Прегель, она же Преголя

Река Преголя (до 1947 года – Прегель) – одна из главных достопримечательностей города Калининграда. Во всяком случае, не меньшая, чем Замок и Кафедральный собор. Русский офицер и путешественник Андрей Болотов писал: "В… залив впадает река Прегель, от устья которой неподалеку Кенигсберг на берегах оной воздвигнут, река же сия довольно глубока, то и пользуется он той выгодой, что все морские купеческие суда и гальйоты доходят… рекой до самого города и тут производят свою коммерцию или торговлю. Упомянутая река протекает сквозь самый сей город, и как она в самом том месте, где он построен, разделившись на многие рукавов, то сие служит сему городу в особенную выгоду. Некоторые из сих ровных и низменных островов, перерытых многими каналами, покрыты наипрекраснейшими сенокосными лугами, производящими наигустейшую и хорошую едкую траву, которая в особенности достопамятна тем, что жители кенигсбергские приготовляют из нее особенного рода крупу, известную у них под именем швадентриц".
Тот же Болотов не мог скрыть восхищения, вызванного фейерверком, устроенным как-то на реке: "Сделал и смастерил нам его… живший у генерала итальянец Морнини, и как был он не малый, и составлен из огромного фитильного и из свечек сделанного щита, и из множества колес, фонтанов, ракет, бураков и других тому подобных вещей, то работал он его долго, и мне случилось тут еще впервые видеть, как они делаются".
Река славилась не только лишь торговыми судами и "фитильными щитами", но и множеством различных достоверных и не слишком достоверных слухов. Однажды, например, один из жителей Кнайпхофа заявил, что сможет положить на воду Прегеля огромнейшее зеркало, которое будет ровно лежать на поверхности и не утонет. Опыт удался, но выяснилось, что хитрец за день до этого воткнул в дно Прегеля винтовки, на штыки которых и положил зеркало. Впрочем, проходима наказать не удалось - он успел выдернуть винтовки из речного дна, а доказательством были только четыре вмятинки на обороте "волшебного зеркала".
В другой раз один из конькобежцев не заметил прорубь и с размаху в нее въехал. Да так неудачно, что куском крепкого льда ему отрезало голову. Студенты выловили своего товарища, а также его голову, приставили ее к туловищу (благодаря морозу она сразу же примерзла) и пошли в ближайший трактир, чтобы уже оттуда заявить в полицию о происшествии. Труп же оставили в прихожей и прислонили к стене.
Для того, чтобы согреться, студенты заказали по стакану грога. И, как раз в тот момент, когда дочка трактирщика несла поднос с напитками, голова погибшего оттаяла и скатилась на пол, прямо к ее ногам.
Девушка, конечно же, выронила поднос, но главная беда была не в этом. У нее от страха приключились преждевременные роды, и на свет появился умственно неполноценный младенец, которого жители города прозвали "конькобежцем".
Много говорилось о двух кошках, которые раскатывали по поверхности реки в двух же пивных котлах. Естественно, те кошки были ведьмами.
Не перечесть достоверных историй, связанных с Прегелем.

* * *
Одной из основных задач Прегеля было рыболовство. Нынешний Калининград и область вообще считалась до войны огромным рыбным регионом. Рыбу промышляли в самом Прегеле и, разумеется, в Балтийском море. Генерал-аншеф Петр Панин еще в 1762 году описывал особенности здешних мест: "Знатнейшие земские продукты состоят из хлеба, скота, в рыбной ловле, из которых осетры и лаксы, кои ловятся в двух гафах: у Мемеля и у Пилавы, да карпы отпускаются в заморский торг; - в продаже льна и пеньки, лесов, коих ныне достатка мало; - в сборе янтаря, в воске, сале и в масле и все те продукты и товары здешними купцами отпускаются за море; а выписываются из-за моря: вино, железо, медь, соль и всякие шелковые и шерстяные лавочные товары".
Рыболовство Панин ставил не на первое, а всего-навсего на третье место. Что же до приморских территорий, то здесь первенство рыбного промысла никто оспаривать и не пытался.
Писательница Е. Н. Водовозова-Семевская делилась наблюдениями: "Большая часть населения Гафов Балтийского моря и берегов полуострова Замланда - рыбаки и торговцы рыбою. Весь этот люд живет в своих домиках, покрытых камышом. Ни в одном из них вы не найдете трубы: дым ложится темным облаком над головами и медленно выходит через щели и через отверстия в крыше. Балки и потолок покрыты густым налетом сажи. Сети подле дома, в стороне и в самой избе красноречиво говорят о главном занятии жителей. Без рыбы нет еды: рыбу едят с утра до вечера, часто даже совершенно сырую, лишь только вылавливают ее из воды. Несмотря на простоту жизни, здешний люд отличается чистоплотностью, и его нельзя назвать ни грубым, ни неразвитым: большинство говорит на нескольких языках... Здешнее население чрезвычайно набожно, как все рыбаки вообще. Главное занятие их состоит в ловле камбалы, наваги, осетров, угрей, а также в приготовлении икры".
А процесс приготовления камбалы выглядел так: "Очень знаменитой была кранцская копченая камбала. Перед тем, как поместить в коптильню, она перевязывалась попарно и вывешивалась на длинных веревках на воздухе. Из плотно закрытых крышками коптилен сочился дымок сосновых шишек. В них коптилась желто-золотая камбала. Кто не хотел есть эти дары моря прямо с дыма, мог приобрести готовую рыбу в Кранце, где угодно, по дороге на вокзал".
Со временем, конечно же, утрачивался колорит рыбацких деревушек. Впрочем, после второй мировой войны он был утрачен еще больше. Пионер-переселенец Иван Шилов вспоминал: "В поселке Рыбачьем колхоз организовали только в июне или июле сорок восьмого года. Гословские к тому времени выловили весь залив. У них было четырнадцать катеров с двигателями по семьдесят пять лошадиных сил и с тралами, полученными по репарациям. Начальник Гослова Курочкин говорил и руками показывал: "Лови всю: и такую, и такую!"
А Наталья Соседова жаловалась: "Осенью сорок восьмого года я пошла рыбачить... В бригаде из пятнадцати-шестнадцати человек - двенадцать девушек. Когда выгружали и носили сдавать улов (несколько тонн), руки были с кровавыми мозолями. Девки работали больше мужиков. А те, бывало, пьяные, еле разбудишь такого, затолкаешь в лодку - и в залив. В заливе закладывали невод метров на триста. Мужик выбросит мотню и курит, а мы выбрасывали весь невод. За ночь ставили пять-шесть раз. Весь наш флот - лодки-плоскодонки. Один катер ходил собирать лодки. Трудная была работа, никакой спецодежды не было. Один сапог сорокового размера, другой - сорок пятого или вообще валенок. Волна все время заливает лодку... Когда выходили не в залив, а в море, требовался специальный пропуск".
Естественно, рыбаки-немцы не позволили бы своим женам заниматься столь тяжелым промыслом. Просто из гордости бы не позволили.

* * *
Не менее важным значением было, конечно, торговое. Прегель - в первую очередь порт. Порт - кормилец любого ганзейского города. Кенигсберг - разумеется, не исключение.
М. В. Станиславский писал: "В 1883 году мне довелось прожить в этом городе около четырех месяцев... Река Прегель, протекающая по городу двумя рукавами, из коих главный не шире нашей Фонтанки, а второй будет равным мойки у Полицейского моста, покрыта была маленькими барками и парусными ладьями, нагруженными для потребности города картофелем, овощами, дешевыми фруктами, каменным углем, дровами, соленой рыбой и тому подобными продуктами продовольствия. Пароходы за недостатком глубины не могли доходить до Кенигсберга. Морские суда должны были выгружаться в Пиллау, небольшой гавани, лежащей в 80 верстах по направлению к северу от Кенигсберга и доставлять товары, назначенные в этот город, на небольших лихтерах. Понятно, что такой способ был очень медлителен, дорог, а для некоторых грузов и прямо убыточен. Посетив в сентябре минувшего года Кенигсберг, я был несказанно поражен видом этого города. Из мизерного, словно захудалого городишки, носящего как бы в насмешку гордое название королевской столицы и резиденции... превратился он в настоящую роскошную столицу средней величины. На речке Прегель в самом центре города красовались гигантские пароходы вместимостью до 6 000 тонн. Устроена великолепная гавань с новейшими приспособлениями, каких я никогда не видал ни в Петербурге, ни в Кронштадте, ни в Ревеле. Чистота в городе идеальная, порядок движения по улицам образцовый".
Разумеется, по поводу того, что Кенигсберг был "захудалым городишкой", наш мемуарист сильно лукавил. Однако, он был безусловно прав в одном: кенигсбержцы постоянно совершенствовали свой торговый порт.
Здесь набиралась своих первых жизненных впечатлений Кэте Кольвиц, знаменитая немецкая художница. Она писала о своем счастливом детстве, проведенном в Кенигсберге: "Мы шатались по всему городу и за его воротами, просили переправить нас на другой берег Прегеля, крутились в гавани. Потом мы останавливались и смотрели, как работают грузчики, разгружавшие и погружавшие суда. Мы знали мельчайшие переходы и романтические улочки, которые под арками ворот пересекали вдоль и поперек старый город. И как часто, когда разводили мосты, мы стояли на берегу и смотрели, как внизу проплывают пароходы и баржи, всматривались в лабиринты овощных барж, бродили вокруг замка, вокруг собора, гуляли по лугам, подступавшим к Прегелю. Мы знали, где причаливали виттиненские баржи, нагруженные зерном, и знали йимексов, сопровождавших эти суда: они одевались в овечьи тулупы и плетеные лапти. Это были добрые люди, русские и литовцы. По вечерам на своих баржах они играли на гармониках и танцевали под эту музыку. Это, казалось бы, неорганизованное, безо всякого плана шатание по городу было, несомненно, очень полезным для художественного развития".
И так же несомненно следует из мемуаров Кэте Кольвиц то, что если Кенигсберг был восточно-прусской столицей, то столицей самого Кенегсберга был не Кафедральный собор и не Королевский замок, а именно река Прегель.
Впоследствии же Кете Кольвиц совершает эти самобытные походы уже осознанно, а не случайно, "неорганизованно". Она здесь ищет типажи для своих статуй. Однажды Кэте написала своему приятелю, некому Полю Хею: "Я разыскала совершенно великолепный кабачок, в котором может разыгрываться сцена. Это доподлинный притон убийцы, где встречаются матросы, беспутный кабачок с танцами. По вечерам здесь очень шумно. Я подружилась с хозяином и днем, когда зал пуст, рисую там, трясясь и робея".
Искусство того стоило.

* * *
И не удивительно, что здешний порт воспели кенигсбергские поэты. К примеру, Вальтер Шеффлер:

И гудят суда в порту,
Разгружая по фахверкам
Привозной ганзейский груз,
Где его рассортирует
Мастер с кнастером во рту.

И река, и порт были того достойны.

* * *
Вплотную к реке прилегал Рыбный рынок - одна из основных городских достопримечательностей Кенигсберга довоенного. Один из обывателей, Марион Линдт писал в своих воспоминаниях: "Истории о весьма необыкновенных женщинах, торговавших на Рыбном рынке Кенигсберга рассказывали по всей Германии. Когда к нам приезжали гости и знакомились с архитектурными и другими достопримечательностями города, мы обязательно совершали паломничество на Рыбный рынок. Обычно они заранее просили об этом.
И правда, будучи в Кенигсберге, не стоило упускать возможности узнать, как эти рыботорговки занимались своим делом, каким вокабуляром они пользовались, какие канонады ругательств они обрушивали друг на друга и на покупателей, входя в раж. Например, если кто-нибудь пытался оспорить у них постоянное место на рынке, даже в том случае, когда речь шла всего о полуметре, то на него обрушивались гром и молния, да такой силы, что начинали дрожать мосты через Прегель. Удовольствие от этого светопреставления получали, прежде всего, прохожие и зеваки. Случалось, что в процессе скандала одна из этих разбушевавшихся "валькирий" просто опрокидывала у покушавшейся конкурентки ящик с рыбой. Тогда звали полицейского, чтобы разобраться. Тот приходил, но чувствовал себя неуверенно: ему приходилось применять весь свой дипломатический такт, занимаясь расследованием, иначе второй заряд грома и молнии обрушивался ему на голову. Однако, несмотря на это, торговки Рыбного рынка горой стояли друг за друга, даже если в споре между собой время от времени запускали дур в друга рыбную голову или деревянную туфлю.
Самым разумным во время этих скандалов на Рыбном рынке было держаться подальше от споривших рыботорговок и не вмешиваться. Однако эти скандалы лишь внешне производили грозное впечатление, оставаясь по сути безобидными. Они были просто частью профессии, отражая особенный грубоватый экзотический нрав рыботорговок, бывший даже предметом их гордости".
Ареал обитания этих достойных матрон ограничивался рыбным рынком? Нисколько: "В нерыночные дни рыботорговки бродили по улицам города и громко выкрикивали наименования предлагаемых товаров. Летом кроме рыбы предлагались свежие ягоды. Глубоким грудным голосом они пронзительно громко кричали на всю улицу:
- Черника, отборная черника!
- Ай да судак! Чудо-судак! Тает во рту!
- Свежая треска!
Это был сигнал для домохозяек пополнить их запасы.
При появлении претенденток на покупку рыботорговки вначале вели себя весьма дружелюбно и вежливо: "Ну что, дамочка, как насчет килограммчика корюшки? Возьмете полкило? Нет? Ай-ай, ну тогда парочку свежих судачков для господина супруга? Тает во рту, как масло! Тоже нет? А что сегодня такое? Что, старый не в настроении? А чернички? А алычи? Вообще ничего сегодня? Ну, тогда хватит обнюхивать мой товар, глаза живот не кормят!".
Впрочем, случались и истории покруче: "Какая-то молодая женщина нерешительно топталась у рыбного прилавка и наконец обозначила свое сомнение: "Рыбка у вас какая-то вся кривая..." Ответ рыботорговки не заставил себя ждать: "Милочка, полежите-ка голой на таком морозе здесь на прилавке - вас еще не так перекосит от холода!" А после того, как "милочка" робко позволила себе невинный вопрос-сомнение: "Но рыба у вас по крайней мере свежая?", на нее обращалась вся крупнокалиберная артиллерия сочной кенигсбергской брани: "Че? Можа еще скажете, чона воняет? А ну, хромай отсюда, коза кривоногая, пока я тебе рога не обломала!" "Кровавая" развязка не состоялась, потому как жертва "артиллерийской подготовки" быстро исчезла с рынка, будто унесенная взрывной волной.
Такого темперамента, как у женщин с Рыбного рынка на Преголе, пожалуй, больше нигде не сыскать. Те, кто их видел, вряд ли забудут, а, вспоминая, наверно, будут хихикать".

* * *
Кстати, после войны речку Прегель почему-то превратили в Преголю. Это была уже совсем не та река - без торговок-бузотерок, без такого изобилия судов, без баек про котлы с кошками-ведьмами. Но все равно река играла здесь весьма существенную роль. Герман Бич вспоминал: "Особая примечательность города - река Преголя, проходящая по центру города... Мы, уйдя, отъехав на велосипедах вдоль Преголи к заливу, ловили на примитивные переметы замечательных угрей, а, бывало, в жаркие летние вечера - есть такой период летом, когда они выползают на теплый песок, зеленую травку, для чего, нам было непонятно - собирали их еще живыми и уносили домой. Впрочем, в те времена угорь продавался в магазинах свежий и копченый, мы его называли прелестью Калининграда.
Помню, на Преголе в районе мелькомбината долгое время стояли у берега два огромных немецких корабля, потом их убрали куда-то. Мы часто ходили к ним, смотрели на них и даже иногда взбирались на их палубы, верхние надстройки, изображая себя бывалыми матросами или капитанами".
Словом, и Преголя иной раз дарила горожанам романтические впечатления.

* * *
А еще на берегу реки Преголи, рядышком с проспектом Ленина находится известный и в России и за рубежом музей Мирового океана. Главная его часть - корабль Витязь, стоящий прямо на воде.
Это судно - немецкое. Его соорудили в городе Бремерхафене, в 1939 году. Он был "банановозом" - то есть, кораблем, который предназначен для транспортировки всяческой экзотики из Африки в Европу. Разумеется, бананами дело не ограничивалось, возили и другие экзотические фрукты. Но величали эти корабли банановозами.
Судно называлось "Марс", что означает - бог войны. Однако, ничего милитаристского там не было. Были прекрасные рефрижераторы, несколько пианино 1938 года выпуска (специально предназначенные для игры в морских условиях) и прочие надежные немецкие приспособления. Но наступила война и африканская история закончилась.
На банановозе поставили зенитные установки. Но в военных действиях он не участвовал - использовался в качестве транспортного судна. Затем - как госпиталь. А под конец войны, когда исход ее был в основном понятен, "Марс" вывозил из Кенигсберга и Пилау беженцев. И вывез двадцать тысяч человек.
Этому кораблю везло. В него не попадали ни бомбы с английских самолетов, ни торпеды с подводных лодок СССР. Притом, это везение было на грани чуда.
Однажды, к "Марсу" очень близко подлетел английский самолет. Был отдан приказ: погасить все огни. Но молодой курсант, который, собственно и должен был огни гасить, в растерянности их, наоборот, зажег. Все, которые были на "Марсе".
Корабль ярко осветился. Начался обстрел. Курсант, конечно, понял, что ему не жить. Даже если судно будет спасено, его уж точно расстреляют. И стал палить по самолету из своей зенитки. И сбил бомбардировщик. Так вместо преступника он стал героем.
В другой раз к "Марсу" подошла советская "подлодка". Долго следовала сзади. Всего одна торпеда - и корабль потонул был. Но лодка не атаковала. Развернулась и пошла назад.
Потом уже рассказывали, что один советский капитан подводной лодки пошел под трибунал за преступное непотопление вражеского транспортного судна. Даты - совпадают.
После войны "Марс" отошел к Британии. И получил название "Вперед, империя". Англичане начали его реконструировать. И почему-то вдруг отдали свою "Империю" Советскому Союзу.
Это - одна из многочисленных загадок судна. Говорят, что его обменяли на яхту командующего немецким флотом. И это, в общем-то, вполне возможно. Но не установлено наверняка.
Судну присвоили новое имя - "Академик Макаров". Оно, наверное, использовалось бы как транспортное. Но случайно его обнаружил полярник Петр Петрович Ширшов. И предложил сделать научным.

* * *
Судно опять переименовали. Оно стало "Витязем". "Витязь" оборудовали по последнему слову советской техники. Начинили всевозможными приборами. Сделали большое инкрустированное панно - Спасская башня, Василий Блаженный и надпись: "Славься, отечество наше свободное". (А на заднем плане - московская Раушская электростанция, напоминающая крейсер "Аврору".) Оборудовали библиотеку (разумеется, украсив стены портретами руководителей страны Советов). И в 1946 году, 13 апреля, в понедельник, ровно в 13 часов везунчик "Витязь" отправился в свой первый научный рейс.
А когда он вышел в океан, ученые-энтузиасты на радостях выпустили сразу же четырнадцать приборов - по числу лебедок, оставшихся еще от "Марса". Правда, там они служили иным целям - поднимать заградительные стратостаты.
Кто выпустил драгу, кто батометр, кто что-нибудь еще. Все это хозяйство так и осталось в воде - тросы безнадежно запутались. Так пришел первый опыт. В дальнейшем приборы пускали уже по отдельности.
Тогда же обнаружилось, что помещения банановоза не годны для проживания людей в жару. И капитан потребовал с земли сто раскладушек. Чтоб спать на палубе. Сразу же установилась добрая традиция - подкладывать друг другу в раскладушки маленьких живых акул.
А еще потребовали сотню вентиляторов. Каждому - по штуке.
Вообще-то, экипажу "Витязя" жилось совсем неплохо. Поскольку это было главное научное судно страны, средств на него не жалели.
Взяли очень хорошего кока. Он пек замечательные пирожки, и каждый в любое время суток мог пойти на камбуз и перекусить. А перед камбузом всегда стояла бочка с квасом. В районе экватора это было не лишним.
Впрочем, главным элементом судна был все таки двигатель. Еще немецкий, изготовленный на фирме Круппа. Однажды начался ужасный шторм. Судовая кошка залегла на компасе - это было единственное место, все время сохраняющее горизонтальное положение. Винт корабля выходил из воды.
"Витязь" дрожал. Казалось, он сейчас развалится на части. Но обошлось. И после шторма ученые собрались в каюте капитана и подняли тост. За Круппа. А это по советским временам было необычайной дерзостью.
Но не всегда обходилось так гладко. Бывали и трагические случаи. Как-то, в шестидесятые "Витязь" забрался в Филиппинский треугольник. Опять штормило. И один акустик, стоя на корме, держал тротиловую шашку. Он хотел бросить ее в воду, чтобы там тротил взорвался, а акустик смотрел бы, как ведет себя звук в океане.
Но шашка взорвалась прямо в руке. Руку оторвало. Кровотечение остановить не удавалось. Медицинскую сестру укачивало. В конце концов осмелились связаться с американской базой, находящейся неподалеку. Попросили о помощи. Хотя это и было чревато партийными выговорами.
С базы выслали на помощь вертолет, чтобы забрать больного. Но тут акустик умер. И капитан сказал американцам:
- Помощь больше не нужна.
Разумеется, в то время "Витязь" был известен на весь мир. Еще в 1958 году, когда корабль впервые зашел в Сан-Франциско, американские специалисты его осмотрели и доложили властям: если Америка тотчас же не приступит к изготовлению таких судов, она значительно отстанет от СССР в исследованиях мирового океана.
Знали и о том, что экипаж интересуются не только всякими научными вещами, но и расположением чужих подводных лодок. Иностранцы за судном, присматривали. И, когда капитан отказался от помощи, американцы решили, что под "Витязем" есть подводная лодка, и несчастного акустика передали на нее. И еще несколько дней советский научный корабль облетали штатовские самолеты.
А экипаж тем временем связался с родственниками покойного, они дали согласие на то, чтоб по традиции его похоронили в океане. Конечно же, завернутого в красный флаг. Все, присутствующие на судне должны были выстроится на палубе, и под траурную музыку исполнить этот ритуал.
Траурной музыки не оказалось. А из того, что было, выбрали бетховенскую "Лунную сонату". Штормило все сильнее. Верхушки мачт (вместе с динамиками, разумеется) скрывались в облаках. Так что "Лунная соната" обрушилась на бедных "витязян" буквально с неба. Несколько японцев, участвовавших в этой экспедиции, упали в обморок.
А вскоре шторм закончился, и жизнь на "Витязе" вновь нормализовалась.

* * *
Этот корабль вошел в историю. Он, например, сделал огромное количество так называемых постановок на глубоководный якорь. До "Витязя" вообще считалось, что дно не может находиться глубже шести тысяч метров. В крайнем случае - восьми. И только "Витязь" смог измерить глубочайшую в мире Марианскую впадину - 11 022 метра.
А в феврале 1979 года корабль вышел в свой последний рейс. Из Новороссийска.
Опять дул сильный ветер. Ожидался восьмибалльный шторм. За час до отплытия к пристани подошли курсанты-моряки с оркестром. Развернули пару транспарантов - "Да здравствует советская наука!" и "Счастливого пути теплоходу "Витязь"!" Оркестр сыграл несколько маршей. Курсанты удалились, не дождавшись отправления - все из-за того же ветра. На пристани остались только жены оплывающих.
Этот рейс был не совсем обычным. В плавание отправлялись ветераны. Седенькие доктора наук бравировали друг перед другом своей способностью переносить шторма и прочие напасти океана. Журналист-"правдист" Л. Почивалов участвовавший в рейсе, так описывал своих товарищей по рейсу: "Приглядываюсь к сидящим в кают-компании. Здесь и командный состав судна во главе с капитаном - люди довольно молодые, и руководство экспедиции - начальники отрядов и лабораторий. Почти у всех ученых головы поблескивают серебром. Рейс у нас особый. Пригласили тех, кто связан с "Витязем" не один год, а десятилетиями. Они и создавали славу нашему судну. Некоторым за семьдесят, другие тоже не первой молодости. Таких обычно встречаешь на бульваре, на излюбленных пенсионерами скамейках, а не на борту идущего в тяжелый шторм судна".

* * *
В конце концов судно. Можно сказать, на родину - в Калининград.
И началась в его истории новая эпоха. "Витязь" ржавел и пропадал. А в это время за него боролись музейщики-энтузиасты. Они хотели взять его, отреставрировать и приспособить под экспозицию музея Мирового океана.
А им отказывали. Говорили, что корабль - уже не судно, а обычная консервная банка, огромная и ржавая. В запале одного из споров кто-то из чиновников воскликнул:
- Как вы можете! Ведь это - фашистский корабль! А вы хотите в нем музей устраивать.
На эту фразу было отвечено с достоинством:
- Да, но корабль был построен руками угнетенного немецкого пролетариата.
И разговор вновь перебрался в плоскость целесообразности.
В конце концов победу одержал музей. На берегу реки Преголи углубили дно (притом вроде нашли остатки некой маленькой подводной лодки, принадлежащей кому-то из больших чинов фашистских войск, но это - слухи). И в 1990 году, после кропотливой реставрации, в "Витязе" открылся музей Мирового океана.
Это и корабль и музей одновременно. Матросы несут круглосуточную вахту. Действует телеграф, и корабль регулярно выходит в эфир. При этом в каютах и в других помещениях бывшего банановоза - всевозможные вещи из жизни глубин.
Есть и каюты для гостей. До сих пор сюда приходят немцы, спасенные на "Марсе". На старых пианино образца 1938 года до сих пор играют. Часто проходят праздники.
Музею часто что-нибудь приносят в дар. Рубку подводной лодки, например. Или же якорь трехсотлетней давности.
Словом, "Марс" - "Вперед, империя" - "Адмирал Макаров" - "Витязь" живет и всем того же самого желает.
 
Подробнее об истории города - в историческом путеводителе "Калининград. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.