Музей для поэтов и велосипедов

Здание Политехнического музея (Новая площадь, 3/4) построено в 1872 году по проектам архитекторов Н. Шохина, И. Монигетти, П. Воейкова и В. Ерамещанцева.
Давным-давно на месте этого музея стоял деревянный зверинец, в котором находился слон. Как-то весной ему надоело сидеть взаперти, и животное попыталось выбраться на свободу. В него всадили 144 пули, в результате чего получили 250 пудов мяса и 7 пудов сала.
Слон был съеден любопытными до всего экзотического москвичами, а на вместо него тут разместилась живность чуть поменьше статью. Публицист Петр Богатырев писал: "Там, где теперь Политехнический музей, по воскресеньям бывал "охотничий" торг, который переведен на Трубу. На этот торг вывозились меделянские, овчарные, борзые, гончие и иных пород собаки, выносились голуби, куры, бойцы-петухи и иная птица. Здесь же в палатках продавались певчие птицы и рыболовные принадлежности. В то время, о котором я говорю, крепостное право только что кончилось; помещики еще не успели разориться и жили еще на барскую ногу. У многих были превосходные охоты, и они вывозили эти охоты, - как тогда говорили, на Лубянку - не столько для продажи, сколько напоказ. Любопытно было смотреть на этих ловчих, доезжачих, выжлятников и прочих чинов охоты. В казакинах, подпоясанные ремнями, с арапниками в руках, они напоминали какую-то "понизовую вольницу", с широким разгулом, с беспредельною удалью, где жизнь, как и копейка, ставилась ребром".
А потом тут разместился музей.

* * *
Поводом для открытия этого музея стала Политехническая выставка, состоявшаяся в 1872 году в Александровском саду. Затем Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете обратилось в Московскую городскую думу, и та отвела в районе Лубянки огромный участок земли. Чтобы хватило и на достойную экспозицию, и на фонды, и на "прокорм" - можно сдавать помещения торговцам, билеты сделать подешевле и не сидеть на шее у правительства.
А без Музея прикладных знаний, без Политехнического капиталистической России нельзя. Это в конце позапрошлого столетия понимали все.
И уже спустя пять лет была сдана первая очередь нового здания, построенного специально под музей. После чего дело застопорилось. Южное крыло отстроили только к 1896 году, а северное - к 1907. Не обошлось и без конфликтов. В частности, музейный комитет восстал против росписей архитектора Макаева (их можно видеть на фасаде со стороны Лубянской площади). С лепными белками и чугунными совами вроде бы смирились, а вот панно, изображающее символические сельское хозяйство, просвещение и фабрично-заводской труд, презрительно обозвали "дурно написанными картинками" и требовали заменить. Но оно все же осталось - авторам удалось отстоять свое произведение.
Перед музеем ставилась нелегкая задача: "представить успехи науки в ее применении к завоеванию природы человеком". Здесь действовали всевозможные научные и просветительские общества, проходили студенческие занятия, читались публичные лекции. Правда, язвительный Влас Дорошевич считал, что в Политехническом "собираются люди, которым решительно: - не на что убить время".
Возможно, что частично это было правдой. Тем не менее, Политехнический стал популярнейшей в городе Лекционной площадкой. Писатель В. Г. Короленко слушал здесь натуралиста К. А. Тимирязева. И потом делился впечатлениями: "Высокий худощавый блондин с прекрасными большими глазами, еще молодой, подвижной и нервный, он был как-то по-своему изящен во всем. Свои опыты над хлорофиллом, доставившие ему европейскую известность, он даже с внешней стороны обставлял с художественным вкусом. Говорил он сначала неважно, порой тянул и заикался. Но когда воодушевлялся, что случалось особенно на лекциях по физиологии растений, то все недостатки речи исчезали и он совершенно овладевал аудиторией".
Большевик А. Андреев делал свое резюме: "Я посещал лекции в народном университете при Политехническом музее. Этот вечерний университет, публичные лекции в аудиториях музея играли прогрессивную роль, особенно в просвещении рабочей и учащейся молодежи Москвы".
А дрессировщик Анатолий Дуров выступал тут с лекцией под названием "Лаборатория смеха". Он прилюдно сетовал, что, не смотря на свою славу и громадный опыт, до сих пор не в состоянии понять, что именно понравится почтенной публике
- Иногда долгое время тщательно готовишься к какому-либо номеру, продумываешь каждую деталь, предусматриваешь каждую мелочь, чтобы доставить публике удовольствие и вызвать веселое настроение, смех... А когда выйдешь на арену, начнешь выступление, - никакого впечатления не получается. Публика безмолвствует, как в рот воды набрав, никак не реагирует. И наоборот, что выходишь к публике без всякой подготовки, без всякой мысли произвести успех, скажешь случайно какую-нибудь незначительную фразу, бросишь случайно пришедшую на ум реплику, а в публике гомерический хохот, раздается буря аплодисментов, зрители неистовствуют. Вот тут и пойми, в чем суть дела?
Слушатели отмалчивались. Дуров перешел к показу фокусов.

* * *
После 1917 года здесь начали демонстрировать "достижения социалистической науки и техники, социалистической промышленности и сельского хозяйства". Кроме того, музей стал заниматься не только наукой, но еще и политикой. В его залах проходили митинги активистов, собрания рабочих, выступление вождей. Но не все с приходом новой власти изменилось. Например, остались поэтические вечера. На эстраду взбирался совсем еще молодой Владимир Маяковский, красный от смущений и робко уползающий, когда его перебивали. Здесь за три месяца до смерти читал свои стихи Александр Блок, и его вместо цветов засыпали гроздьями сирени и ветвями цветущей яблони. А Валерий Брюсов прерывал ораторов словами:
- Я прошу вас прекратить читку не потому, что тема непристойна, а потому, что стихи бездарны.
Слушатели же вскакивали на скамейки, свистели, аплодировали, спорили.
В Политехническом торжественно принимал свое шутовское избрание в короли поэтов Игорь Северянин. Это произошло в 1918 году. По всей Москве были расклеены афишки, сообщавшие о предстоящей "коронации": "Поэты! Учредительный трибунал созывает всех вас состязаться на звание короля поэзии. Звание короля будет присуждено публикой всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием.
Всех поэтов, желающих принять участие на великом, грандиозном празднике поэтов, просят записываться в кассе Политехнического музея до 12 (25) февраля. Стихотворения не явившихся поэтов будут прочитаны артистами.
Желающих из публики прочесть стихотворения любимых поэтов просят записаться в кассе Политехнического музея до 11 (24) февраля. Результаты выборов будут объявлены немедленно в аудитории и всенародно на улицах.
Порядок вечера: 1) Вступительное слово учредителей трибунала. 2) Избрание из публики председателя и выборной комиссии. 3) Чтение стихов всех конкурирующих поэтов. 4) Баллотировка и избрание короля и кандидата. 5) Чествование и увенчание мантией и венком короля и кандидата".
Это событие вошло в историю русской поэзии. Оно как бы символизировало наступление новых времен, когда важны не только строки, и не столько строки, а еще и то, как их преподнести. Чудачества стали не признаком тяжелого характера, а составляющей профессии поэта. Без них поэт был вроде как профнепригодным.
Но о том, насколько судьбоносным будет эта акция, в те времена никто и не подозревал. Москвичи просто наслаждались необычным зрелищем. А оно было и впрямь необычным. Один из поэтов, С. Спасский писал: "Зал был набит до отказа. Поэты проходили длинной очередью. На эстраде было тесно, как в трамвае. Теснились выступающие, стояла не поместившаяся в проходе молодежь. Читающим смотрели прямо в рот. Маяковский выдавался над толпой. Он читал "Революцию", едва имея возможность взмахнуть руками. Он заставил себя слушать, перекрыв разговоры и шум. Чем больше было народа, тем он свободней читал, тем полнее был сам захвачен и увлечен. Он швырял слова до верхних рядов, торопясь уложиться в отпущенный ему срок.
Но "королем" оказался не он. Северянин приехал к концу программы. Здесь был он в своем обычном сюртуке. Стоял в артистической, негнущийся и "отдельный". Прошел на эстраду, спел старые стихи из "Кубка". Выполнив договор, уехал. Начался подсчет записок. Маяковский выбегал на эстраду и возвращался в артистическую, посверкивая глазами. Не придавая особого значения результату, он все же увлекся игрой. Сказывался его всегдашний азарт, страсть ко всякого рода состязаниям.
- Только мне кладут и Северянину. Мне налево, ему направо.
Северянин собрал записок немного больше, чем Маяковский. Третьим был Василий Каменский.
Часть публики устроила скандал. Футуристы объявили выборы недействительными. Через несколько дней Северянин выпустил сборник, на обложке которого стоял его новый титул. А футуристы устроили вечер под лозунгом "долой всяких королей"".
А другой участник, литератор Лев Никулин вспоминал о том, что было "после бала": "После выборов Маяковский довольно едко подшучивал над его "поэтическим величеством", однако мне показалось, что успех Северянина был ему неприятен. Я сказал ему, что состав публики был особый, и на эту публику гипнотически действовала манера чтения Северянина, у этой публики он имел бы успех при всех обстоятельствах.
Маяковский ответил не сразу, затем сказал, что нельзя уступать аудиторию противнику, какой бы она ни была. Вообще надо выступать даже перед враждебной аудиторией: всегда в зале найдутся два-три слушателя, по-настоящему понимающие поэзию.
- Можно было еще повоевать...
Тогда я сказал, что устраивал выборы ловкий делец, импресарио, что, как говорили, он пустил в обращение больше ярлычков, чем было продано билетов.
Маяковский явно повеселел:
- А что ж... Так он и сделал. Он возит Северянина по городам; представляете себе, афиша - "Король поэтов Игорь Северянин""!
Словом, довольными остались все, включая побежденных. Но более прочих, разумеется, сам Северянин. Он стоял на сцене и, раскачиваясь, декламировал:

Каретка куртизанки, в коричневую лошадь,
По хвойному откосу спускается на пляж.
Чтоб ножки не промокли, их надо окалошить,
Блюстителем здоровья назначен юный паж.

Кудрявым музыкантам предложено исполнить
Бравадную мазурку. Маэстро, за пюпитр!
Удастся ль душу дамы восторженно омолнить
Курортному оркестру из мелодичных цитр?

Цилиндры солнцевеют, причесанные лоско,
И дамьи туалеты пригодны для витрин.
Смеется куртизанка. Ей вторит солнце броско.
Как хорошо в буфете пить крем-де-мандарин!

Из зала поднимался совсем еще юный Вертинский и спрашивал:
- А вы были когда-нибудь на пляже, Игорь?
- А что? - спрашивал "король поэтов".
- Да так! Кто же ходит на пляж в цилиндрах и "туалетах"? Туда приходят в купальных костюмах. А куртизанок в калошах вы когда-нибудь видели?
Но Северянин ничего не отвечал. Да и не нужно было. Все равно крики курсисток: "Браво! Браво!" заглушали этот диалог.

* * *
Что только не читали в эти времена с эстрады. Одним из завсегдатаев вечеров в Политехническом был поэт Бурлюк. Он несколько вечеров подряд здесь декламировал свое весьма оригинальное стихотворение:

Мне нравится беременный мужчина...
Как он хорош у памятника ПушкИна,
Одетый в серую тужурку,
И ковыряет пальцем штукатурку.

Одна из участниц этих встреч, А. М. Арго писала: "Чем кончалось это стихотворение - неизвестно, потому что автору по причине бушевания аудитории дочитать опуса никогда не удавалось, и что случилось с беременным мужчиной возле памятника ПушкИну, так и неизвестно до сих пор".
Такие экзотические вечера были в Политехническом отнюдь не редкостью. Цветаева, к примеру, вспоминала "Вечер поэтесс", устроенный В. Брюсовым: "Помню ожидальню, бетонную, с одной-единственной скамейкой и пустотой от - точно только что вынесенной - ванны. Поэтесс, по афише соответствовавших числу девять (только сейчас догадалась - девять Муз! Ах, ложно-классик!), казалось не девять, а трижды столько. Под напором волнения, духов, повышенных температур (многие кашляли), сплетен и кокаина, промерзлый бетон поддался и потек. В каморке стоял пар. Сквозь пар белесые же пятна - лица, красные кляксы - губы, черные circonflex'ы (изломанный значок над французской буквой "е" - АМ.) - брови. Поэтессы, при всей разномастности, удивительно походили друг на друга. Поименно и полично помню Адалис, Бенар, поэтессу Мальвину и Поплавскую. Пятая - я. Остальные, в пару, испарились. От одной, впрочем, уцелел малиновый берет, в полете от виска до предельно спущенного с одного плеча выреза, срезавший ровно пол-лица. В этой параллельной асимметрии берета и выреза была неприятная симметрия: симметрия двух кривизн. Одеты были поэтессы, кроме Адалис (в закрытом темном), соответственно темам и размерам своих произведений - вольно и, по времени 1921 г., роскошно. Вижу одну, высокую, лихорадочную, сплошь танцующую, - туфелькой, пальцами, кольцами, соболиными хвостиками, жемчугами, зубами, кокаином в зрачках. Она была страшна и очаровательна, тем десятого сорта очарованием, на которое нельзя не льститься, стыдятся льститься, на которое бесстыдно, во всеуслышанье - льщусь. Из зрительных впечатлений, кроме красного берета и чахоточных мехов, уцелел еще гаменовский очерк поэтессы Бенар - головка Гавроша на вольном стволе шеи - и, тридцатых годов, подчеркнуто - неуместно - нестерпимо-невинное видение поэтессы Мальвины, - "стильной" вплоть до голубых стеклянных бус под безоблачным полушарием лба".
Сейчас подобное собрание дам воспринималось бы как жалкий и нисколько не изысканный паноптикум. Так одеваются и так себя ведут лишь экзальтированные девушки-сочинительницы, которые, увлекшись незатейливыми рифмами, забыли, что сейчас за год, что за столетие. В те времена, однако же, все это впрямь шокировало публику. Было загадочным, таинственным и многообещающим. А высокую температуру, кокаин и прочую физиологию из зрительного зала было не видать.
В стенах этого музея проходил и модные тогда "литературные бои". Центральные газеты анонсировали их, при этом безо всякого намека на сарказм. "Известия", к примеру, сообщали: "В Политехническом музее. Сегодня ассоциация имажинистов - Есенина, Мариенгофа и Шершеневича против всех литературных школ, течений и направлений. Вызываются: символист Брюсов, футуристы, пролетарские поэты, и акмеисты (если таковые еще имеются). Начало в 9 ч. веч.".
На одном из подобных вечеров Нина Петровская стреляла в бросившего ее Брюсова. Но, к счастью, не попала - поэт вовремя увидел, что в него целится бывшая возлюбленная, прыгнул со сцены вниз, вывернул руку с револьвером. Пуля улетела в потолок и в нем застряла.
На этом фоне диким образом смотрелись просто выступления поэтов, состоящие из чтения стихов, а не рисовки, эпатажа и фрондерства. Например, вечер поэта Блока. Один из очевидцев вспоминал о нем: "Не было никаких внешних или внутренних приемов чтения. И было совсем непонятно, какими тайнами владел поэт, чтобы так приковать внимание людей".

* * *
Удивительно, но вышло так, что самой яркой частью жизни этого музея сделались именно поэтические вечера. Экспозиция - старинные велосипеды, фотоаппараты, всевозможные приборы и станки - хотя и привлекала к себе посетителей, но бурных эмоций и восторгов, разумеется, не вызывала.
Правда, и экспонаты иной раз были довольно необычными. В частности, в 1949 году в этом музее открылась выставка в честь семидесятилетия товарища Сталина. Среди скромных даров "вождю и учителю" - модель большого стана Штифеля, действующая модель доменного цеха, маленький самоходный комбайн. Приблизительно тогда же в глубоких арках музея появились тяжелые ворота из стали и чугуна с пятиконечными звездами и пафосными венками - имперский пафос не оставил в стороне Политехнический музей.
В 1966 году скамейки заменили креслами. Но вскакивать и свистеть прекратили значительно раньше - когда здесь вместо литературных диспутов стали проходить показательные судебные процессы, нередко оканчивающиеся смертными приговорами. А пионеры в красных галстуках тем временем старательно трудились в "комнате технической смекалки", где в качестве призов им выдавали, например, коллекции топлива и руд. Колхозники же приезжали на проходившие в Политехническом так называемые смотры, где, невзирая на научный профиль учреждения задорно пели и плясали.
Словом, Политехнический музей превзошел замыслы своих создателей. Можно сказать, что он сделался своего рода дневником двадцатого столетия.

* * *
А перед музеем в 1990 году открыли Памятник жертвам тоталитаризма. Он представляет из себя простой камень-валун, поставленный на розовый гранитный постамент. На постаменте надпись, разъясняющая, что это такое: "этот камень с территории Соловецкого лагеря особого назначения доставлен обществом "Мемориал" и установлен в память о миллионах жертв тоталитарного режима 30 октября 1990 года день политзаключенного в СССР".
Но, несмотря на возраст, этот памятник уже вошел в поэзию. Лев Мартюхин посвятил ему стихотворение "Соловецкий камень":

Соловецкий камень на Лубянке!
Сюда его из ада запросили...
Он в скорби на вечной стоянке -
Окаменевшее сердце России!
В камне - Сибирь, Воркута, Колыма!..
Карта - планраб - концлагерей метастазы.
Тирания страны, страх и голод, тюрьма,
Золото каторги, свинец и алмазы...

К этому памятнику принято не только возлагать цветы, но и ставить зажженные свечи.