Пржевальский

В 1850 году в Смоленскую казенную гимназию поступил новый ученик - Коленька Пржевальский. К тому времени в этом образовательном учреждении сложились весьма странные традиции.
Пржевальский вспоминал впоследствии: "Подбор учителей, за немногим исключением, был невозможный: они пьяные приходили в класс, бранились с учениками, позволяли себе таскать их за волосы… Вообще вся тогдашняя система воспитания состояла из заучивания и зубрения от такого-то до такого-то слова".
Новый ученик был в шоке. Вырос он в добропорядочном барском семействе. Отец скончался, когда мальчику исполнилось всего шесть лет. Мать вела хозяйство – все-таки тысяча десятин земли, около сотни душ крестьян. Коленьку воспитывала добрая нянька Макарьевна - баловала его, закармливала фруктами и сладостями и рассказывала сказки.
Ученый писал: "Из всех сказок особенно нравилась мне, мальчику непокорному и шаловливому, "Иван, великий охотник"; бывало, как только закапризничаю, нянька и говорит: "Хочешь, я расскажу тебе об Иване, великом охотнике?" - и я тотчас стихаю".
Любовь к доброй, заботливой няньке Макарьевне он пронесет через всю свою жизнь. А еще - любовь к свободе. Ведь в детстве он и вправду был свободен. Мог часами бродить по лесу, лазать по самым высоким деревьям, охотиться в лесу. И вдруг - такое!
Впрочем, наш герой довольно быстро сделался классным любимцем. Он прекрасно успевал по всем дисциплинам - от рождения Пржевальскому досталась редкостная память, был лидером во всевозможных гимназических проделках, но при этом всегда защищал новичков от хулиганистых "старших товарищей". Николай мог себе позволить пойти "против коллектива" - здоровый, физически сильный, побить его было непросто.
В 1855 году гимназия была окончена. Впереди вырисовывалась престижная военная карьера, которая давала и стабильный доход, и уважение в обществе. Николай Михайлович прибыл в Москву и поступил в Рязанский пехотный полк, на должность унтер-офицера. Затем - произведение в чин прапорщика и назначение в Полоцкий пехотный полк. Как он хотел после гимназических кошмаров найти в армии высоконравственное общество, которое живет во имя благородной цели - защиты Отечества. Но ничего подобного он не обнаружил.
Может быть, всё это есть в высших военных кругах? И Николай Михайлович принял решение - поступить в Николаевскую академию Генерального штаба. С легкостью сдал экзамены, был сразу же зачислен, много времени проводил в академической библиотеке - одной из лучших в российской столице. И вдруг понял: воинские дисциплины его совершенно не интересуют. Другое дело - книги по географии, истории, естествознанию. Он даже написал статью - "Военно-статистическое обозрение Приамурского края". Собственно, военных откровений и находок там было немного, но из-под пера военнослужащего вышел первый полноценный географический научный труд. И Императорское географическое общество сразу избрало Пржевальского своим действительным членом.

* * *
Вскоре стало ясно - армейская дисциплина, необходимость подчиняться чужой воле тяготят его. С армией нужно прощаться. Но как? По своему желанию из академии не отпускали. Но тут случилось польское восстание - он вызвался добровольцем, был произведен в поручики, назначен полковым адъютантом, прикомандирован в свой родной Полоцкий полк и отправлен в Варшаву - усмирять мятежную губернию. Где природная смелость, задорный нрав и потрясающая физическая подготовка быстро сделали его весьма заметной фигурой.
А тут ещё случай, который сделал его просто героем. Однажды Пржевальский по обыкновению пошел охотиться. Но, на беду, вместо желанной дичи он встретил отряд из двух десятков повстанцев. Трудно поверить, но Пржевальский, сильный, физически развитый и, главное, отважный, вышел из этой схватки победителем. Те, кто уцелел, с позором убежали.
Тем не менее, мечта Пржевальского сбылась. В 1864 году он назначается в Варшавское юнкерское училище взводным офицером и преподавателем истории и географии. Наконец-то наступила пусть и относительная, но свобода. Вместо койки в казарме - трехкомнатная квартира, вместо казенных харчей - собственный стол. Тут-то вовсю и проявилась главная слабость Пржевальского - очень уж наш герой любил поесть, да и попотчевать гостей.
Один из юнкеров, учеников Пржевальского: "Николаю Михайловичу подали большую миску супа. По размерам посуды я думал, что он, вероятно, ожидает кого-нибудь из гостей; но каково было мое удивление, когда между разговорами он уничтожил все содержимое миски, затем налил полстакана красного вина, залпом выпил его, потом стакан сельтерской воды и приказал подать второе блюдо, которое заключалось в подобной же миске, но меньших размеров. В этой миске находилось три куска бифштекса, которые были уничтожены один за другим; при этом повторилось запивание их красным вином пополам с сельтерской водой".
Больше всего Пржевальский уважал сладости или "услады", как он сам их называл. Держал у себя дома несколько бочонков яблочных и грушевых шипучих вод. Редкий ужин обходился без деликатесов - семги, лососины. А к чаю всегда подавались варенье, конфеты, колбасы, сыры, фрукты, финики, фиги и даже сардинки.
В начале 1867 года Пржевальский был причислен к Генеральному штабу и сразу же принялся хлопотать о переводе на Восток. Здесь, в Петербурге ему было скучно и тесно, душа требовала простора и свободы. А где все это? Ну, конечно, на Востоке, там, куда вообще не ступала нога европейца.

* * *
Вскоре просьба Пржевальского была удовлетворена - его перевели в Восточно-Сибирский округ. В марте 1867 года он прибыл в Иркутск, а уже в мае стал готовиться к командировке в Уссурийский край. Он все еще числился не по научному, а по военному ведомству, но руководство понимало: подробные сведения о наших юго-восточных соседях - об их нравах, настроениях, боеспособности придутся весьма кстати. Да и уточнить географические карты - дело далеко не лишнее. А научная деятельность будет прекрасным прикрытием для столь специфических исследований.
Пржевальский был счастлив: "Вообще экспедиция великолепная. Я рад до безумия! Главное, что я один и могу свободно располагать своим временем, местопребыванием и занятиями... Мне выпала завидная доля и трудная обязанность - исследовать местности, в большей части которых еще не ступала нога европейца".
Но Николай Михайлович мечтал о долгой, дальней и масштабной экспедиции. Дело упиралось в одно - в деньги. Их не было, и не было возможности "выбить" их у правительства - для Географического общества он был пусть и подающий надежды, но все-таки новичок, а военное ведомство отличалось прижимистостью. И тогда Пржевальский начал играть в карты. Ему везло - отчасти потому, что он следовал двум правилам собственного сочинения - никогда не иметь при себе более 500 рублей и всегда выходить из-за стола, выиграв больше тысячи. Его прозвали "золотой фазан" - удачливость Пржевальского вошла в легенду. В конце концов, когда общая сумма выигрыша составила 12 тысяч, он навсегда распрощался с картами и направился в Петербург, хлопотать о своей первой экспедиции.
Ученый писал: "Общая характеристика петербургской жизни - на грош дела, на рубль суматохи. Ну уж, спасибо за такую жизнь; не променяю я ни на что в мире свою золотую волю. Черт их дери - все эти богатства, они принесут мне не счастье, а тяжелую неволю. Не утерплю сидеть в Питере. Вольную птицу в клетке не удержишь".

* * *
В июле 1870 года Географическое общество и военное министерство решило совместно финансировать экспедицию Пржевальского. Он командировался на три года в Северный Тибет и Монголию продолжительностью на три года. Правда, средства выделялись символические - две тысячи рублей в год. Выигранные в карты деньги пришлись очень кстати. И в январе 1871 года Пржевальский был в Пекине.
Он писал: "Я еще мало познакомился с самим городом, но уже и первого впечатления достаточно, чтобы безошибочно сказать, что это - невообразимая мерзость. Те же самые фанзы, что и на Уссури, разве только побольше объемом и числом. Грязь и вонь невообразимая, так как жители обыкновенно льют все помои на улицу ".
Но не Пекин был целью экспедиции. Захолустные, заброшенные уголки Китая и Тибета, места, где никогда не ступала нога европейца - вот что влекло Пржевальского. Только там он мог почувствовать себя полностью независимым - от начальства, от условностей, от общественного мнения, от завистливых коллег.
Отряд Пржевальского состоял из четырех человек - его самого, помощника Пыльцова и двух казаков. Условия были более чем тяжелыми. Те районы Китая, где проживали мусульмане, были объяты восстаниями. Но даже в мирных селениях приходилось несладко - китайцы видели в Пржевальском в первую очередь не ученого, а шпиона и всячески старались навредить. Но Николай Михайлович был крут.
Однажды, например, когда один ретивый местный житель принялся травить Пржевальского собакой, тот моментально выстрелил в нее, после чего наставил револьвер в грудь хозяина и сказал, что следующая пуля будет выпущена уже в него. Тот быстренько ретировался, но все равно экспедиция постоянно сталкивалась с пассивным сопротивлением - ее участникам отказывали в пище, еде, ночлеге. Так что револьвер приходилось пускать в дело нередко. Гораздо больше его раздражало отсутствие привычной пищи и стола:
Пржевальский горевал: "Питаемся кроме мяса дзамбой, крупной, как ячменная крупа. Право, свиней у нас лучшей посыпкой кормят. После еды, через час, дзамба разбухает в желудке, и, зная это, мы едим подобную прелесть не чересчур... Сервировка у нас самая простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай - тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки; скатертей и салфеток вовсе не полагается. Обед оканчивается очень скоро: после него мы снова пьем чай, затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов".
Зато чуть ли не каждый день встречался абсолютно новый, неизвестный доселе вид либо животного, либо растения. Было ради чего терпеть эти напасти.
А Джозеф Гукер, английский ботаник дал Пржевальскому очень лестную характеристику: "Ливингстон и Стэнли были отважными пионерами, но только сумели проложить на карте пройденные ими пути, для изучения же природы ничего не сделали. После заслуженного Барта нужно даже было послать другого путешественника, чтобы проложить на карте маршруты его. Только Пржевальский соединял в своем лице отважнейшего путешественника с географом и натуралистом".

* * *
В 1873 году Пржевальский прибыл в Петербург. Прибыл триумфатором - за время экспедиции он прошел 11 тысяч километров, исследовал пустыню Гоби, предоставил бесценную статистическую информацию для военного министерства. За это военное ведомство выделило ему пожизненную пенсию 600 рублей в год и, наконец-то, предоставило полнейшую свободу деятельности, а Географическое общество окончательно признало в нем серьезного ученого.
Уже тогда путешественник прекрасно понимал, что обзаводиться семьей в его положении невозможно. Он просто не имеет права брать на себя столь высокую ответственность. Ведь Николай Михайлович в России-то бывает раз в несколько лет - в перерывах между экспедициями.
В 1876 году Пржевальский выехал в Семипалатинск. С ним путешествовал мешок услад (ласково прозванный "всегдашний аппетит"), а также приличный запас патронов - "для порешения различных животных в пустынях Азии, не исключая и человека, если обстоятельства к тому понудят".
Первое время все шло превосходно. Пржевальский радовался: "Каждый день мы объедаемся до отвала по несколько раз. Есть персики величиною с большое антоновское яблоко. Но и жрут же мои казаки! Веришь ли, каждый день мы съедаем по 20-25 фунтов мяса, не считая прочих приложений".
Но потом начались и суровые будни. По большому счету, эта экспедиция мало чем отличалась от первой. Те же лишения, те же стычки с местным населением. И такие же радостные, окрыляющие открытия. Одному лишь хребту Алтынтаг Пржевальский посвятил 40 дней. Он просто шел и шел вдоль этого хребта и наносил его на карту. По ходу дела, разумеется, он наблюдал и за животными, и за растениями. Меньше всего это напоминало безмятежную увеселительную прогулку - условия путешествия были нечеловеческие. Но Николай Михайлович получал от него истинное наслаждение. Он наслаждался свободой.
Пржевальский писал: "Не один раз, сидя в застегнутом мундире в салоне какого-нибудь вельможи, я вспоминал с сожалением о своей свободной жизни в пустыне с товарищами-офицерами и казаками. Там кирпичный чай и баранина пились и елись с большим аппетитом, нежели здешние заморские вина и французские блюда; там была свобода, здесь позолоченная неволя; здесь все по форме, все по мерке; нет ни простоты, ни свободы, ни воздуха. Каменные тюрьмы, называемые домами; изуродованная жизнь".
Увы, на этот раз планы нарушила болезнь - страшный, непрекращающийся кожный зуд. Нельзя было ни спать, ни работать. В условиях экспедиции справиться с этой болезнью было невозможно. Да и от правительства вышел указ - в связи с осложнениями отношений между Россией и Китаем Николаю Михайловичу предписывалось прекратить путешествие. Пржевальский выехал в Санкт-Петербург.
Мать Пржевальского писала сыну: "Вероятно, это твоя последняя экспедиция. Не мучь ты себя, а вместе с собой и меня. Чего тебе недостает? А то воспоминание о тебе, лишения твои почти всех удобств жизни измучили меня, и я, право, состарилась за это время на десять лет".
На этот раз его славили в Петербурге еще больше. Почетное членство в Императорской академии наук, медали от европейских географических обществ, публикация книги (и перевод ее на все основные языки).

* * *
В 1879 году Пржевальский начал путь к Тибету. На сей раз его отряд состоял из тринадцати человек, а Государственное казначейство выдало на экспедицию 20 тысяч рублей. Снова два задания - от географов и от военных. И снова - лишения. Бескрайние пустыни, усыпанные верблюжьими и лошадиными костями. Невыносимая жара. Малоприятный рацион. И, тем не менее, Пржевальский ощущал себя поистине свободным. А значит - счастливым.
Пржевальский пишет: "В блага цивилизации не особенно верю... В Азии я с берданкой в руке гораздо более гарантирован от всяких гадостей, оскорблений и обмана, чем в городах Европейской России. По крайней мере, в Азии знаешь, кто враг, а в городах всякие гадости делаются из-за угла. Вы идете, например, по улице, и всякий может оскорбить вас, если при этом нет свидетелей. Воровства в пустынях гораздо менее чем в городах Европы".
В этой экспедиции Пржевальский пропал.
Какие только версии не появлялись в газетах! Писали, что он взят в плен китайцами, и даже убит.
Вся экспедиция умерла с голоду.
Пржевальский с товарищами съедены диким племенем каннибалов.
Всех подкосила страшная смертельная болезнь.
Путешественников украли и вот-вот начнут требовать выкуп.
На всякий случай начали собирать деньги - этот выкуп проще было заплатить. По маршруту Пржевальского было направлено несколько поисковых отрядов. Но все безрезультатно. Доподлинно известно было только то, что он прогнал проводника, а сам исчез.
В результате Николай Михайлович вдруг объявился сам. Выяснилось, что проводник и вправду оказался настоящим идиотом, и был изгнан. Но в скором времени Пржевальский нашел себе нового провожатого (о чем не знали на Большой земле) и все время, пока продолжалась истерия по поводу его исчезновения, спокойно ходил по Тибету. В то время, когда вся Россия - от министров до простых читателей газет - места себе не находила от переживаний, Пржевальский, как обычно, смаковал свою свободу.

* * *
Очередной вал наград - пожизненная пенсия в 1200 рублей, орден, почетное гражданство, новые избрания очередных европейских ученых обществ. Потянулись визитеры и просители. Просьбы были самые невероятные.
Письмо одной из просительниц: "Вам, родимый мой, все власти нашего города ныне бьют челом; кум мне сказывал, что вас повесили в думе, что вы в почете в нашем городе, что вам все сделают. Так ради Бога отыщите мою собачку, кличка ее Мурло, маленькая, хорошенькая, с бельмом на глазу; крыс и мышат ловит. И буду я, вдова безутешная, весь длинный век за вас Бога молить. Живу я на Петербургской, Зелениной, N 52 дома, у сторожа гвардейского, что под турку ранен, Архипом прозывается".
Пржевальский: "Это хуже самого трудного путешествия. Обеды и визиты до того меня доняли, что и жизнь становится не мила".
Не удивительно, что Пржевальский не сдержал своего слова, и в 1883 году вступил в очередную экспедицию - снова на Дальний Восток. Он уже был мировая знаменитость - отряд Пржевальского насчитывал 21 человека, а для охраны был выделен хорошо вооруженный китайский конвой. Впрочем, Николай Михайлович спустя несколько дней прогнал конвойных - они задирали местных жителей и этим только мешали путешественникам. Конвойные сначала не хотели уходить, но Пржевальский пригрозил, что будет в них стрелять. Китайцам пришлось подчиниться.
Пржевальский часто приговаривал: "Я уповаю на свое здоровье, на свой штуцер и на пословицу: "Не так страшен черт, как его малюют"".
Штуцер (то есть, ружье) Пржевальского был выполнен известным лондонским оружейником Ланкастером по специальному заказу.
После этой экспедиции Пржевальский получил звание генерал-майора, его пенсия выросла до 1800 рублей, его именем назвали горный хребет.

* * *
В 1888 году Николай Михайлович отправился в новую экспедицию. Дурные предчувствия начались у него еще перед поездкой. Пржевальский грустил, заговаривал о смерти - что ему было совсем не свойственно. Когда его товарищи мечтали о развлечениях по возвращении в Санкт-Петербург, - он неожиданно их обрывал: "Разве об этом можно говорить, разве вы не знаете, что жизнь каждого из нас не один раз будет висеть на волоске?"
Из поезда крикнул провожавшему его коллеге: " Если меня не станет, возьмите обработку птиц на себя". И неожиданно для всех заплакал. А уже в пути к нему пришло трагичное известие - умерла няня Макарьевна.
Пржевальский рыдал: "Роковая весть о смерти Макарьевны застала меня уже достаточно подготовленным к такому событию. Но все-таки тяжело, очень тяжело. Ведь я любил Макарьевну как мать родную... Тем дороже была для меня старуха, что и она любила меня искренне, чего почти не найти в нынешнее огульно развратное время. "Прощай, прощай, дорогая!" - так скажите от меня на ее могиле".
Пржевальский дошел до киргизского городка Каракола, где разбил лагерь. Ему уже доводилось бывать в этих местах. Он их любил и говорил: "Это та же Швейцария, только лучше". С другой же стороны, не слишком доверял киргизам и называл местных жителей "хитрым, вороватым народом". Местные жители в ответ не жаловали Пржевальского. Особенно сердились за его слова, произнесенные по поводу самих киргизов: "Охотиться на них можно, а есть нельзя". Но стороны были друг другу нужны. Николай Михайлович предоставлял киргизам заработок, а те - необходимые в пути услуги.
В Караколе Пржевальский пошел на охоту. Она оказалась удачной. Он подстрелил множество фазанов и одного необычайно огромного грифа. Коллеги шутили - дескать, по Сеньке и шапка.
Но киргизы этой радости не разделяли. Они были уверены, что Пржевальский убил на охоте священную, неприкосновенную птицу. По преданию, та птица раз в сто лет разрождалась щенком, которого, не жалея сил пытались отыскать в горах местные чабаны - ведь его потомство было непревзойденной охраной для овечьих отар.
А спустя несколько дней после охоты он слег. Кто-то считал, что это тиф. Кто-то - обыкновенная простуда. Кто-то подозревал расстройство лимфатических желез. Болезнь была загадочна. И только Пржевальский понимал, что это - окончательная расплата за его свободу. За то, что не жалел себя, жил, как хочется, и этим расшатал в конец здоровье. А ведь мог бы смаковать услады, писать книжки в своем Отрадном, - горя бы не знал. Но эта жизнь - не для него. И предложи ему прожить всю жизнь сначала - не стал бы ничего менять.
Агония началась утром 1 ноября 1888 года. Пржевальский бредил, плакал и стонал. Потом вдруг поднялся на ноги, оглядел всех находившихся в комнате и произнес: "Ну, теперь я лягу".
Всеволод Роборовский, участник экспедиции писал: "Мы помогли ему лечь, и несколько глубоких, сильных вздохов унесли навеки бесценную жизнь человека, который для нас, для отряда, был дороже всех людей... Никто не мог совладать с собою; что делалось с нами - я не берусь и писать вам. Доктор не выдержал этой картины - картины ужасного горя; все рыдали в голос, рыдал и доктор".
Пржевальского похоронили так, как он и завещал - на крутом берегу Иссык-Куля, в походной одежде, и в гроб положили любимый скорострельный "Ланкастер". А на могиле поставили памятник - скалу, увенчанную изображением огромного орла. По официальной версии орел символизирует российское могущество. Но все, кто был знаком с Пржевальским, понимали: орел - символ свободы, которую так любил путешественник, и за которую он в результате расплатился жизнью.
 
Подробнее об истории Смоленска - в историческом путеводителе "Смоленск. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.