Салон Маргариты Кирилловны

Особняк чаеторговца К. Попова (Смоленский бульвар, 26/9) построен в 1877 году по проекту архитектора А. Резанова.

Дом № 26 по Смоленскому бульвару принадлежал купеческой династии Морозовых. Здесь была устроена собственная электростанция, суетилось множество лакеев, горничных, официантов, поваров. Самой колоритной же персоной был так называемый "кухонный мужик" в кумачевой рубахе - он отвечал за самовар.

Владельцем этого особняка был Михаил Абрамович Морозов - известный преприниматель и известного старообрядческого купеческого рода. Потомственный почетный гражданин, директор Товарищества Тверской мануфактуры, почетный мировой судья, предсдатель купеческого собрания, коллежский ассесор, директор Русского музыкального общества, так называемой "Музыкалки" - всех титулов не перечесть.

Человек он был известный, с репутацией неоднозначной. В частности, А. И. Сумбатов-Южин именно с него списал главного героя своей пьесы "Джентльмен". В пьесе этот самый "джентльмен", Ларион Рыдлов шпыняет слуг и пускается в затейливые философствования: "Отбрось ложное самолюбие, Кэтт. Ты способна от природы, но жизни не знаешь. А я всю психологию человека прямо насквозь постигаю. Конечно, это уж такой дар от рождения. Этому не научиться. Я видал таких благородных, таких гордых, ну совершенно джентльменов, - а как до денег, так сейчас и кикс. Я тебя не обвиняю, но женщина историческим ходом событий задержана в своем интеллектуальном развитии. А ты, главное, следуй моему влиянию. Я расширю твой горизонт. Жизнь, знаешь, сложная штука. Где ж вам, женщинам, ее понимать - много надо и ума, и работы, и природного этого... Вот чего-то... Вот гения... Вот. Но ты не огорчайся, душка. Я завершу твое образование и подниму тебя до своего уровня, насколько это возможно. Начнем читать. Хоть мои вещи... Ты ведь до сих пор..."

Здесь нередко гостил живописец Серов, кстати, написавший ставший знаменитым портрет Михаила Абрамовича. Серову позировал и его сын - так появилась не менее известная картина под названием "Портрет Мики Морозова".

При всем при этом Михаил Морозов был знатный сибарит и обладал просто чудовищной доверчивостью и рассеянностью. Один из современников, Н. Варенцов писал: "Михаил Абрамович Морозов утром вставал с кровати, шел умываться в ванную комнату, оставлял на тумбочке свой бумажник. Горничная, жившая у него долго, это заметила, и, искусившись легкостью приобретения, она входила в комнату и вытаскивала из бумажника 25 рублей, будучи уверена, что такая незначительная сумма для Михаила Абрамовича не будет заметна, ее предположение вполне оправдалось. Она начала красть из бумажника ежедневно и, как потом оказалось, воровала в течение двух лет, если бы только не случайный случай, открывший ее воровство: неожиданное возвращение Михаила Абрамовича в спальню не умывшись. Что кража продолжалась в течение двух лет, можно было понять из пересудов прислуги Михаила Абрамовича, которым воровка хвасталась своим сбережением, начавшимся два года тому назад".

Особняк же этот Михаил Абрамович приобрел у знаменитого чаеторговца К. Попова. А еще раньше это владение принадлежало генерал-майорше Глазовой, откуда и пошло название переулка, примыкающего в этом месте к Садовому кольцу - Глазовский.


* * *

Михаил Морозов умер очень рано - в возрасте 33 лет. Дягилев в некрологе писал: "Собрание его, составленное в какие-нибудь пять лет, ежегодно пополнялось привозимыми им из-за границы и покупаемыми в России художественными произведениями... Он привозил отличных Дега, Ренуаров, Мане, Моне... стал единственным в России собственником произведений таких мастеров, как Боннар, Вюйяр, Дени, Гоген и др., вещи которых даже в Париже не нашли еще себе достаточной оценки. Все это свидетельствует о том, что М.А. Морозов относился к своей задаче коллекционера с большой любовью и тонким чутьем. Михаил Абрамович Морозов вообще был чрезвычайно характерной фигурой, в его облике было что-то своеобразное и неотделимое от Москвы, он был очень яркой частицей ее быта, чуть-чуть экстравагантной, стихийной, но выразительной и заметной. Его… постоянно не хватает, о нем часто вспоминаешь с грустью, и я уверен, что большинство художников-москвичей и любителей искусства и театра долго не будут забывать его жизнерадостной фигуры, так метко обрисованной на оставшемся нам портрете работы Серова, написанном почти накануне ранней и неожиданной кончины М. А. Морозова".

Впрочем, дом был известен не столько хозяином, сколько его супругой, Маргаритой Кирилловной. Дама была непростая. Поддерживала композитора Скрябина - выплачивала ему дважды в год пенсион, достаточный для поддержания достойного образа жизни. Еслои надо было - посылала денег и сверх пансиона, получая в ответ искреннюю благодарность: "Когда-нибудь я Вам расскажу, от каких неприятностей вы меня избавили. Вы очень-очень милая, и я не могу выразить Вам всей своей признательности".

Помогала и Дягилеву - с его парижскими задумками. И восторгалась: "Концерты были так хороши и свидетельствовали о таком высоком уровне русской музыки, что мы чувствовали себя преисполненными гордости и ходили по фойе театра, высоко подняв голову".

Популярный в то время политик П. Н. Милюков так описывал дом Маргариты Морозовой: "Великолепный зал, отделанный в классическом стиле, эффектная эстрада, нарядные костюмы дам на раззолоченных креслах, краски, линии - все это просилось на историческую картину. Картина и была задумана, не знаю, хозяйкой или художником. Пастернак принялся зарисовывать эскизы и порядочно измучил меня для фигуры говорящего оратора на эстраде".

Тот же Милюков описывал саму Морозову: "Очаровательная хозяйка дома сама представляла интерес для знакомства тем более, что со своей стороны проявила некоторый интерес к личности оратора. Несколько дней спустя я получил визит ее компаньонки, которая принесла пожертвование в несколько тысяч на организацию политической партии… Наконец, она пригласила меня побеседовать с ней лично. Беседы начались и вышли далеко за пределы политики, в неожиданном для меня направлении. Я был тут поставлен лицом к лицу с новыми веяниями в литературе и искусстве, с Москвой купеческих меценатов. Это был своего рода экзамен на современность в духе последнего поколения… и везде мне приходилось не только пасовать, но и становиться к ним в оппозицию".

У нее собирались поэты, эстеты, бывал Андрей Белый (влюбленный в хозяйку). "Сказка ехала кататься," - писал он о ней. И вспоминал в мемуарах: "Весной 1905 года получаешь, бывало, тяжелый, сине-лиловый конверт; разрываешь: на толстой бумаге большими, красивыми буквами - четко проставлено: "Милый Борис Николаевич, - такого-то жду: посидим вечерком. М. Морозова"

Мимо передней в египетском стиле идешь; зал - большой, неуютный, холодный, лепной; гулок шаг; мимо, - в очень уютную белую комнату, устланную мягким серым ковром, куда мягко выходит из спальни большая-большая, сияющая улыбкой Морозова; мягко садится: большая, - на низенький, малый диванчик; несут чайный столик: к ногам; разговор - обо всем и ни о чем; в разговоре высказывала она личную доброту, мягкость; она любила поговорить о судьбах жизни, о долге не впадать в уныние, о Владимире Соловьеве, о Ницше, о Скрябине, о невозможности строить путь жизни на Канте; тут же и анекдоты: о Кубицком, о Скрябине, моющем голову... собственною слюной, чтобы не было лысинки (?!?); о Вячеславе Иванове (с ним М. К. в Швейцарии познакомилась до меня).

В трудные минуты жизни М. К. делала усилия меня приободрить; и вызывала на интимность; у нее были ослепительные глаза, с отблеском то сапфира, то изумруда; в свою белую тальму, бывало, закутается, привалится к дивану; и - слушает. И, бывало, мне Метнер: - "Нет, нет, - Маргарита Кирилловна только к исходу четвертого часа оттаивает; сперва - "светская дама"; потом - лишь "хозяйка", потом - перепуганная путаница; наконец-то эти пласты пробуравишь в ней". Мы звали в шутку ее - "дамой с султаном"; огромного роста, она надевала огромную шляпу с огромным султаном; казалась тогда "великаншею"; если принять во внимание рост, тон "хозяйки салона", - то она могла устрашить с непривычки; кто бы мог догадаться: она пугалась людей, потому что, за вычетом всех заемных слов, она была - немая: без слов; в ней жив был лишь жест".

Сама же Морозова так писала о Белом: "У нас в доме часто собирались, устраивались беседы и читались лекции на самые животрепещущие темы. На одной из таких лекций ко мне подходит кто-то из моих знакомых, не помню, кто именно, и говорит: "Здесь находится Андрей Белый и просит меня представить его Вам". Я, конечно, согласилась и увидела подходившего ко мне молодого человека, очень скромного вида, в студенческой светло-серой тужурке. Он стал часто заходить на эти лекции и собрания и всегда подходил ко мне, и мы немного и отрывочно беседовали на самые общие темы. Я его пригласила к нам, и он заходил раза два или три и при этом никогда ни одним словом, ни одним жестом, не давал понять, что он мне писал. Это, конечно, показывало большую чуткость и деликатность в нем и очень меня к нему расположило. Беседовать с ним мне было очень интересно и, благодаря его деликатности, я чувствовала себя с ним вполне свободной. Я его пригласила к нам в деревню, в Поповку, находившуюся на Волге, в двадцати пяти верстах от Твери, куда мы вскоре уехали. В начале июля он приехал к нам в Поповку на несколько дней. Тут мы много гуляли по окружающим Поповку дремучим лесам, устроили пикник в село Маркино-Городище, находившееся от нас верстах в 10-ти, на очень высокой горе над Волгой, откуда открылся бесконечный простор, грандиозный вид на извилины Волги и кое-где белевшие далекие церкви. Поехали мы большой компанией на лодках, со всеми детьми, и там жгли костры и даже ночевали под открытым небом, в поле, около леса.

Борис Николаевич нам читал свои стихи и его чтение, для всех непривычное, нараспев, почти напоминающее цыганское пение ритмом и даже напевом, вызвало у многих взрыв смеха. Меня это очень смутило, но он сам рассмеялся и очень просто сказал: "Я к этому привык, пожалуйста, не смущайтесь, очень многим мое чтение кажется смешным!"

Между прочим, я должна здесь упомянуть, что впоследствии Борис Николаевич читал свои стихи совсем по-другому и читал замечательно.

Зимой 1905-го года, в декабре, в дни вооруженного восстания, когда кругом гремели и трещали выстрелы и все небо было красным от зарева, мы ютились в двух задних комнатах нашего дома, а весь остальной дом был в полном мраке, вдруг приходит наш швейцар и говорит, что Борис Николаевич Бугаев просит меня на минуту в переднюю. Я вышла и увидела Бориса Николаевича, стоящего внизу лестницы, у самого входа, в пальто, с высоко поднятым воротником и надвинутой на глаза и уши высокой барашковой шапкой, из-за пазухи пальто был виден револьвер. Он зашел узнать, как мы, благополучны ли?

В течение 1906-го и 1907-го года Борис Николаевич постоянно бывал у меня. Очень часто стал бывать вместе с ним его большой друг, Эмилий Карлович Метнер, и мы часто проводили вечера втроем. Беседы наши затягивались до поздней ночи, а весной, когда рано светает, мы выходили в наш сад и там гуляли, вдыхали аромат сирени, слушали щебетанье птиц".

Частенько бывал здесь и Федор Степун. Вспоминал: "Вижу ее большую, несколько тяжеловатую фигуру… сидящую где-нибудь у стены, на широком старинном диване. Руки ее спокойно сложены на коленях или заняты длинной нитью тяжелого жемчуга. На ее, с формальной точки зрения, может быть, слишком высоких плечах меховая накидка. Почему-то Маргарита Кирилловна мне неизменно видится в серебристо-лиловых, зеленовато-лунных тонах перламутровой гаммы. Писать портрет ее было бы всего лучше пастелью… Подчеркнутая темными бровями чернь длинных ресниц придавала им в сочетании с виневатым отливом белка какую-то особую стальную переливчатость. Такие типично русские серые глаза бывают особенно хороши в гневе и скорби".

У Морозовой заседало и Религиозно-философское общество, где собирались весьма интересные люди. М. Волошин писал: "Вся обстановка Религиозно-философского собрания: и речи, и лица, обсуждаемые темы, и страстность, вносимая в их обсуждение, нервное лицо и женский голос Мережковского, трагический лоб В.В. Розанова и его пальцы, которыми он закрывал глаза, слушая, как другой читал его доклад, бледные лица петербургских литераторов, перемешанные с черными клобуками монахов, огромные седые бороды, лиловые и коричневые рясы, живописные головы священников, острый трепет веры и ненависти, проносившийся над собранием, - все это рождало смутное представление о раскольничьем соборе XVII века.

Среди этой толпы, в которой каждая фигура казалась мне страницей истории, поразило меня лицо молодого человека, мне неизвестного.

Он не принимал никакого участия в прениях. Стоял скрестив руки и подняв лицо. Был застегнут узко и плотно в сюртук, сидевший плохо ("по-семинарски", - подумал я). Волосы и борода были черны. Лицо очень бледно, с неправильными убегающими кривизнами и окружностями овала. Лоб скруглен по-кошачьи. Больше всего останавливали внимание глаза, точно нарисованные черной краской на этом гладком лице и обведенные ровной непрерывной каймой, как у деревянной куклы. Потом, когда становилось понятно их выражение, то казалось, что ресницы обожжены их огнем.

Из низкостоячего воротника с трафаретным точно напечатанным черным галстуком шея торчала деревянно и прямо. Когда он улыбался, то большие зубы оскаливались яростно и лицо становилось звериным.

Подумалось: "Вот лицо исступленного, изувера раскольника. Как оно подходит к этой обстановке".

На другой день я с ним встретился и узнал, что это Валерий Брюсов".

Сходились здесь, у Маргариты Морозовой даже различные революционные партии. Она же, ни во что не вникая, наслаждалась обществом передовых (как в то время считалось) мужей.

А еще Маргарита Кирилловна оставила описание этого особняка: "Ранней весной в марте мы вернулись в Москву. Сначала мы нанимали квартиру в Леонтьевском переулке, а с осени мы переехали во вновь купленный моим мужем дом на углу Смоленского бульвара и Глазовского переулка". Дом этот был своим фасадом полукруглый. в середине выступающая терраса с мраморными белыми колоннами. Фундамент дома был облицован темно-красным гранитом. Внутри дом был очень причудливый, по-моему, очень некрасиво отделанный. Было смешение всех стилей: передняя была египетская, зала - вроде ампир, аванзала - помпейская. столовая - русская, еще комната - мавританская. Все время. пока я там жила, я мечтала все переделать, и даже были проекты архитектора И. В. Жолтовского, но эта затея должна была стоить таких огромных денег, которых у меня не было, и я должна была навсегда отказаться от этой мысли.

Когда мы переехали в наш дом, электричество только начинали проводить в Москве. В нашем районе его в домах еще совсем не было. Поэтому мой муж решил устроить свою маленькую электрическую станцию, иметь своею электротехника с тем. чтобы и все службы освещались электричеством.

Мой муж сам взял на себя управление домом и хозяйством, поставил нашу жизнь на очень широкую ногу. Например, у нас было два кучера и два выезда: мой - в английской упряжке и кучер. одетый по-английски, и моего мужа - русская упряжь с русским кучером с большой бородой. Для этого требовалось и лошадей, и людей. и экипажей вдвое больше. Мой муж любил, чтобы был хороший стол, и взял хорошего повара. Он любил звать гостей к обеду, нужна была отличная сервировка и буфетчик, которому нужны были помощники. Так сразу жизнь приняла широкий характер. который с годами все расширялся. У нас в Москве в богатых домах было так поставлено. что хороший повар не делал никакой грязной работы, ему нужно было все приготовить. Хороший буфетчик также ничего не мыл и не чистил. а только накрывал стол с помощником или помощницей и подавал на стол готовое блюдо. которое ему посылал повар. Также и гор- ничная, которая ходила за хозяйкой дома. никакой грязной работы не делала. Для стирки была в доме своя прачка, а для чистки комнат по субботам утром приходили полотеры. все чистили, отодвигали и натирали полотеры. Даже для завода часов приходил раз в неделю часовщик, так как в каждой комнате непременно стояли красивые часы. В передней и для телефона находился швейцар, он же выездной лакей - в театр мы ездили всегда в карете с выездным, который хранил наши шубы, как тогда было принято. Обед подавали два лакея - буфетчик и камердинер хозяина. При этом лакеи носили ливрею, уже данным домом присвоенную. Весь нижний этаж дома был занят кухнями, кладовыми, прачечной, комнатами прислуги, где многие жили целыми семьями. Там был свой мир!"

Однако, в начале 1910 года этот особняк продали.


* * *

В первые годы новой власти тут открыли клуб имени Октябрьской революции. Здесь и Ленин бывал, в восемнадцатом. Посмотрел на морозовские интерьеры и глубокомысленно заметил, что все это создано народом - а теперь принадлежит народу, и потому - храните клуб.

Здание и вправду берегли - ведь в нем располагался Киевский райком КПСС. В бывшем же морозовском саду - там, где прогуливались Маргарита Кирилловна и Андрей Белый - открыли летний клуб.

А Ленин тогда выступил с пламенной речью. "Правда" сообщала: "Разъясняя значение совершающихся событий, товарищ Ленин указал на то, что теперь более всего должны мы напрячь свои силы. Организация, организация, организация - вот чем закончил товарищ Ленин свою речь, покрытую горячими аплодисментами и пением "Интернационала"".

Вряд ли рабочие были довольны открывшимися перспективами.