Сладостный магнит

Здание ресторана "Прага" (Арбат, 2) выстроено в 1902 году архитектором Львом Кекушевым.
Сладостный магнит стоит в начале Старого Арбата. Так назвал его писатель Борис Зайцев. "И восседает Прага, сладостный магнит. В цветах, и в музыке, бокалах и сиянье жемчугов, под звон ножей, тарелок веселится шумная Москва, ни о чем не гадающая, нынче живущая, завтра сходящая, полумиллионная, полубогемская, сытая и ветром подбитая, и талантливая, и распущенная".
Так он писал в рассказе "Улица Святого Николая" (подразумевая улицу Арбат) в те времена, когда Москва была еще полумиллионной. И это - лучшая характеристика лучшего ресторана той эпохи.
Поначалу "Прага" был трактир. Трактир довольно заурядный. Настолько заурядный, что извозчики, частенько посещавшие это общепитовское заведение, прозвали его "Брагой". Впрочем, слово "Прага" вряд ли было им вообще известно.
Хотя, некая претензия на роскошь тут была. Андрей Дмитриевич Палтусов из боборыкинского "Китай-города" ближе к концу романа вспоминал о старой доброй "Праге": "Раз как-то, еще вольным слушателем, он шел с двумя приятелями по Арбату, часу в двенадцатом. И всем захотелось есть. Они поднялись в этот самый трактир, сели в угловую комнату. Кто-то из них спросил сыру "бри". Его не оказалось, но половой вызвался достать. Принесли целый круг. Запивая пивом, они весь его съели и много смеялись. Как тогда весело было!"
Видимо, сыром "бри" и ограничивалась бы респектабельность этого заведения. Но в 1898 году купец Петр Тарарыкин сыграл по крупному на биллиарде. И выиграл целый трактир. И сразу принялся его усовершенствовать. Надстроил здание, расширил, а впоследствии устроил летний сад на крыше. Заказал огромное количество зеркал, светильников и всяческой лепнины. Завел посуду фирменную. На всем, включая маленькие блюдечки, стояла надпись позолотой: "Привет от Тарарыкина".
Принципиальное же новшество Петра Семеновича заключалась в том, что здесь, в отличии от остальных московских ресторанов и трактиров, был не один огромный зал, а несколько, поменьше. В результате, появлялось несколько уютных ресторанчиков, вместе составлявших ресторанную империю с именем "Прага".
Правда, как и в остальных московских заведениях, тут не платили жалования официантам. Больше того, они должны были вносить процент от чаевых. Тем не менее, на жизнь им, мягко говоря, хватало.
Об уровне же "пражской кухни" можно судить по "комплексным обедам". Комплекс за рубль двадцать пять включал в себя консоме, пирожки, биск рановю, расстегайчики, телятину, бунетгер, на жаркое - рябчики с салатом, а на десерт - мерауги гляссе или же кофе. Комплекс за два рубля с полтиной состоял из консоме риш, супа тортю с пирожками, цыплят кокет Монте-Карло, порцию цветной капусты с соусом сухари, на жаркое - перепелка и салат латук, а на десерт давалась груша жуанвиль.
Впрочем, все это я перечислил не столько ради информации, сколько ради музыки малознакомых, но, наверное, прекрасных слов. Зато гастрономические мемуары Аркадия Аверченко гораздо более понятны и родны: "этакий московский хлебный темненький квасок со льдом и желтой пеной наверху, как, бывало, в московской "Праге" подавали. Острый, шипучий, приятный - в нос шибает".
"Фирменным" же блюдом Тарарыкина были "расстегаи пополам" - из стерляди и осетрины.

* * *
"Гудят колокола, поют хоры, гремит трамвай, звенит румын в летнем зале Праги пышноволосой," - снова возвращается писатель Борис Зайцев к теме своего излюбленного ресторана.
Кстати, румыну удивляться не приходится. Этот ресторан был космополитичным не только в смысле кухни, но и в смысле музыкального сопровождения. Тут надрывались родные народные хоры, играли цыгане, старался скрипач. Иван Алексеевич Бунин начинал рассказ "Речной трактир" такими строками: "В "Праге" сверкали люстры, играл среди обеденного шума и говора струнный португальский оркестр, не было ни одного свободного места". Андрей же Белый упоминал в стихотворении, названном "Меланхолия" еще одно, и вовсе незатейливое музыкальное приспособление:

Пустеет к утру ресторан.
Атласами своими феи
Шушукают. Ревет орган.
Тарелками гремят лакеи...

Разумеется, здесь, в лучшем ресторане города, устраивалось множество торжественных приемов. После премьеры "Трех сестер" актеры чествовали в "Праге" Чехова. Гуманитарии обедали с Эмилем Верхарном - по поводу приезда бельгийской знаменитости в Москву. Музыканты поминали основателя Консерватории Н. Рубинштейна (после чего так называемые "рубинштейновские обеды" сделались традицией). Под председательством Василия Ключевского тут, за закусками, устраивало заседание Общество истории и древностей России. А Иван Дмитриевич Сытин отмечал пятидесятилетний юбилей своего издательского дела.
В "Праге" праздновал свое избрание в действительные члены Академии наук писатель Бунин. Ася Цветаева, сестра Марины, тут праздновала свою свадьбу. О которой потом вспоминала: "Свадебный обед - в ресторане "Прага" у Арбатских ворот. Во втором этаже. Позолоченный зал... Папа поднимает тост за дальнейшее успешное учение присутствующей молодежи. Бокалы всех усердно тянутся к нему.
Стол был красив. Цветы, блеск, вина, фрукты, фарфор. Я не помню еды. Первым, устав, и к прерванному труду, поднялся ехать папа. Ему в то время было около 65 лет.
Нам с Борисом подали автомобиль... Автомобиль - открытый. Из распахнутых окон нами покинутой залы - поздравления и приветствия, нам машут руками, цветами, платками..."
Молодые убыли по Поварской в свою квартиру, а родственники и друзья остались в "Праге", пить за их здоровье. И, вероятнее всего, они еду запомнили надолго.
Самым же известным из торжественных событий было чествование Ильи Ефимовича Репина. Московская богема отмечала реставрацию его картины "Иван Грозный", порезанной незадолго до этого каким-то психом в "Третьяковке". В "Русском слове" был даже отчет об этом празднике: "После чествования в гостинице все присутствующие тесным кружком, с И. Е. Репиным во главе, отправились обедать в ресторан "Прага". К обеду подъехал Ф. И. Шаляпин, только что спевший в Большом театре "Бориса Годунова"... В течение обеда произносились речи, среди которых выделилась речь Шаляпина, красиво уподобившего искусство солнцу, от влияния которого избавлены только те, кто лежит под землей".
Репин потом удивлялся известному басу: "Откуда эти гордые жесты? И такая осанка?.. А ведь пролетарий, казанский сапожник..." Тогда же он решил писать портрет Шаляпина, тот самый, ставший потом знаменитым.

* * *
Впрочем, торжества были одной лишь гранью жизни ресторана, притом не самой важной. Все таки, "Прага" считалась местом вовсе не официальным.
Она была местом романтичным, и консерваторка Муза Граф, пришедшая в соседнюю гостиницу "Столица", чтобы объясниться в своих чувствах герою бунинского рассказа "Муза", сразу же сказала: "Я хочу послезавтра пообедать с вами в "Праге". Никогда там не была и вообще очень неопытна... А на самом деле вы моя первая любовь."
Этот ресторан был местом, куда завсегдатаи заходили пообедать, и тот же Бунин, но уже в рассказе под названием "Далекое", описывая позднюю весну, упоминал, что "у подъезда "Праги"... хорошие господа уже кушали молодой картофель в сметане". После чего, конечно, приобщался к столь приятной жизни и писал, уже от первого лица: "заказывал в "Праге" ботвинью, закусывал водку холодным огурчиком..."
"Прага" была местом, где заполночь любили ужинать московская полуинтеллигенция-полубогема. И Андрей Белый замечал в своих воспоминаниях о том, что почти все сотрудники издательства "Мусагет" после долгих заседаний с чаем и печеньем, как правило, перемещались в "Прагу".
Разумеется, "Прага" была и местом встреч, и Ретизанов из романа "Голубая звезда" (автор - Борис Константинович Зайцев) говорил своим товарищам: "Если соскучитесь - приходите в "Прагу". Я и вас накормлю."
"Прага" была местом праздного разгула, и писатель Сергей Заяицкий в повести "Жизнеописание Степана Александровича Лососинова" писал о том, что главные герои, светские шалопаи, после кофейни Сиу ехали в "Прагу", из "Праги" в Балет, потом опять в "Прагу". На следующий день - в "Прагу", затем в Оперу и после снова в "Прагу". И так почти что каждый вечер.
Иной раз "Прага" была местом безобразным, дебоширским. И герой рассказа Власа Дорошевича "Татьянин день" кричал, перемещаясь из ресторана "Эрмитаж" в ресторан "Прага": "Ах, в Прагу? В Прагу, так в Прагу. Я рад за границу! Мне душно в России! Я здесь конкурса веду, а там я министром бы был... В Прагу я хочу! Прага! Симпатично! Младочехи!..
Ах, это уже Прага? Скажите, какая улучшенность путей сообщения. Прага! Пошлем в Петербург телеграмму..."
Иногда "Прага" была и местом разочарований. И уже неоднократно упомянутый писатель Бунин между делом замечал об этом месте: "заходил сюда поэт Брюсов с какой-то худенькой, маленькой девицей, похожей на бедную курсисточку, что-то четко, резко и гневно выкрикивал своим картавым, в нос лающим голосом метрдотелю, подбежавшему к нему, видимо, с извинениями за отсутствие свободных мест, - место, должно быть, было заказано по телефону, но не оставлено, - потом надменно удалился".
Кроме того, здесь часто проявлялся этакий снобизм богатой жизни, и Андрей Белый вспоминал: "Прохор, единственный наш всеарбатский лихач ("Со мной, барин, Борис Николаевич: Боренька-с"), вытеснен был раззадастою стаей лихих лихачей, ограблявших прохожих: у "Праги".
Тут выясняли отношения, и тот же Андрей Белый встречался в "Праге" с Александром Блоком, объясниться из-за Любы Менделеевой, бывшей дамой сердца как одного, так и другого. Об этом писал сам Борис Николаевич: "Звонок: это - красная шапка посыльного с краткой запискою: Блок зовет в "Прагу"; свидание - не обещает; спешу: и - взлетаю по лестнице; рано: пустеющий зал; белоснежные столики; и за одним сидит бритый "арап", а не Блок; он, увидев меня, мешковато встает; он протягивает нерешительно руку, сконфузясь улыбкой, застывшей морщинками; я подаю ему руку, бросаю лакею:
- "Токайского".
И - мы садимся, чтобы предъявить ультиматумы; он предъявляет, конфузясь, и - в нос: мне-де лучше не ехать; в ответ угрожаю войною с такого-то; это число на носу; говорить больше не о чем; вскакиваю, размахнувшись салфеткой, которая падает к ногам лакея, спешащего с толстой бутылкой в руке; он откупоривает, наполняет бокалы в то время, как Блок поднимается, странно моргая в глаза мало что выражающими глазами; и, не оборачиваясь, идет к выходу; бросивши десятирублевик лакею, присевшему от изумленья, - за ним; два бокала с подносика пеной играют, а мы опускаемся с лестницы; он - впереди; я - за ним; мы выходим из "Праги"..."
Иной же раз "Прага" была кошмаром, и Ходасевич писал об этом в зарисовке о поэте Киссине (Муни): "Мы с Муни сидели в ресторане "Прага", зал которого разделялся широкой аркой. По бокам арки висели занавеси. У одной из них, спиной к нам, держась правой рукой за притолоку, а левую заложив за пояс, стоял половой в своей белой рубахе и белых штанах. Немного спустя из-за арки появился другой, такого же роста, и стал лицом к нам и к первому половому, случайно в точности повторив его позу, но в обратном порядке: "левой рукой держась за притолоку, а правую заложив за пояс и т. д. Казалось, это стоит один человек - перед зеркалом. Муни сказал, усмехнувшись:
- А вот и отражение пришло.
Мы стали следить. Стоящий спиною к нам опустил правую руку. В тот же миг другой опустил свою левую. Первый сделал еще какое-то движение - второй опять с точностью отразил его. Потом еще и еще. Это становилось жутко. Муни смотрел, молчал и постукивал ногой. Внезапно второй стремительно повернулся и исчез за выступами арки. Должно быть, его позвали. Муни вскочил, побледнев как мел. Потом успокоился и сказал:
- Если бы ушел наш, а отражение осталось, я бы не вынес. Пощупай, что с сердцем делается".
"Прага" была пристанищем оригиналов. Тут, в частности, любил бывать зять знаменитого купца и собирателя Сергея Щукина, Петр Дмитриевич Христофоров. Он был большим любителем шампанского, и даже пристрастил к нему свою собаку Сильву. Официанты это знали, и подавали дорогой напиток не только Христофорову, но и его собаке. Напившись, Сильва начинала танцевать на задних лапах, изображала обмороки, после чего хозяин и собака, довольные собою, шли домой.
А еще в "Праге" был лучший на весь город бильярд.

* * *
Ресторан вошел в свой кризис уже после февральской революции. В последний раз упоминаемый писатель Бунин возмущался в "Окаянных днях": "Весна семнадцатого года. Ресторан "Прага", музыка, людно, носятся половые. Вино запрещено, но почти все пьяны. Музыка сладко режет внутри. Знаменитый либеральный адвокат в военной форме. Огромный, толстый в груди и в плечах, стрижен ежиком. Так пьян, что кричит на весь ресторан, требуя, чтобы играли "Ойру".
Его собутыльник, земгусар, еще пьянее, обнимает и жадно целует его, бешено впиваясь ему в губы.
Музыка играет заунывно, развратно-томно, потом лихо:

- Эх, распошел,
Ты, мой серый конь, пошел!

И адвокат, подняв толстые плечи и локти, прыгает, подскакивает в такт на диване".
После же октябрьской революции "Прагу" вообще закрыли. В здании, отстроенном Петром Семеновичем Тарарыкиным, открылись Высшие драматические курсы, магазины "Букинист", "Книжное дело", "Слово", работала библиотека. Но во время НЭПа гастрономия оказалась в моде, и ресторан открыли вновь. Правда, под другим названием - "Общедоступная столовая Моссельпрома".
Впрочем, если посмотреть на Ипполита Воробьянинова, общедоступность этого заведения была весьма условной.
- Однако, - возмущался он, - телячьи котлеты - два двадцать пять, филе - два двадцать пять, водка - пять рублей.
Как известно, он повел свою возлюбленную Лизу Калачеву именно сюда, и "Прага" поразила Лизу обилием зеркал, света и цветочных горшков".
Правда, главный советский рекламист Владимир Маяковский умалчивал о недоступности "общедоступной", а акцентировал внимание лишь на достоинствах этого заведения:

Здоровье и радость -
высшие блага -
в столовой "Моссельпрома"
(бывшая "Прага").
Там весело, чисто
светло, уютно,
обеды вкусны,
пиво не мутно.

Но в основном реклама ресторана была менее поэтична, зато более информативна: "Кухня под руководством опытных кулинаров. Лучшие вина, крюшоны, пиво и прохладительные напитки. Джаз, хор цыган, бильярд. Танцы до 5 часов утра. Обслуживание банкетов, вечеров, товарищеских встреч".
Кстати, именно здесь, было открыто одно из двух московских казино. Им заправлял бывший летчик Кузьминский, более известный, как племянник Льва Толстого.
Но главной достопримечательностью "Праги" был так называемый "сад-крыша" - открытый ресторан прямо на крыше здания, на свежем воздухе и с видами на город. Его любила посещать так называемая "золотая молодежь".
А еще тут часто ужинал писатель Михаил Булгаков.
Правда, ресторан был не единственным хозяином этого замечательного здания. И журнал "Наши достижения" повествовал: "Электрическое имя "Праги" горело над полночной площадью, тогда еще с садиком, с памятным диском желто-лунных часов... В двадцать пятом ею по праву открывался шумный торговый Арбат... Нэповская "Прага" орала цыганами. Внизу, в помещении аукционного зала и одновременно кинематографа, продавали с молотка царское и княжеское имущество, простыми в самодержавных монограммах, судки и бокалы с коронами, сервизы. Продавали купеческие меха с Поварской, мебель красного дерева с Остоженки, Воздвиженки, со всяких Николо-переулочков и тупичков, с Сивцева Вражка. Шли тут всякие бисерные вышивки, гобелены и редкие парчи, вазы и лампы, ампиры Александра, настоящие Павлы и Елизаветы и прочая, прочая. Вечером, среди аукционного нагромождения, среди картин Айвазовского и профессора Клевера, разглядывая посуды и ковры, ожидали киносеансов. А наверху начиналась особая, плотно прикрытая портьерами жизнь... Ярко сияли огни "Праги" до утренних сумерек. Кто помнит инвалидов, торговавших тогда папиросами под рестораном "Прага"?"
А кинотеатр, упомянутый "Нашими достижениями" назывался "Темп" ("330 мест, музыкальная иллюстрация - рояль, в фойе читальный зал, шахматы, шашки, буфет").

* * *
В конце тридцатых "Прага" вновь закрылась. Причина очевидна - по Арбату ездил с дачи на работу сам товарищ Сталин. Разумеется, было опасно держать на "военно-грузинской дороге" (как в те времена называли Арбат) шумное заведение с танцами до пяти часов утра, крюшонами и прочими малосерьезными вещами.
Кинотеатр оставили, снова устроили библиотеку, магазин обуви и прочие столь же обыденные предприятия. А некоторые из залов переоборудовали под спецстоловую для доблестных чекистов.
Но через год после смерти Иосифа Виссарионовича ресторан вновь открылся.
Видимо, тогда, в 1954 году "Прага" впервые стала настоящим чешским рестораном. Тут подавали кнедлики, сосиски и шпикачки с пивом. Притом, они были доступны даже студентом, обучавшимся неподалеку. Один из них, Надир Сафиев вспоминал в повести "Собачья площадка" о раздумьях, которым предавался он в лучшем московском ресторане: "Я рассчитывал на сосиски с тушеной капустой и на кофе. Сосисок не оказалось. Взять шпикачки? На кофе не хватит".
Зато чешка Каролина из печальной повести Фридриха Гореншнейна под названием "Чок-чок", не будучи стесненной в деньгах, позволяла себе больше: "В ресторане "Прага" Каролину знали. Видимо, она здесь часто бывала. Официант поздоровался с ней, как со знакомой, указал удобный отдельный столик и быстро принес заказанное Каролиной "рожничи" - жареное свиное мясо, посыпанное мелконарезанным сырым луком и бутылку легкого чешского вина.
- Ты, Серьожа, можешь взять себе чешские кнедлики из творога. Очень вкуснятина. Мне жаль, нельзя из-за фигуры, но у нас есть тапер, играет на репетиции, так он всегда берет две порции".
В книге "Московская кухня", посвященной ресторанам города, расхваливалась кухня "Праги", "блюда которой отличаются высокой калорийностью, острыми соусами, щедрым применением консервированных фруктов, орехов, сливок, оригинальными блюдами из различных овощей, где в качестве фарша используются паштеты, салаты, мусы, хрен. Аппетитны пюреобразные супы, сдобренные тмином, зеленью, специями".
Там же приводились и рецепты. Читатели могли самостоятельно состряпать суп-гуляш по-чешски, братиславский суп, жареный сыр по-чешски, слоеный сыр, палачинки с вареньем, печенье с творогом, яблочный торт. А знаменитую настойку "бехеровку" можно было дешево купить в ближайшем винном магазине.
Как и до революции, в "Праге" устраивались всякие официальные мероприятия (например, шестидесятилетие Твардовского). И, по словам того же Н. Сафиева, "в "Праге"... была какая-то особая, клубная атмосфера. Многие здесь знали друг друга, примелькавшись, становились своими. Сюда на Арбатскую площадь приходили из близлежащих кварталов художники, артисты, музейные люди с Волхонки. Заглядывали и старики, помнившие еще в "Праге" общедоступную столовую Моссельпрома. И кто-нибудь из них, только что скучавший за соседним столом, мог пересесть к вам и сказать:
- Простите, у меня еще осталось на чашечку кофе, если вы не прочь, я бы посидел с вами?.."
А на первом этаже выстраивались очереди за тортами "Прага" и, позднее - "Птичьем молоком" изобретенным в 1975 году здешним кондитером Владимиром Гуральником.

* * *
Кризис наступил в начале девяностых. Вдруг на первом этаже начали продавать торт "Прага" с солью. Нет, ничего при этом не скрывали, вывесили объявление - предупреждаем, дескать, "Прага" - на соленом масле. Другого - не нашлось.
Вроде бы все было по честному. Но почему-то кулинарам не пришла в голову мысль, что соленый торт вообще-то не имеет права на существование.
Вместо интеллигентских посиделок тут стали проводить так называемые презентации. На одну из них однажды пригласили заведующего отделом известной в городе газеты. Но приглашение перехватил его сотрудник и, не предупредив своего шефа, явился в ресторан под его именем. Напился он довольно быстро, сначала был доброжелательным, произносил торжественные тосты - от лица газеты, разумеется. Затем сделался мрачным, и захотел продемонстрировать собравшимся, какие они гнусные. Притом продемонстрировать на собственном примере.
Для этого он вытащил из "дипломата" полиэтиленовый пакет и стал ходить вокруг стола, корчить немыслимые рожи и вываливать в пакет какие-то салаты из салатников. Так, с пакетом, он на улицу и вышел - никто его и не пытался задержать.
На следующий день заведующему отделом стали звонить его друзья.
- Ты что, - удивлялись они. - Вроде бы пожилой, серьезный человек, а такое вчера в ресторане устроил. Вся Москва об этом говорит.
Интересно, что тому корреспонденту не было ровным счетом ничего. Его даже с работы не уволили. Такой стиль ресторанной жизни был в то время нормой.
 
Подробнее об Арбате и его окрестностях - в историческом путеводителе "Арбат. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.