Советское радио

На протяжении практически всего советского периода на коммунальной стене висела так называемая абонентская радиоточка, она же репродуктор, она же абонентский громкоговоритель. Ее часто называли словом "радио", что в принципе не верно - сигнал доставлялся не с помощью радиоволн, а по проводу. В каждой квартире было несколько специальных радиорозеток, в которую вставлялся шнур, заканчивающийся где-то в недрах этого устройства.
И сама радиорозетка, и штепсельная радиовилка лишь внешне и притом не сильно отличались от вилки и розетки системы электроснабжения, рассчитанной на ток напряжением 127, а затем и 220 вольт. А размещались радиорозетка и электророзетка рядом, без преувеличения, бок о бок.
Не удивительно, что те розетки постоянно путали. Если, например, магнитофон включали в радиорозетку, то он просто не включался. А если вилка от репродуктора случайно попадала в радиорозетку, то из него раздавался треск, шел дым, а во всей квартире вырубались пробки.
Впрочем, пример с магнитофоном не совсем удачный - у первых советских магнитофонов как раз были предусмотрены специальные разъемы для соединения с радиорозеткой - чтобы записывать транслируемые программы (например, концерты или радиоспектакли, существовал в то время такой популярный жанр) на магнитную ленту. Так что, при особом везении, можно было с помощью электрической розетки сжечь не только репродуктор, но и магнитофон.
Но пытливый читатель, конечно же, понял, что я имею в виду.
Считается, что проводной громкоговоритель изобретен в 1880 году поляком Юлианом Охоровичем. Он был впервые использован во время озвучивания оперы в парижском театре.
В нашей стране эти устройства появились сначала на улицах. Они оповещали жителей о всяческих важных событиях. Первый был установлен в 1921 году в Москве - на Тверской улице, на балконе дома Моссовета.
А еще спустя год вошла в строй радиостанция имени Коминтерна, известная нашим современникам как Шуховская башня. Ее автору - инженеру Владимиру Шухову - в то время было хорошо за шестьдесят. Тем не менее, он предложил довольно интересную, как бы сейчас сказали, креативную идею. Ради экономии металла установить не три башни по 350 метров каждая, а одну высотой 148 метров, и к тому же ажурную. Проект Шухова был принят. И всего лишь за три года башню возвели.
А по поводу более чем необычной внешности сооружения инженер рассказывал: "Однажды прихожу раньше обычного в свой кабинет и вижу: моя ивовая корзинка для бумаг перевернута вверх дном, а на ней стоит довольно тяжелый горшок с фикусом. И так ясно встала передо мной будущая конструкция башни".
Начало вещания, конечно же, было событием масштабным. "Рабочая газета накануне сообщала: "Настройтесь на волну 3000 метров и слушайте! В воскресенье, 17 сентября в 3 часа дня по декретному времени на центральной радиотелефонной станции Наркомпочтеля состоится первый радиоконцерт. В программе русская музыка".
Путеводители по советской столице писали, что мощность новой радиостанции больше, чем "чем мощность радиостанций Нью-Йорка, Парижа и Берлина вместе взятых".
Поэт Николай Кузнецов посвятил этой башне стихи:

В синеву на полтораста метров,
Откуда видны далекие пашни,
До туч, гоняемых ветром,
Выросла радиобашня.

Сжималось кольцо блокады,
Когда наши рабочие плечи
Поднимали эту громаду
Над Замоскворечьем.

Появилась новая престижная профессия - монтер проводного вещания. А вот само вещание было спонтанным. Никакой сетки вещания в то время не существовало. Что придет в голову, то и давали в эфир. Что придет - и кому придет. Только в 1933 году при Совнаркоме СССР был создан Всесоюзный комитет по радиофикации и радиовещанию. До этого "ответственного за радио" в государстве не существовало.
Илья Ильф примечал в своей легендарной записной книжке: "В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет".
В 1925 году приемники начали появляться и в квартирах. Тогда же было принято решение в определенное время транслировать на всю страну бой кремлевских курантов. И уже в 1937 году такими репродукторами было "охвачено" примерно 2,5 процентов населения СССР.
Один из жителей простой советской коммуналки города Архангельска писал в своих воспоминаниях: "Наша семья занимала комнаты на первом этаже. Рядом обретались Мария Ивановна Смольковская, уборщица хлебного магазина, что был в нашем же доме, и добрейшая латышка тетя Леля. Она получала мизерную пенсию по инвалидности и подрабатывала вязанием. За этим занятием она напевала песни своей родины, их щемящая грусть передавалась всем, и казалось, что дочь тети Лели, которая была далеко-далеко, так же близка нам, как и ей - одинокой, заброшенной волей судьбы в северный город.
В комнате напротив жил с семьей Николай Петрович Чертовский. По профессии сапожник, он работал в артели "Спартак". Мастер на все руки. Сам изготовил для себя мебель, аккуратно переплел книги.
Радио только входило в жизнь. Соседу, как ударнику труда, первому в доме поставили радиоточку. Вторыми были мы. Так поощрили мою маму, работавшую в то время продавщицей в промтоварном магазине "Серый ГОРТ" (ныне "Светлана". Николай Петрович выписывал брошюру "Радиокопейка". В одном из выпусков было дано устройство приемника. Малогабаритных деталей и ламп тогда не существовало, и приемник, собранный соседом, оказался величиной с чемоданчик, что не мешало ему работать отменно, даже от двух батареек карманного фонаря".
Первые репродукторы смотрелись самобытно. Круглый, черный диффузор, который либо ставился либо подвешивался. За диффузором - маленький металлический цилиндрик, звуковоспроизводящий механизм. В центре - механический регулятор громкости. Это устройство прозвали "тарелкой". Впрочем, слово "сковородка" было тоже в ходу.
"Тарелки" сделались настолько культовым девайсом, что по сей день в России изготавливают их точные копии, так называемые реплики. Цена одного экземпляра доходит до десяти тысяч рублей. Сходство достаточно высокое, однако же не абсолютное.
А стоимость подлинных "сковородок" сегодня никто не возьмется озвучить. Из-за недолговечности первых советских репродукторов, их сохранилось очень мало. А большинство сохранившихся утратили товарный вид.
Действительно, ведь по большому счету это всего-навсего кусок черной бумаги. Который, к тому же - в отличие, например, от книг - совершенно не берегли. Ставили на закопченных коммунальных кухнях, хватали грязными руками, то и дело задевали, и он падал на пол, дети с ним играли, а они изобретательны.
"Тарелки" расширили информационное пространство примерно в той же степени, как два десятилетия назад его расширил интернет. Недоступное стало доступным и прямо в квартире. Михаил Коршунов писал в рассказе "Хлопоты": "Репродуктор был очень старый - тарелка из черной бумаги. Висел на гвоздике.
Минька репродуктор слушал редко - некогда было. А бабушке он часто доставлял удовольствие.
Как только объявляли, что будет выступать украинский хор или ансамбль, бабушка прекращала готовить обед, белить потолки, стирать белье - снимала репродуктор с гвоздика и ставила его перед собой на стол.
Репродуктор пел или играл на бандуре только для нее одной.
Бабушка вспоминала Украину, село Шишаки, где прошла ее молодость. Вспоминала хату, покрытую камышом-очеретом, убранную внутри травой для запаха. Печь с дымарем и полочкой-закопелкой, на которой была сложена посуда - крынки и горшки. Широкие юбки - спидницы. Протяжный скрип ветряных мельниц. Следы босых ног в пыли вдоль шляхов. Прозрачные ставки, а над ними гусиный крик и хлопанье крыльев. Пшеничный свет звезд. Медную подкову луны, точно выбитую молотом.
Обо всем этом пел бабушке старый бумажный репродуктор, играл на бандуре, рассказывал".
Репродукторы делали на нескольких заводах. Они отличались и характеристиками (громкость, качество звука), и внешним видом. Но на взгляд неподготовленного человека все эти "тарелки" были одинаковыми. В основном диаметр диффузора составлял 33 сантиметра, но выпускались и компактные модели, диаметром 25 сантиметров.
Наибольшей популярностью пользовались громкоговорители марки "Рекорд".
В начале Великой Отечественной проводная радиофикация Советского Союза вызывала зависть у Гитлера. В книге воспоминаний Генри Пикера "Застольные разговоры Гитлера" приводятся его слова, произнесенные в 1942 году: "Если продукты на Украине просто немыслимо дешевы, то любой технический прибор стоит чертовски дорого. Поражает, однако, что, несмотря на это, почти во всех домах можно обнаружить радиоточку. За обедом шефу также сообщили, что и в районе ставки "Волк-оборотень" каждый дом подключен к проводной радиотрансляционной сети. Шеф в связи с этим заметил, что это служит доказательством того, что Советы не только вовремя оценили значение радиовещания, но и осознали, какую опасность оно в себе таит.
Благодаря тому что трансляция по проводной радиосети происходит без всяких помех, она обладает многими преимуществами по сравнению с нашими радиоприемниками, в которых прием сопровождается посторонними шумами в эфире. Кроме того, с точки зрения государственной власти, представляется просто идеальным, что это дает компетентным органам возможность контролировать содержание радиопередач. Например, в Советском Союзе комиссары на местах самолично давали установку радиостанциям, чьи программы были предназначены для жителей той или иной местности; таким образом с самого начала исключалось какое бы то ни было пропагандистское воздействие из-за рубежа.
Перед самой войной он тоже поручил нашему министерству пропаганды организовать в Германии проводную радиосеть. И после этого немецкие радиослушатели смогли бы слушать передачи всех радиостанций рейха, а также все передачи из-за рубежа, которые транслировались бы в Германском рейхе; однако они не смогли бы слушать иностранные радиостанции, передачи, которые рассматриваются властями Германского рейха как нежелательные и поэтому на его территории не транслируются.
Он глубоко сожалеет о том, что эти меры не удалось осуществить до начала войны. Это один из величайших промахов министерства пропаганды. И хотя министр пропаганды пытается свалить вину на другие государственные учреждения, именно он несет за это ответственность. Ибо, когда выполнение задания возложено на несколько учреждений и что-то не ладится, здесь вина ложится на того, кому было дано задание.
Но в будущем по всей Германии будет организована проводная радиосеть, это совершенно очевидно. Ибо ни одно разумное правительство не позволит отравлять свой народ".
Военные же годы только подтвердили эти слова. Настоящие радиоприемники, принимающие информацию с помощью антенны, были по всей стране конфискованы. Остались лишь централизованные, проводные. По ним-то и передавалась вообще вся информация - от прогноза погоды и репертуара театров до информации о положении на фронтах и сигналов воздушной тревоги.
У людей, пусть даже в детстве заставших военное время, этот громкоговоритель ассоциируется в первую очередь с голосом легендарного диктора Левитана, зачитывающего сводки "от Советского информбюро".
Совинформбюро было создано практически сразу после вражеского нападения, 24 июня. Подготовка этих сводок была признана делом стратегически важным - не менее важным, чем сами военные действия. Людям следовало поднимать боевой дух. Поэтому сводки готовили прямо в Генштабе, который располагался под землей, на станции метро "Чистые пруды" (в то время - "Кировская"). Один из очевидцев вспоминал: "Станция метро "Кировская"… была полностью в нашем распоряжении. Поезда здесь уже не останавливались. Перрон, на котором мы расположились, отгораживался от путей высокой фанерной стеной. В одном его углу - узел связи, в другом - кабинет для Сталина, а в середине - шеренга столиков, за которой работали мы. Место начальника Генштаба - рядом с кабинетом Верховного".
Первую речь произнес лично наркоминдел Вячеслав Молотов. Вот одно из воспоминания того времени: "Тетя Поля в комнату к нам входит, соседка наша. Папа на нее смотрит. А она прямо к репродуктору, он на стене у нас висел, круглый такой, чёрный, мы его с Костей потом на магнит разобрали. Подходит, на цыпочки встала и вилку - в розетку…
- В чем дело, Поля? - папа спрашивает.
- Тише! - и палец к губам. - Молотов будет сейчас говорить. Не слышали? Кажись, война началась".
Эта речь вошла в историю: "Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в четыре часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну...". И затем уже эти слова многократно зачитывал в эфире Юрий Левитан, уроженец губернского города Владимира, диктор Всесоюзного радио с 1931 года.
Левитан вспоминал: "Война началась для меня со звонка из радиокомитета: "Срочно бегите на работу! Немедленно!" Голос тревожный. Но спрашивать, что случилось, по телефону не полагается. Одеваюсь. Бегу.
Радиокомитет. Семь утра. Тихий женский плач, суровые взгляды. Наперебой звонят корреспонденты из разных городов:
- Киев бомбят!..
- Над Минском вражеские самолеты...
- Горит Каунас... Что говорить населению? Почему нет никакого сообщения по радио?
Позвонили из Кремля: "Готовьтесь, в двенадцать часов правительственное сообщение". Потом девять раз за день - с интервалами в час - я читал это небольшое трагическое сообщение".
Каждая сводка начиналась одинаково, со слов "Внимание, говорит Москва!". Однако же на самом деле говорила не Москва. Крупные вещательные станции в столице и Московской области из соображений безопасности были отключены - враг мог их с легкостью запеленговать. В глубине страны в то время существовали две мощные станции, способные вещать практически на весь СССР - в Новосибирске и Свердловске. Выбран был Свердловск (ныне Екатеринбург). Именно туда в режиме глубочайшей секретности срочно эвакуировали диктора Юрия Борисовича Левитана, которому было суждено на долгие годы стать рупором советского правительства.
Было принято постановление: "Передать во временное пользование Всесоюзному радиокомитету помещение бывшей Михайловской церкви и часовни". Именно там, в церковном подвале и располагалась студия вещания. Сам же Левитан жил в домике в том же дворе. Покидать церковный двор ему строжайше запрещалась, с ним повсюду следовало два охранника. Больше того, нигде, ни в каких документах, даже не упоминалась его фамилия. А в обычное время, не за микрофоном, общаясь с немногочисленным кругом допущенным до него людей, Левитан должен был менять голос - к счастью, его таланты позволяли делать это с легкостью. И, разумеется, его никто не знал в лицо. Эти подробности были не лишними - не даром Гитлер называл Юрия Борисовича своим личным врагом номер один.
В 1943 году Левитана вместе со всем оборудованием перевезли из Свердловска в Куйбышев (ныне Самара). Но режим секретности ослаблен не был.
Последняя сводка вышла в эфир 15 мая. Она начиналась со слов: "Прием пленных немецких солдат на всех фронтах закончен".
Жизнь возвращалась в мирное русло. Черные "сковородки" больше не пугали. Одна из послевоенных жительниц Москвы впоследствии писала: "Самым главным предметом в моей жизни был тогда репродуктор - большая черная тарелка на ножке. Только разве можно так говорить - предмет? Это была моя живая связь с миром. Замечательные тогда были радиопередачи - "Театр у микрофона", "Клуб знаменитых капитанов" и другие.
Если "Театр у микрофона" выступал поздно, когда все спят, я пристраивала репродуктор на валике своего дивана, и он тихонько нашептывал мне в ухо какую-нибудь пьесу, оперу или оперетту - я все слушала. В час ночи передачи прекращались.
Передача "Клуб знаменитых капитанов" была самой любимой - было очень интересно и очень трогало душу.

За окошком снова прокричал петух,
Фитилек пеньковый вздрогнул и потух.
Синим флагом машет утренний туман.
До свиданья, вашу руку, капитан! -

пели на прощание капитаны, и я знала, что это они мне "до свиданья" говорят.
Тогда же на экраны вышел фильм "Пятнадцатилетний капитан" по Жюль Верну. Море, паруса, опасности, подвиги...

Пусть ветер завывает и ревет,
Пусть яростно он снасти наши рвет,
Знай, путь у нас один - вперед!

Все это увязывалось вместе, и все создавало настроение радостного ожидания - наверно, ожидания жизни... И поэтому, может, собралась я вскоре идти в капитаны дальнего плавания".
А вот более поздние воспоминания писателя Л. В. Бахнова - он родился в 1948 году: "Основным источником музыки в нашем уфимском жилище была черная, а, вернее, посеревшая от времени тарелка репродуктора. Она располагалась высоко над кроватью, мне до нее было не допрыгнуть, даже когда я уже вырос, то есть достиг вполне солидного возраста пяти с половиной лет. Иногда она играла, иногда пела, иногда говорила. Говорила она вещи мне в целом малопонятные, но с некоторыми из них я готов был согласиться. Например, она говорила что-то про хнации: организация объединенных хнаций. А за окошком в это время валил белый мохнатый снег. И вот я думал, что эти мохнатые хлопья - они и есть хнации.
И когда пела, я тоже кое-что понимал.

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так воль надышит человек!

Эту песню пели очень часто, низкими мужскими голосами, а потом звучал хор и много разных инструментов. Словом, это была очень торжественная и убедительная песня, мне хотелось маршировать и махать руками, и я вместе с черно-серой тарелкой на стене испытывал настоящую гордость, оттого что живу в такой необыкновенной и мужественной стране, где, чем шире дышишь, тем больше надышиваешь. Так что, в конце концов, только и остается, что петь и маршировать.
Еще тарелка рассказывала всякие сказки и истории. Там тоже бывали песенки и музыка, но мне никогда не хватало терпения дослушать до конца. И потом голоса часто бывали какие-то… придуманные что ли. Скучные.
И так зима кругом, читать еще не умеешь, кубики надоели, на улицу носа не высунешь, а тут еще эти, в репродукторе, квакают.
Примерно так же я воспринимал и народные песни, которые составляли основной музыкальный репертуар. Орут себе непонятно чего. Веселятся. Ох! Ах! Кря! Ква!
Шум один.
Другое дело - новости. Может, там говорили про войну в Корее. Про международный империализм. Про шпионов и убийц в белых халатах. Этого я не понимал. Но - музыка!
Это была музыка. Да! Она завораживала. Особенно если это был мужской голос. Хотелось слушать, затаив дыханье. Хотелось повторять. Хотелось говорить, нет, выпевать то, что говорил в репродукторе невидимый, но тем более убежденный человек. Хотелось быть, как он. Хотелось его правоты и непобедимости.
Я скидывал тапочки, залезал на кровать, видел перед собой не слишком свежую стену с подтерто-ржавым следом от гвоздика и, стоя, начинал декламировать. Нет, я вовсе не повторял слов того человека - куда мне их было запомнить. Я ораторствовал. Вещал. Выговаривал неизвестные ни мне, ни кому другому на свете прекрасные и неподражаемые слова. Подчиняясь одной лишь мелодии. Она заставляла меня то замедлять свою речь, то неожиданно возвышать голос, то выкидывать вперед руку, то, путаясь в покрывале и рискуя бухнуться на пол, отставлять назад ногу.
Как-то я неожиданно обнаружил, что бабушка и Матенька стоят в комнате и внимательно меня слушают.
- Трибун! - сказала бабушка.
Я не знал, что это значит, и смутился. В мои планы наличие зрителей как-то не входило.
- Ты продолжай, продолжай, - сказала Матенька. - Давай!
Я послушался. Но мелодия ушла, что-то поломалось. Слова, которые рвались из меня как из ведра, вдруг иссякли, сделались серыми, сухими и непонятными".
Страшная черная тарелка с каждым днем становилась все более мирной.
А в 1953 году, в день смерти Сталина, "тарелка" снова сделалась главным героем коммуналок. Писательница Александра Литвина вспоминала: "Сюжет из 1953 года, где герой разбивает репродуктор - это история про моего дедушку. Когда в день смерти Сталина был объявлен траур, по радио передавали печальную музыку, бабушка пришла домой с работы, села и заплакала. Тут вернулся дедушка и сказал: "Что ты ревешь, дура? Ты знаешь, сколько он людей погубил?" И со словами "Сдох, наконец-то, сволочь усатая" разбил репродуктор. Это при том, что на политические темы до этого разговоров в семье вообще не было. И для мамы, которая стала свидетельницей этой сцены, ситуация была шокирующая: отец был для нее непререкаемым авторитетом, во всем и всегда был прав, а тут сказал такое! К тому же в школе учили на примере Павлика Морозова, что нужно делать в таких ситуациях. Но мама так распереживалась, что заболела, долго не ходила в школу и таким образом ситуация сошла на нет сама собой.
Многие, с кем я обсуждала эту историю, говорили, что да, и в их семье в день смерти Сталина в семейных разговорах впервые прозвучала правда, а не официальная точка зрения, и для детей это был шок".
Сталин умер, прекратилась череда репрессий. Жизнь сделалась практически на сто процентов безопасной. В крайнем случае, на восемьдесят пять. Что, разумеется, сразу же отразилось на репертуаре тарелки.
А в Санкт-Петербурге уже в наше время установлен памятник первому громкоговорителю. И, разумеется, такой девайс имеется в каждом музее исторической или же краеведческой направленности. Либо подлинный, либо, по крайней мере, реплика.

* * *
С годами дизайн однопрограммного громкоговорителя менялся, становился менее брутальным. Повышалось и качество звука. В коммуналке моего раннего детства на шкафу стоял желтый громкоговоритель с желтой же круглой крутилкой. Вилка была тоже желтая. Практически всю переднюю часть занимал кусок светлой ткани. За тканью угадывался диффузор. Скорее всего, это была модель "ЭМЗ", запущенная в производство в 1952 году.
Интересно, что полностью выключить звук с помощью этой крутилки было невозможно. В крайнем положении эта зараза хоть и шепотом, но что-то там бубнила. Это не был брак - так сделали нарочно, чтобы в случае какого-либо аварийного события о нем узнал бы каждый, и каждый поступил бы в соответствии с инструкциями, выдаваемыми из-за светлой тряпочки.
Поэтому на ночь мы вытаскивали штепсель из розетки, а чтобы его потом долго не искать или - что еще страшнее - не воткнуть его в розетку электрическую, вилку вставляли одним штырьком в розетку. А второй висел внизу. Получалось кокетливо, как кепарь набекрень.
Вот еще одно воспоминание на сей счет. Его автор - протоиерей Борис Куликовский: "После ужина мы легли спать. Я долго не мог согреться. Наконец мама взяла меня к себе, и прежде чем уснуть окончательно, я, будто сквозь сон, услышал, как мама встала, не зажигая света, подошла к репродуктору и включила, чтобы он сейчас поиграл бы себе тихо, пока мы будем спать, а утром, в шесть часов, разбудил бы ее, как только начнут бить куранты. Я сквозь сон слышал, как мама возилась с вилкой, никак не попадая в розетку, наконец попала, в репродукторе тотчас что-то зашелестело, но мама убрала громкость, и все стихло.
Проснулись мы точно вовремя - от перезвона кремлевских курантов. И как же емко и вместе с тем пусто били они по утрам! - особенно сонным зимним утром, когда знаешь, что дверь нашего подъезда с восьмью квадратными оконцами, сплошь обросшими за ночь белым пушистым инеем изнутри, опять прихватило морозом, ведь под утро ее в сильную стужу всегда прихватывало так, что пока мама, выпустив меня по обыкновению вниз, на площадку, а сама еще стоит и под тусклым плафоном роется в сумочке, ища мелочь на метро, - я уже успевал основательно отшибить себе зад, прежде чем открывалась наконец эта несносная дверь подъезда".

* * *
Не совсем понятно, почему руководители СССР не просчитали такую возможность и не провели шнур для радиоточки прямо в стену, без возможности полного отключения. Вероятно, дело в том, что в этом случае снабжать все многомиллионное население государства репродукторами пришлось бы за счет государства, а так каждый приобретал его сам. А может быть, власти даже не допускали возможность, что кто-то ослушается и самостоятельно, добровольно отключит себя от единственного для многих и обязательного для всех источника оперативной информации.
И лишь сравнительно недавно, когда вся эта система уже отживала свой век, какой-то просветленный человек вдруг догадался применить так называемую "защиту от дурака" - сделать радиовилку (и, соответственно, радиорозетку) не с круглыми, а с плоскими штырьками.

* * *
Свобода подключения к радиосети давала возможность так называемым радиохулиганам радиохулинить не только с помощью радиопередатчиков, но и с помощью сети проводного вещания. Хулиганы знали свое дело - они каким-то хитрым образом отсоединяли так называемые ограничительные сопротивления и, воспользовавшись непродолжительными перерывами в вещании, пускали собственные песни, часто матерные.
Я, будучи школьником отнюдь не старших классов, обходился без подобных хитростей. Просто подключал радиорозетку к усилительному выходу магнитофона "Комета - 201" - и пара соседних этажей нашего подъезда наслаждалась песнями Аркадия Северного и братьев Жемчужных. Никаких сопротивления я не обходил, не отключал. Не дожидался и перерывов - мощности старого катушечника с постоянно снятой лицевой панелью (приходилось часто поправлять съезжающие пассики и вытаскивать зажеванную пленку) вполне хватало, чтобы перекрыть монотонный бубнеж очередного советского диктора.
Впрочем, хулиганам, по всей видимости, было мало нескольких квартир, а для того, чтобы взломать вещание во всем доме, как раз и требовались эти танцы с бубнами.
Вместе с тем призываю читателей - особенно малолетних и склонных к чрезмерному употреблению бодрящих напитков - воздержаться от подобных опытов. Хотя бы потому, что это радио давно уже никто не слушает, и все ваши труды окажутся напрасными. Несмотря на то, что все жилые здания до сих пор сдаются с проводными радиоточками, а в квитанции за коммунальные услуги значится некая незначительная сумма за оплату этой абонентской услуги, радиоприемники никто не покупает и не подключает. Действительно, сумма настолько мизерная, что она совершенно не заметна на фоне других, гораздо более внушительных позиций коммунальной квитанции. К тому же, заплатив единовременно некую более ощутимую сумму, эту услугу можно вовсе отключить.
 
Из книги “Коммунальная квартира”. Просто нажмите на обложку.