"Хорошо торговал буфетом"
Огромную роль в дореволюционной жизни играли увеселительные сады с особыми, садовыми театрами. Там, на примитивной сцене зарабатывались жалкие копейки, там же, за столиком местной "Кукушки" (почему-то так чаще всего в русской провинции называли рестораны в городском саду) эти копейки пропивались. Все это, однако, составляло некую романтику. Впрочем, истинный актер мог обратить в романтику все, что угодно.

Вот, к примеру, объявления, касающиеся событий в городском саду Саратова. Он назывался Шехтелевским или Шехтеля, а то и просто Шехтель, но к личности известнейшего мастера российского модерна это не имело никакого отношения. Сад содержал его родственник, купец второй гильдии и саратовский меценат.

"В саду Шехтель. Перед отъездом компания артистов гг. Дитрихи и Сабек представят здесь небывалое зрелище, составленное из 50 персон в богатых азиатских, африканских и европейских костюмах, которые на 17 роскошно убранных верблюдах сделают шествие по главным аллеям сада и потом в богато убранном Аравийском шатре исполнят аравийские игры и пляски, в чем будет участвовать хор цыган".

Другая заметка гласила: "В театре сада Шехтеля с большим успехом прошли гастроли американского негритянского трагика А. Ф. Олдриджа, исполнившего роли Отелло, Макбета, короля Лира".

С 1863 года здесь регулярно выступала труппа антрепренера Медведева. Он, что называется, поймал волну. Писал: "Мы открыли спектакли… театралы не выходили из сада. О. Шехтель хорошо торговал буфетом. С открытием театра сад и театр приняли название "Шехтель".

А в 1856 году лично А. Н. Островский ставит здесь свою "Грозу". Соседство реки Волги (именно в ней утопилась главная героиня, Катерина) придавало действию особую пикантность.

Когда же Шехтель разорился, и сад перешел во владение французу Сервье, характер его изменился не сильно. Артист В. Давыдов писал: "Маленький деревянный театрик, весь спрятавшийся в зелени тенистого сада, совершенно не был приспособлен для сложных постановок, в нем не было даже приличных декораций… Лето было жаркое, и все с наслаждением после пыльного и палящего дня бросались в тенистый и чистенький сад. Были сделаны дорожки, беседки, скамейки. Сад усердно поливали водой, чтоб не было пыли. Вечером украшали цветными фонариками, а в праздники Медведев освещал его каким-то прибором, дававший необыкновенно сильный и яркий огонь. Здесь же можно было в ресторанчике сытно, вкусно и дешево закусить, а прекрасный оркестр услаждал музыкой. Одним словом, это было премиленькое местечко, где приятно было отдохнуть".

Ощущение такое, что сам сад, а не его владелец, выбирал свою судьбу. Тот же театр, те же зрители, тот же Медведев.

Здесь, кстати, довелось играть и Гиляровскому. Владимир Алексеевич писал: "В Саратове я пошел прямо на репетицию в сад Сервье на окраине, где был прекрасный летний театр, и сразу был принят на вторые роли… Труппа была большая и хорошая… Я жил неподалеку от театра с маленькими актерами Кариным и Симоновым".

Такой оценке можно только позавидовать.

А вот фрагмент из справочника "Весь Саратов" за 1910 год: "Зрительный зал имеет мест: партер 490, амфитеатр 147, 1-й ярус 319, 2-й ярус 318, ложи 18, а всего 1345. Фойе служит залом для народных чтений, оно вмещает 300 человек. Театр воздвигнут в общественном саду Пушкина, где обыватель проводит время нравственно. Спиртные напитки отсутствуют, вместо того буфет имеет всегда свежую и вполне доступную по цене закуску. Сообщение – трамвай. Вагоны ожидают конца спектакля. Опоздавшие по каким-либо причинам театралы или по недостатку в вагоне мест расходуются на извозчиков или "по образу пешего хождения" отправляются по глухим улицам и Полтавской площади. Ввиду сего многие театралы стремятся оставить театр, не дожидаясь развязки пьесы. В последнем действии начинается выхождение и хождение за платьем".

К тому времени и сад успели переименовать, и новое здание театра построить, и пустить в Саратове трамвай. Однако же характер тех спектаклей оставался прежним.


* * *

Действовал театр и в городском саду Воронежа. Он отличался своей публикой, на удивление серьезной. Владимир Гиляровский вспоминал: "Большую аллею и площадку с фонтаном перед театром, где была эстрада для музыкантов, заполняла щегольская публика лож и партера. Модные туалеты дам, визитки молодых франтов да чесучовые широкие пиджаки и дорогие панамы богатых помещиков, приезжавших на спектакли Ермоловой из своих имений. А там, в дальних аллеях, - учащаяся молодежь, сельские учителя в широкополых шляпах, иногда черных, иногда местной работы из прочной соломы, - брылях. Большинство в очках, иногда синих; многие в поддевках, красных рубахах и яловых сапогах. Среди учительниц и их приезжающих на лето столичных подруг были некоторые с короткими волосами, некоторые в очках, и все в маленьких простых соломенных шляпах… Все эти люди, и молодежь, и пожилые, бородатые и волосатые были с чрезвычайно серьезными лицами, будто они пришли не в летний театр развлекаться и веселиться, как публика у фонтана, а явились, по крайней мере, в университет слушать любимого профессора".

Такова была сила искусства.


* * *

Не были исключением и столицы. И там жизнь садовых театров подчинялась именно общероссийским садовым законом. Сад был сильнее. Столичная культура пасовала перед ним.

Так называемый "сад-театр "Аркадия"", расположенный, фактически, в Москве, в Петровском парке, зазывал на спектакль под названием "Дети Ванюшина". Дабы заинтересовать потенциального зрителя, в анонсах сообщалось, что играть в том спектакле будет не простая, а "фарсовая" труппа. И для того, чтобы заинтересовать наверняка, имелась многообещающая приписка: "После спектакля дебют всемирно-известного эквилибриста Тора-Томашенко, который исполнит в огненном мешке прыжок в горящий бассейн с башни высотой в 10 саж.

В саду разнохарактерный дивертисмент. Первоклассный буфет. Цены умеренные. Торговля до 4-х часов ночи".

Видимо, перед подобными соблазнами устоять было невозможно.

Там же, по окончании других уже спектаклей, анонсировались "пантомимы 20 дрессированных собак. Этот номер всюду за границей пользуется большим успехом".

Действовал театр и в московском Зоологическом саду, нынешнем зоопарке: "1-го августа в Зоологическом саду, во время борьбы, кто-то из публики принес для подношения одному из борцов четверть ведра водки. К бутылке прикреплен был букет вялых цветов и карточка с надписью "Потомственному почетному алкоголику".

Директор сада не разрешил передать этот подарок".


* * *

А вот что обещали зрителям в столичном саду на Крестовском острове: "На днях впервые в Петербурге открылся чемпионат женской борьбы. Состязания в борьбе происходили ежедневно в закрытом театре в Крестовском саду. Многие борчихи уже получили призы за борьбу в Москве, Одессе, Севастополе, Финляндии и за границей. Чистота приемов, ловкость и красота движений взывают шумное одобрение переполненного театра".

Впрочем, отнюдь не всегда этот аттракцион "вызывал шумное одобрение". Вот, к примеру, одна из рецензий: "Борчихи тренированы очень скверно, приемы и парады делаются ими нечисто, незакончено и неумело.. получается в высшей степени некрасивая возня двух растрепанных существ женского пола, напоминающих ведьм из "Макбета".

Когда борчихи стараются симулировать ярость в схватках, то становятся очень похожи на прислуг с Никольского рынка… Борчихи сложены плохо, - красивых лиц и фигур почти совсем нет, - трико и костюмы бедны, и, вообще, парад имеет жалкий вид".

В том же Санкт-Петербурге пользовался славой сад "Аквариум". В нем действовало сразу два театра - "Железный" и "Каменный". Пресса писала: "Программа железного театра "Аквариум" с половины месяца по обыкновению разбавлена новыми силами. На первом плане Генриэтта Леблон. Это большой комик, вызывающий смех в зале Публике она понравилась. Можно упомянуть еще о танцах г-жи Диелла и других танцовщицах. Осталась г-жа Алексия, как всегда имеющая успех. Дебютировала русская певица г-жа Мирова, про которую в саду говорили, что она пела в Париже. У нее большая фигура и очень маленький голосок. Половину слов у нее не разберешь, потому что она неправильно их произносит; темпераментом исполнение г-жи Мировой тоже не может похвастаться. По случаю "субботника" и отличного вечера в театре и саду была масса публики".

А вот впечатления столичного жителя о выступлении в том же "Железном театре" европейской дивы, танцовщицы мадам Сахарет: "Какая-то красная пена оборок, рюшей, газа бьется у самой рампы, то алеет, то погасает, то вдруг окрашивается в нестерпимо-желтый цвет увядающей настурции, то внезапно складывается во все свои оборки, как нервная мимоза "Mimosa pudica"".

На этот раз зрители тоже остались довольны.


* * *

В парголовском садовом театре устроили костюмированный вечер с раздачей призов. Победила девица в костюме "рябина" с табличкой на груди: "Цветов не рвать и травы не мять!"

А вот подробнейшее описание жизни театра в столичном сада "Буфф", оставленное старожилами Засосовым и Пызиным: "Трудовой день сада "Буфф" начинался рано: выходил сторож Степан и производил легкую приборку сада, чистил панель и набережную Фонтанки, позевывал и смотрел в небо, что будет за погода, в зависимости от нее, много ли будет народа и много ли будет сора и мусора для уборки. Затем приходили повара и судомойки, начинала работать кухня. Подходили со двора подводы с продуктами, вином, пивом.

К 11-12 часам появлялись артисты и оркестранты, костюмеры, декораторы и пр. К полудню приходили официанты, убирали веранду, столы. Начиналась репетиция; забавно было смотреть, как артист в котелке, в модном пальто, с тросточкой изображал маркиза Корневиля или Менелая из "Прекрасной Елены".

Репетиции шли с перерывами, во время которых артисты ходили обедать, прогуливались по саду, отдыхали на скамейках, а некоторые играли в орлянку. Эта игра широко была распространена во всем Петербурге: играли на набережных, на рынках, базарах, во дворах.

Отдохнув, все опять принимались за тяжелую работу: каждая мизансцена прорабатывалась по нескольку раз, Брянский был деспотичен.

Часам к пяти в саду опять появлялся дворник Степан, тщательно подметал все дорожки и поливал их из шланга, чтобы ни одна пылинка не села на изящную туфельку дамы и лакированный ботинок посетителя.

К 6 часам приходил военный оркестр одного из гвардейских полков. Много лет подряд играли гвардейские стрелки в шелковых малиновых рубахах, в барашковых шапочках, невзирая на лето. В 6 часов сад открывался для публики. Входная плата была 40 копеек, места в театр были дорогие. Вначале приходила более скромная публика, послушать духовую музыку и, главное, занять лучшие места у заборчика, окружавшего партер театра, чтобы посмотреть оперетту за те же входные 40 копеек, правда стоя. Контингент этих любителей оперетты состоял из студентов, ремесленников, мелких служащих. Одеты они были скромно, дамы и мужчины в шляпах (мужчин в косоворотках, русских сапогах, в картузах, а женщин в платках в сад не пускали). Эта публика в ресторан не заходила, там цены были очень высокие. Например, бутылка пива, которая стоила 9-11 копеек, в "Буффе" продавалась за 40 копеек. Бутылка шампанского продавалась за 12 рублей вместо 2-4 рублей, и все в таком же роде.

К 8 часам, к началу оперетты, съезжалась шикарная публика, около входа в сад околоточный регулировал движение экипажей. Дамы в громадных шляпах, со страусовыми перьями, в великолепных манто, мужчины в цилиндрах и котелках с дорогими тростями, блестящие офицеры, звенящие шпорами. Вся эта толпа была настолько раздушена, что забивался запах цветов и зелени. Эта богатая публика, чтобы убить время до начала оперетты, заходила предварительно закусить в ресторан и оставляла за собой столики на ужин. До начала оперетты, во время антрактов играла духовая музыка, и, надо признать, очень хорошо. Исполнялись классические пьесы, попурри из опер и балетов, вальсы Штрауса, марши и пр.

Начиналась оперетта, большей частью классического репертуара: "Корневильские колокола", "Мартин рудокоп", "Маскотта", "Нитуш", "Боккаччо". В моду входили "Граф Люксембург", "Веселая вдова", "В волнах страстей" и др.

Перед началом оперетты портал сцены был закрыт "коммерческим" занавесом, сплошь разрисованным крикливыми рекламами с рисунками корсетов, обуви, велосипедов, разного рода баночек с помадами и знаменитой рекламой - "я был лысым". (Изображены были двое мужчин, один лысый и он же с богатой шевелюрой после употребления рекламируемого средства для ращения волос.)

Когда дирижер Шпачек садился за пульт и изящным движением руки открывал увертюру, "коммерческий" занавес поднимался, за ним был бархатный занавес. Кстати сказать, когда Шпачек поднимался за пульт, прежде чем сесть за него, он приподнимал цилиндр, здороваясь с публикой и с оркестром.

Постановка оперетт была красочная и богатая, Тумпаков денег не жалел, хорошо зная, что они вернутся ему с лихвой.

Понравившаяся публике оперетта шла иногда весь сезон изо дня в день, редко случалось, что за лето пройдет 5-6 оперетт".


* * *

Зато страсти вокруг этих своеобразных театров разыгрывались очень даже недетские. Вот, например, газетная заметка от 1903 года, посвященная симбирскому садовому театру: "Недели две тому назад на афишах оперетки Звягинцева появилось приведшее в трепет мышиных жеребчиков предупреждение: "Оперетка остается только на три спектакля". Пошли ахи, охи, вздохи, слезы; поклонники оперетки готовы были рвать на своих головах волосы". Но на другой день после этого страха у поклонников пошло великое ликование. Нашелся, оказывается, аматер-благодетель, состоящий у хлебной должности, который субсидировал оперетку, избавив поклонников ее, может быть, от многих катастроф: самоубийств, апоплексий и т. д. Может быть, оперетка сохранилась и на складчину поклонников, но может быть, только из скромности называют одно имя".

В этом небольшом абзаце - драма целого губернского города. К счастью, драма с хорошим концом.

Впрочем, в уездных городах все было проще. Вот, в частности афиша богоспасаемого городка Торжка: "В театре совершенно новые декорации и обстановка. Театр и сад освещаются электрическим светом... Во время антракта будет играть оркестр музыки пожарного общества".

Полная гармония между потребностями и возможностями.


* * *

А вот сообщение из "Русского слова": "В Порхове во время спектакля в Бухаровом саду произошел такой случай. В первом действии драмы "Казнь", которое, как известно, происходит в отдельном кабинете, артистам была подана бутылка с какой-то жидкостью. Две артистки, немного выпив, почувствовали себя дурно. У них обнаружились признаки отравления. Подозрение в покушении на отравлении пало на реквизитора, уволенного за день до спектакля".

Псковская губерния, уездный Порхов. Благовещенский собор, Вольное пожарное общество, Недавно состоялось освещение железнодорожного моста через реку Шелонь - событие.

Два увеселительных сада - один Севастьянова, с духовым оркестром, а другой Бухарова, с летним театром. Про последний одна современница писала: "Внешне этот театр больше походил на сарай, но сад из густых аллей сирени был хорош, особенно в пору цветения. В этом театре играли замечательные артисты… Когда открывался театр, Порхов просто оживал, и попасть на спектакли было не просто. Я с девяти лет стала бегать на галерку за 10 копеек".

И вдруг - такое происшествие. Событие не менее значительное, чем освещение моста. Еще бы - пусть и не в столичную, но все таки в московскую газету просочилось.


* * *

И, как апофеоз - заметка в "Русском слове": "Сегодня, 9-го мая, на Петербургской стороне, в доме № 12, по Гулярской ул., арестован некий Бенуа, обвиняемый в преступлении... Бенуа - режиссер и преподаватель детской труппы, подвизающейся на сценах летних садов, в Зоологическом и др. Дело возникло по жалобе родителей одной из учениц Бенуа, девочки Р., которую он растлил".

Занавес.