьеву вскоре дадут орден Станислава 1-й степени, и даже утверждал, что сам видел решение. Беднягу-губернатора являлся поздравлять весь город. Разумеется, конфуз был страшный.
В 1860 году наш герой переводится в Тверь, в ту же должность. Здесь уже имели представление о его нравах, и с первых же шагов писатель подтвердил все ожидания. Некто А. А. Головачев писал в одном из писем: "У нас на каждом шагу делаются гадости, а вежливый нос (Павел Трофимович Баранов, губернатор - АМ) смотрит на все с телячьим взглядом. Салтыкова, поступившего на место Иванова, я еще не видел, но разные штуки его сильно не нравятся мне с первого раза. Например, посылать за полицмейстером для отыскания ему квартиры и принимать частного пристава в лакейской; это такие выходки, от которых воняет за несколько комнат".
Другой же житель Твери писал: "По уездам предписано сделать выборы предводителей по представлению Носа вежливого… Эта выходка Носа вежливого окончательно доказывает его лакейскую душу. Скрежет зубовный вступил уже недели две с половиною в должность , и, как слышно, дает чувствовать себя".
Михаил Евграфович в то время уже был известным литератором, и иной раз баловал своих сограждан чтением вслух. Однажды, к примеру, устроил в городском благородном собрании литературный вечер. Пользуясь своими связями, он пригласил в Рязань столичных знаменитостей и, разумеется, выступил сам. Но выступил довольно странно. Пресса сообщала: "Михаил Евграфович, главный виновник удачного состава этого вечера, прочел один из прежних своих очерков, помещенный во втором томе "Записок" отставного надворного советника Щедрина "Озорники"… Жаль только, что г. Салтыков прочел выбранный им очерк таким тихим голосом, что его могли слышать только сидевшие в первых рядах".
Писатель был известен жителям Твери как большой мастер накричать, и, безусловно, чтение тихим голосом, свидетельствовало лишь о безразличии по отношению к собравшимся.
Но самая известная история, связавшая писателя с этим губернским городам, произошла уже после его отставки. В 1880 году в одном из залов здешнего музея установили бюстик Салтыкова-Щедрина работы скульптора Забелло. Когда спустя четыре года Михаил Евграфович снова попал в опалу, музейные работники на всякий случай сняли с экспозиции это произведение монументального искусства.
Писатель возмущался на сей счет: "С 1880 года в Тверском музее (в котором г. Жизневский состоит распорядителем) был поставлен мой бюст, как тверского уроженца. Стоял он таким образом беспрепятственно, до закрытия "Отечественных записок", после чего г. Жизневский приказал его вынести. Вероятно, он думает на мой счет устроить свою карьеру".
Михаил Евграфович и не задумался о том, что в настоянии на памятниках самому себе есть что-то, мягко говоря, нескромное.
В 1962 году Михаил Евграфович уволился со службы и зажил в Петербурге просто как писатель. Но гонораров на жизнь не хватало, и Салтыков вновь принялся за службу. В 1864 году он становится управляющим Пензенской казенной палаты, спустя пару лет - управляющим Тульской казенной палаты, а еще спустя год - управляющим Рязанской казенной палаты. Причина эту этой непоседливости указал один из современников: "Не успеет С. Где-нибудь прижиться, глядь, уже и поссорился с губернатором. Приезжает в Петербург - к Рейтерну (министру финансов, под началом которого и находились все казенные палаты в государстве - АМ.). "Давай другую палату! не могу я с этим мерзавцем служить". Получает новую палату - и опять та же история. Так и переезжает с место на место - до полной отставки".
Его карьера высокопоставленного госчиновника закончилась там же, где началась - в Рязани. Как и было положено, он первым делом представился тамошнему губернатору, господину Волкову.
- Рад вас видеть, Михаил Евграфович, - приветливо сказал господин Волков и пригласил Салтыкова сесть.
Тот же ответствовал:
- Господин министр финансов Рейтерн просил меня известить вас, что просьба об определении на место управляющего Рязанской казенной палаты вашего родственника удовлетворена быть не может.
Волков побагровел от злости. Так началось последнее "служение долгу" знаменитого писателя.
Закончилось оно весьма прискорбно. Обидевшийся губернатор написал донос на Салтыкова, жандармское управление заинтересовалось этим документом, провело расследование и заключило, что рязанский управляющий "постоянно обращал на себя внимание высшего правительства как чиновник, проникнутый идеями, несогласными с видами государственной пользы и законного порядка" и, кроме того, "всегда держал себя в оппозиции к представителям власти в губернии, не только порицая их, но даже противодействуя их мероприятиям".
В 1868 году наш герой окончательно ушел в отставку. Впоследствии он говорил: "О времени моей службы я стараюсь забыть… Я - писатель, в этом мое призвание".
Что ж, он был абсолютно прав. Салтыков-Щедрин действительно вошел в историю русской литературы как один из выдающихся писателей. И, разумеется, в историю русского менеджмента - как один из самых странных госчиновников страны.