Гоголь в гостях у Погодина

Одна из достопримечательностей города Москвы – так называемая "Погодинская изба" (Погодинская улица, 10-12). Она была построена в 1856 году архитектором Н. Никитиным для известного историка и издателя Михаила Погодина. Впрочем, Погодин и раньше жил здесь - изба является всего лишь одним из флигелей, пристроенных к дому Погодина позднее.
Поэтесса Е. Ростопчина в письме к Погодину иронизировала: "Что ваша новая книга из бревен? Я слышу, что она заменила Московитянина и Мстиславов Ростиславичей, и все прежние ваши страсти".
Погодин, кроме всего прочего, был коллекционером. Он регулярно пополнял свое "древлехранилище", как сам именовал эту коллекцию. В основном здесь были документы, в частности, автографы Кантемира, Ломоносова, Державина, Суворова. Все - только русское. Погодин был убежденным и даже фанатичным славянофилом.
"Русский биографический словарь" писал: "В своих многократных поездках по России, Погодин завязал массу сношений с любителями старины и приобретал, большей частью покупкой, памятники этой старины: рукописи, старопечатные книги, старинные вещи, портреты и т. д. Таким путем с тридцатых годов XIX в. у него мало-помалу стали скопляться весьма интересные письменные и вещественные памятники прошлого родной земли, а со второй половины сороковых годов П. мог уже прямо считать свое, все разрастающееся, собрание целым рядом коллекции по отечествоведению. Это было в полном смысле слова русское, национальное древлехранилище, которое сам П. называет музеем и в 1849 г. помещает в "Московских ведомостях" краткое его обозрение. Из обозрения видно, что древлехранилище Погодина размещалось в то время в пятидесяти с лишком шкафах и нескольких картонах, распадаясь на семнадцать… отделений… Еще в конце сороковых годов эти обширные исторические коллекции Погодина делаются известными не только в Москве и России, но и за границей, а в пятидесятых годах большая их часть, а именно рукописи и книги, приобретаются покупкой в Императорскую Публичную библиотеку в С.-Петербурге".
Поэт Борис Садовский дал Погодину довольно нелицеприятную характеристику: "Михаил Петрович Погодин коренаст и широк в кости. Кислое бабье лицо в жидких бакенбардах грубовато и озабочено, а на жестких губах играет медовая усмешка. В кротких глазах светится "себе на уме". На нем ватная шапка и поношенная неуклюжая шубка с лисьим воротником".
Однако, у славянофилов господин Погодин пользовался уважением.
Здесь нередко останавливался Николай Васильевич Гоголь - несмотря на его безудержную любовь к Италии, славянофилы, почему-то считали Гоголя своим. Его сестра писала: "В Москве мы остановились у профессора Погодина, приятеля брата. Брат занимал у Погодиных комнату на хорах, а против него такую же большую занимали мы с Аннет".
Интересно, что уже живя в Москве, в доме Погодина, Гоголь еще на протяжении целого месяца подписывал послания к матери европейскими городами - Триестом и Веной. "На счет моей поездки в Россию я еще ничего решительно не предпринимал, - писал он, сидя за столом в доме Погодина. - Я живу в Триесте, где начал морские ванны, которые мне стали было делать пользу, но я должен их прекратить, потому что поздно начал".
Сын хозяина дома описывал режим почетного жильца: "Гоголь переселился к нам, на Девичье Поле, прямо из знойной Италии. Он был изнежен южным солнцем, ему была нужна особенная теплота, даже зной; а у нас кстати случилась, над громадной залой с хорами, большая, светлая комната, с двумя окнами и балконом к восходу солнца, царившего над комнатой в летнее время с трех часов утра до трех пополудни. Хотя наш дом, принадлежавший раньше князю Щербатову, и был построен на большую ногу, но уже потому, что комната приходилась почти в третьем этаже, она была относительно своей величины низка, а железная крыша также способствовала ее нагреванию. Для Гоголя это было важно: после итальянского зноя наш русский май не очень-то приятен; а потому наша комната была ему как раз по вкусу. Нечего и говорить, каким почетом и, можно сказать, благоговением был окружен у нас Гоголь. Детей он очень любил и позволял им резвиться и шалить сколько угодно. Бывало, мы, то есть я с сестрою, точно службу служим; каждое утро подойдем к комнате Гоголя, стукнем в двери и спросим: "Не надо ли чего?" - "Войдите!" - откликнется он нам. Несмотря на жар в комнате, мы заставали его еще в шерстяной фуфайке поверх сорочки. "Ну, сидеть, да смирно!" - скажет он и продолжает свое дело, состоявшее обыкновенно в вязанье на спицах шарфа или ермолки или в писании чего-то чрезвычайно мелким почерком на чрезвычайно маленьких клочках бумаги. Клочки эти он иногда, прочитывая вполголоса, рвал, как бы сердясь, или бросал на пол, потом заставлял нас подбирать их с пола и раскладывать по указанию, причем гладил по голове и благодарил, когда ему угождали; иногда же, бывало, как бы рассердившись, схватит за ухо и выведет на хоры: это значило - на целый день уже и не показывайся ему. До обеда он никогда не сходил вниз в общие комнаты, обедал же всегда со всеми нами, причем был большею частью весел и шутлив. Особенно хорошее расположение духа вызывали в нем любимые макароны; он тут же, за обедом, и приготовлял их, не доверяя этого никому. Потребует себе большую миску и с искусством истинного гастронома начнет перебирать их по макаронке, опустит в дымящуюся миску сливочного масла, тертого сыру, перетрясет все вместе и, открыв крышку, с какой-то особенно веселой улыбкой, обведя глазами всех сидящих за столом, воскликнет: "Ну, теперь ратуйте, людие!"
Весь обед, бывало, он катает шарики из хлеба и, школьничая, начнет бросать ими в кого-нибудь из сидящих; а то так, если квас ему почему-либо не понравится, начнет опускать шарики прямо в графин. После обеда до семи часов вечера он уединялся к себе, и в это время к нему уже никто не ходил; а в семь часов он спускался вниз, широко распахивал двери всей анфилады передних комнат, и начиналось хождение, а походить было где: дом был очень велик. В крайних комнатах, маленькой и большой гостиных, ставились большие графины с холодной водой. Гоголь ходил и через каждые десять минут выпивал по стакану. На отца, сидевшего в это время в своем кабинете за летописями Нестора, это хождение не производило никакого впечатления; он преспокойно сидел и писал. Изредка только, бывало, поднимет голову на Гоголя и спросит: "Ну, что находился ли?" - "Пиши, пиши, - отвечает Гоголь, - бумага по тебе плачет". И опять то же: один пишет, а другой ходит. Ходил же Гоголь всегда чрезвычайно быстро и как-то порывисто, производя при этом такой ветер, что стеариновые свечи (тогда о керосине еще не было и помину) оплывали, к немалому огорчению моей бережливой бабушки. Когда же Гоголь очень уж расходится, то моя бабушка, мать моего отца, сидевшая в одной из комнат, составлявших анфиладу его прогулок, закричит, бывало, горничной: "Груша, а Груша, подай-ка теплый платок: тальянец (так она называла Гоголя) столько ветру напустил, так страсть". - "Не сердись, старая, - скажет добродушно Гоголь, - графин кончу, и баста". Действительно, покончит второй графин и уйдет наверх".
А как-то раз Гоголь вернулся из поездки в центр города и закричал погодинскому сыну: "Митя! Ступай живей наверх, я тебе игрушку привез, живей!". Митя, ясное дело, бросился в покои Гоголя. Начали развязывать коробку - и вместо обещанной игрушки в ней обнаружился ночной горшок из красного дерева, к тому же купленный великим писателем не для Мити, а для себя. Обманутый Митя рыдал, а Гоголь истерически хохотал, ухватив себя за бока - так ему понравился этот розыгрыш.
9 мая 1840 года, в день Николы Вешнего именно здесь, в погодинском саду, Гоголь праздновал свои именины. Собрались Вяземский, Дмитриев, Загоскин литературные деятели самого первого ряда. Тот же мемуарист вспоминал: "Так как Н. В. был в душе хлебосол, как всякий истинный малоросс, и только обстоятельства сдерживали его, то один день в году он считал своею обязанностью как бы рассчитаться со всеми своими знакомыми на славу, и в этот день он уже ничего не жалел. То был Николин день - его именины 9-го мая. Злоба дня, весь внешний успех пиршества, сосредоточивался на погоде. Дело в том, что обед устраивался в саду, в нашей знаменитой липовой аллее. Пойди дождь, и все расстроится. Еще дня за два до Николы Николай Васильевич всегда был очень возбужден: подолгу беседовал с нашим старым поваром Семеном, но кончалось всегда тем, что старый Семен при составлении меню нес под конец такую галиматью, что Гоголь, выйдя из себя, кричал: "Ты-то уйдешь!" и, быстро одевшись, отправлялся в купеческий клуб к Порфирию. Кроме Порфирия, славился еще повар Английского клуба Басанин, отец молодого талантливого доктора, Ивана Афанасьевича, рано похищенного смертию у науки. Следовательно, выбор был нетруден, и цены брали подходящие. Обыкновенно Н. В. тянуло более к Порфирию на том основании, что он готовил хотя и проще, но зато пожирнее, да и малороссийские кушанья знал отлично. С кулинарною частию дело устраивалось без затруднения, оставалось вино; но тут тоже выходило не по-нынешнему: отец писал такого рода записку: "Любезный Филипп Федорович (Депре), пришлите, пожалуйста, сколько нужно вина человек на 40–50, по вашему выбору, оставшиеся целыми бутылки будут возвращены". Вино присылалось отличное, прекрасно подобранное; со счетом не приставали: были деньги, Гоголь сейчас платил, а нет - ждали. Сад был у нас громадный, на 10 000 квадратных сажен, и весной сюда постоянно прилетал соловей. Но для меня собственно вопрос состоял в том: будет ли он петь именно за обедом; а пел он большею частию рано утром или поздно вечером. Я с детских лет имел страсть ко всякого рода певчим птицам, и у меня постоянно водились добрые соловьи. В данном случае я пускался на хитрость: над обоими концами стола, ловко укрыв ветвями, вешал по клетке с соловьем. Под стук тарелок, лязг ножей и громкие разговоры мои птицы оживали: один свистнет, другой откликнется, и начинается дробь и дудка. Гости восхищались. "Экая благодать у тебя, Михаил Петрович, умирать не надо. Запах лип, соловьи, вода в виду, благодать, да и только".
С. Т. Аксаков же описывал собственно торжество: "Приблизился день именин Гоголя, 9 мая, и он захотел угостить обедом всех своих приятелей и знакомых в саду у Погодина. Можно себе представить, как было мне досадно, что я не мог участвовать в этом обеде: у меня сделался жестокий флюс от зубной боли, с сильной опухолью. Несмотря на то, я приехал в карете, закутав совершенно свою голову, чтобы обнять и поздравить Гоголя, но обедать на открытом воздухе, в довольно прохладную погоду, не было никакой возможности. Разумеется, Константин (старший сын Сергея Тимофеевича - АМ.) там обедал и упросил именинника позвать Самарина, с которым Гоголь был знаком еще мало. На этом обеде, кроме круга близких приятелей и знакомых, были: А. И. Тургенев, князь П. А. Вяземский, Лермонтов, М. Ф. Орлов, М. А. Дмитриев, Загоскин, профессора Армфельд и Редкин и многие другие. Обед был веселый и шумный, но Гоголь хотя был также весел, но как-то озабочен, что, впрочем, всегда с ним бывало в подобных случаях. После обеда все разбрелись по саду маленькими кружками. Лермонтов читал наизусть Гоголю и другим, кто тут случились, отрывок из новой своей поэмы "Мцыри", и читал, говорят, прекрасно. Константин не слыхал чтения, потому что в это время находился в другом конце обширного сада с кем-то из своих приятелей. Потом все собрались в беседку, где Гоголь собственноручно, с особенным старанием, приготовлял жженку. Он любил брать на себя приготовление этого напитка, причем говаривал много очень забавных шуток. Вечером приехали к имениннику пить чай, уже в доме, несколько дам: А. П. Елагина, Е. А. Свербеева, Е. М. Хомякова и Черткова. На вечер многие из гостей отправились к Павловым, куда Константин, будучи за что-то сердит на Павлова, не поехал".
Писатель Федор Александрович Гиляров так описывал чудесный сад Погодина: "В Погодинском саду пришлось быть только один раз. Сад был громадный, старый, запущенный, мрачный… Гуляя в саду Погодина, я познакомился с его двумя сыновьями, из разговора с коими помню только их сообщение, что лакея их зовут Тяпкин-Ляпкин. Я тогда смеялся этому хитроумному прозвищу, нисколько не подозревая гоголевского источника клички. Впоследствии, конечно, я узнал о близости Погодина с Гоголем, о житье последнего у первого".
Собравшись же опять в Европу, знаменитый литератор дал в газете "Московские ведомости" объявление: "Некто, не имеющий собственного экипажа, ищет попутчика до Вены, имеющего свой экипаж, на половинных издержках; на Девичьем Поле, в доме проф. Погодина; спросить Николая Васильевича Гоголя".
Это - всего лишь половина объявления, та, которую цензура пропустила. А вымарала вот что: "Оный некто - человек смирный и незаносчивый: не будет делать во всю дорогу никаких запросов своему попутчику и будет спать вплоть от Москвы до Вены".
В чем здесь увидели крамолу - совершенно непонятно. А попутчиком стал литератор и славянофил В. А. Панов. Он отнюдь не собирался ехать в Вену, но, будучи человеком относительно свободным и со средствами, вызвался составить своему кумиру Гоголю компанию. Сопровождал он Гоголя и за границей, и, что немаловажно, помогал деньгами.
Дом, в котором жил Гоголь, к сожалению, не сохранился.
Захаживал сюда и Пушкин. И. М. Снегирев писал: "15 мая 1827 г. Туманное небо - мелкий дождик. Обедню слушал в Страстном монастыре… Зашел к Погодину на завтрак, где я нашел Пушкина, К. Вяземского… За столом Пушкин с Баратынским написали на Шаликова след. по случаю рассказанного анекдота:

Князь Шаликов, газетчик наш печальный,
Элегию семье своей читал,
А козачок огарок свечки сальной
В руках со трепетом держал.
Вдруг мальчик наш заплакал, запищал.
"Вот, вот с кого пример берите, дуры!" -
Он дочерям в восторге закричал. -
"Откройся мне, о милый сын натуры,
Ах! что слезой твой осребрило взор?"
А тот ему: "Мне хочется на двор"".

Кстати, зал, в котором собирались литераторы, был воистину великолепен. Сестра Николая Васильевича, Ольга Васильевна Гоголь-Головня о нем писала: "Замечательная зала у Погодина: громадная, круглая, наверху купол, кругом решетки; наши комнаты были наверху, с одной комнаты в другую переходили по той же решетке, страшно было смотреть вниз. Половина этой залы, от пола до верха, завалена старинными бумагами; он, кажется, собирал древность; там стоял и рояль. Как там никто не сидел, я пользовалась тем случаем и постоянно ходила туда играть".
Поэт же Афанасий Фет оставил преподробнейшее описание погодинского дома: "На восходящей от парадного крыльца стеклянной галерее шла налево дверь в переднюю, из которой неширокий коридор проходил через весь дом до противоположного, девичьего крыльца, отделяя большую половину дома, с приемной, обширной гостиной, превращенной в кабинет Погодина, с балконом на Девичье Поле, от домашних помещений. За парадной анфиладой находилась спальня и вообще женские комнаты. За глухою стеной погодинского кабинета находилась довольно обширная столовая, освещаемая сверху стеклянным куполом, крыша которого виднелась со всех пунктов Девичьего Поля. Снизу столовая эта представлялась снабженною хорами, но, в сущности, они была балюстрадой, ведущей в комнаты мезонина, в которых мне бывать не пришлось, но памятных тем, что там с полгода проживал Гоголь.
В кабинете Погодина глазам непосвященного представлялся невообразимый хаос. Тут всевозможные старинные книги лежали грудами на полу, а на ореховых столах громадные каменные глыбы с татарскими и сибирскими надписями, не говоря уже о сотнях рукописей с начатыми работами, места которых, равно как и ассигнаций, запрятанных по разным книгам, знал только Погодин. Посредине коридора дверь направо шла мимо домашних комнат, в сад, начинавшийся лужайкою с беломраморной посредине вазой. Далее шла широкая и старинная липовая аллея до самого конца сада, с беседкою из дикого винограда. Кроме разнородных и тенистых деревьев, свешивавшихся через высокий деревянный забор на Девичье Поле, и обширных прудов, задернутых летом "зеленою сетью трав", при саде было большое количество земли, сдаваемые ежегодно под огородные овощи".
Впоследствии здесь по проекту архитектора С. Соловьева был выстроен приют на сотню призреваемых мужчин и женщин. При этом три десятка мест было зарезервировано для духовных лиц. "Московские церковные ведомости" сообщали в 1901 году: "Открыт приют имени митр. Сергия для неизлечимо больных, в нем освящен храм во имя преп. Сергия. Пожизненный попечитель приюта - московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович; благотворительница Е. С. Лямина. Постройка приюта обошлась более чем в 300 000 руб., содержание его обеспечивается капиталом также в 300 000 руб.
Московского митр. Сергия давно занимала мысль о создании приюта для неизлечимо больных; тяжкая участь тех, кого нередко избегают даже самые близкие родные, не находящих себе места ни в богадельнях, ни в больницах, беспокоила его сердце. Тревога эта не оставляла владыку даже во время самых жгучих телесных страданий. Высокопроеосвещенный Сергий умер спокойно, с полным сознанием, что дело, которое затеяно им, будет осуществлено.
В приют принимают всех неизлечимо больных (за исключением душевнобольных и чахоточных)".
Вот уж кому действительно не повезло.