Романтика и роскошь подмосковных дач

Однажды основатель театрального музея Алексей Бахрушин, будучи в Гирееве имел беседу с хозяином тех мест И. А. Терлецким. Между делом Бахрушин обмолвился:
- Хорошо тут у вас, вот где бы я хотел жить.
- А именно - где? - спросил Терлецкий вроде в шутку.
- Да хотя бы вот здесь, - сказал Бахрушин и не глядя ткнул в какую-то освещеннуюлучами ласкового солнышка опушку.

Можно представить себе удивление Бахрушина, когда на следующую весну он получил от своего, в общем, не слишком близкого товарища вполне серьезное послание на этот счет.

К началу летнего сезона щедрый и немного эксцентричный господин Терлецкий выстроил на указанной Бахрушиным опушке симпатичный и уютный домик, где потом семейство театрала проживало на протяжении нескольких лет.

Впрочем, а что ж тут удивительного? В то время к деньгам относились легче, нежели в наши дни. Особенно те господа, которые сызмальства не могли себе представить, как же это так - не иметь своей земли и своего кондитера. Без этого всего - не жизнь.

Дачный сезон начинался в Москве. Начинался со сборов - хлопотных, шумных и, конечно же, радостных. Эта традиция осталась по сей день - куда же без нее. Но изменилась до неузнаваемости. Еще бы - ведь в Москве дореволюционной господа с достатком жили не в квартирах, а в собственных особняках. Значит и хозяйство у них было несколько иным. Отправление на дачу выглядело приблизительно так: "Накануне отъезда во дворе у нас стояли распряженные телеги с задранными кверху оглоблями. Рано утром их грузили: корыта, бадьи, ведра, узлы, на которых сидели прачки. Это была первая партия. За ними трогалась вторая: черная кухарка с коровами, привязанными к задку телеги. Затем наши возы с сундуками и узлами; их сопровождал наш буфетный мужик Гриша.

Наконец-то, наконец, подавали к крыльцу большую шестиместную коляску, куда нас усаживали. На заднее сиденье садилась мать, рядом с ней наша бонна Амалия Михайловна, между ними Миша; мы с братом и няней Дуняшей - напротив".

Детская радость, впрочем, с тех времен не изменилась.

Разнообразие дачных домиков в те времена было не меньшим, нежели сегодня. Можно было снять халупу, можно было полхалупы, можно комнатку в халупе. Но респектабельная дача выглядела не в пример роскошнее современных подмосковных вилл: "Дом был барский, великолепный. Снаружи он походил на дворец своими огромными окнами, размеры которых тогда поражали. Террасы с двух сторон дома спускались в сад, за ним парк из старых развесистых деревьев… Передний балкон был сплошь заставлен лавровыми деревьями в кадках, пальмами и цветущими растениями: камелиями, розами, азалиями, так что из сада на террасу ничего не было видно.

К монументальному крыльцу с колоннами подъезжали с большого круглого двора, обсаженного высокой изгородью подстриженных акаций. За двором шли службы: людская, поварская, за ними конюшни, коровник, курятник, оранжерея, парники, огороды.

Комнаты в доме были высокие, светлые. В зале мраморный камин. Всюду чудесный узорный паркет; на стенах тяжелые картины в золотых рамах, копии с известных итальянских картин: "Неаполитанский залив", "Развалины Помпеи" и т. д.".

Такую дачу чаще всего не снимали, не сдавали, а держали в собственности. И зимою, когда господа обитали в пречистенской или даже кремлевской своей резиденции, здесь, в подмосковной, жизнь не прерывалась. Она просто оживала по весне, когда хозяева с любимыми вещами, слугами и приживалками перемещались на дачу. Коров с собой, конечно, не возили - они преспокойненько жили на даче круглый год. Как, впрочем, итальянские картины и другие элементы интерьера.

Все семейство обосновывалось на природе, а его отец, скорее всего, вынужден был ездить в город, на работу. Но даже его сборы были не такими, как в Москве. Еще бы - дачная идиллия. Инженер и фотограф Н. Щапов вспоминал свои детские годы: "Папа утром пьет чай на террасе и бросает на дорожку кусочки белого хлеба; воробьи уже привыкли: кучка их бросается на добычу. Прыгают, клюют, родители кормят молодежь. Воробьихи - с серыми грудками, воробьи - с коричневыми фартучками. Их возня, суетня занимает и папу и меня".

Затем глава семейства вскакивал в коляску, кучер взмахивал кнутом, домашние с тоской во взоре провожали своего "добытчика" и сразу же о нем, конечно, забывали - развлечений было множество. Ну, например, катания на лодках. Анастасия Цветаева (сестра поэтессы Марины) писала в своих мемуарах: "У Добротворских была большая лодка-ялик (у нас - маленькая плоскодонная), и - всегда нежданно - они заезжали за нами на нашу дачу. Причаливали, кто-нибудь шел к нам вверх по крутой, заросшей березами и кустами, горе. Или просто звали, криком, с реки".

То есть, лодка - и вправду обычный вид транспорта. Но при том, естественно, еще и замечательный аттракцион: "Наша шайка едет на лодке - пикником, набрав на книжку в лавке Позднякова в Тарусе баранок, пряников, мармелад с шоколадом, в "светлых", как зовет серебряные Лида Шпагина, бумажках, и мы едем вверх по Оке, к Велегову, к Улаю, - там, на другом берегу, далеко, будем пить чай".

Но самая излюбленная водная забава - разумеется, рыбная ловля. Например, Антон Павлович Чехов посвятил этому вдумчивому времяпровождению не один рассказ. Правда, вдумчивым в то время оно было не всегда. Взять, например, рассказ "Налим": "Вот он, - улыбается Любим. - Зда-аровый, шут… Оттопырь-ка пальцы, я его сичас… за зебры… Постой, не толкая локтем… я его сичас… сичас… дай только взяться… Дальче, шут, под корягу забился, не за что и ухватиться… Не доберешься до головы… Пузо одно только и слыхать… Убей мне на шее комара - жжет! Я сичас… под зебры его… Заходи сбоку, пхай его, пхай! Шпыняй его пальцем!"

"Налиму" подстасть и другой рассказ - "Дочь Альбиона": "Грябов, большой, толстый человек с очень большой головой, сидел на песочке, поджав под себя по-турецки ноги, и удил. Шляпа у него была на затылке, галстук сполз набок. Возле него стояла высокая, тонкая англичанка с выпуклыми рачьими глазами и большим птичьим носом, похожим скорей на крючок, чем на нос. Одета она была в белое кисейное платье, сквозь которое сильно просвечивали тощие, желтые плечи. На золотом поясе висели золотые часики. Она тоже удила. Вокруг обоих царила гробовая тишина. Оба были неподвижны, как река, на которой плавали их поплавки".

Ясно, что когда Чехов сам любил рыбную ловлю. Когда он перестал скитаться по наемным дачам, и прикупил себе Мелихово, то сразу же устроил рядом с домом большой пруд, куда собственноручно запускал мальков. Правда, для того, чтобы излюбленный аттракцион действовал дольше, пойманную рыбу в пищу не использовали, а вышвыривали в назад, в воду.

Кстати, чеховский пруд был источником всяческих розыгрышей. Его сестра Мария Павловна писала: "Как-то… когда пруд был заполнен до краев, Антон Павлович увидел плавающую в воде бутылку, запечатанную сургучом. Он долго трудился, чтобы шестом подтащить эту бутылку к берегу. Достав и распечатав ее, он нашел там письмо, написанное на самых различных языках, до греческого и латинского включительно. Тексты на всех языках гласили, что на этом пруду корабль, шедший с товарами в заморские страны, потерпел крушение и затонул…

Остроумный пародийный стиль послания и знание писавшим иностранных языков сразу же указали на автора - старшего брата, Александра Павловича, изумительно способного лингвиста… Шутке его нельзя было не посмеяться от души".

Однако публика серьезная из всех дачных забав предпочитала не рыбалку и не розыгрыши, а охоту. Бестселлером в те времена была книга Сергея Аксакова "Записки ружейного охотника Оренбургской губернии". Этот, в общем-то, научный труд, написанный посконным языком, воспринимался как божественная героическая песня - таким уж был предмет. Вот, например, как начинается глава "Пистоны": "Русские охотники называют их колпачками, потому что они надеваются на обращенную вверх затравку, как колпак на голову. Впрочем, пистоны фигурой своею больше похожи на шапки белорусских крестьян".

Такая вот поэзия охоты. Ну а далее - полезные советы: "Мне кажется неудобным и неловким носить на плече две кожаные кишки с дробью, фляжку с порохом и особенную машинку с пистонами; еще неудобнее отмериванье зарядов на охоте, во время горячей, торопливой стрельбы, в дождливую погоду, а иногда и в стужу. Едва ли согласится со мною кто-нибудь из охотников нового поколения; но я, употребляя замок с пистонами, всегда предпочитал прежний патронташ с двадцатью пятью или тридцатью зарядами, заранее сделанными дома, спокойно и аккуратно".

Особняком стояло собирание грибов. В те времена он только начинался, и некоторые охотники и рыболовы относились к нему с легоньким презрением. Виделось в этом нечто если не убогое, то точно уж не доблестное. Подчас такое отношение было подспудным, выдавалось интонацией, как, например, в "Защите Лужина" Владимира Набокова: "К мокрой, нежно-кирпичного цвета шапке прилипали хвойные иглы, иногда травинка оставляла на ней длинный, тонкий след. Испод бывал дырявый, на нем сидел порою желтый слизень, - и с толстого, пятнисто-серого корня Лужин-старший ножичком счищал мох и землю, прежде чем положить гриб в корзину. Сын шел за ним, отстав на пять-шесть шагов, заложив руки за спину, как старичок, и не только грибов не искал, но даже отказывался смотреть на те, которые с довольным кряканьем откапывал отец".

Кстати, даже домашний жизненный уклад на подмосковном отдыхе здорово отличался от уклада городского. Уже не один раз упомянутый Антон Павлович Чехов в рассказе с названием "Новая дача" писал: "В усадьбе по вечерам жгли бенгальские огни и ракеты, и мимо Обручанова проходила на парусах лодка с красными фонариками. Однажды утром приехала на деревню жена инженера Елена Ивановна с маленькой дочерью в коляске с желтыми колесами, на паре темно-гнедых пони; обе, мать и дочь, были в соломенных шляпах с широкими полями, пригнутыми к ушам".

Все эти нелепицы - красные фонарики на лодке, желтые колеса, пони и дурашливые шляпы здесь, на даче, разумеется не изумляли никого. Можно себе представить, как бы все это воспринималось в городе.

И дальше - Бунин, рассказ "Зойка и Валерия": "Теперь все гости, Валерия и сам Данилевский были под соснами возле леса, в их сквозной тени, - Данилевский курил в кресле сигару, дети с писателем и женой профессора носились на гигантских шагах, а профессор, Титов, Валерия и Оса бегали, стучали молотками в крокетные шары, перекликались, спорили, ссорились. И Левицкий с хозяйкой слушали их. Левицкий пошел было туда - Валерия тотчас прогнала его: "Тетя одна чистит вишни, извольте идти помогать ей!" Он неловко улыбнулся, постоял, посмотрел, как она, с молотком в руках, нагибается к крокетному шару, как висит ее чесучовая юбка над тугими икрами в тонких чулках палевого шелка, как полно и тяжело натягивают ее груди прозрачную блузку, под которой сквозит загорелое тело круглых плечей, кажущееся розоватым от розовых перемычек сорочки, - и побрел на балкон".

Да уж, на Москву это нисколько не похоже.

Кстати, иной раз дачники проявляли трогательную заботу о жителях окрестных деревень. Николай Телешов вспоминал, как хлопотали об устройстве малаховской школы. Главной задачей благородных жертвователей было, конечно, собрать деньги. Но не объявлять же простую подписку! Скучно, пошло и, главное, совсем не по дачному.

"В саду устраивали праздничное гулянье, разбивали палатки, где местные дамы торговали сластями и ягодами, устраивали аллегри, где можно было выиграть лампу или чайную чашку, а то и простой "пятачковый" карандаш. Никто не претендовал на ценные выигрыши, аллегри приносило за вечер большой доход. Между прочим, я закупал на "вербе" десятка два "морских жителей", которых нигде нельзя было достать, кроме как на вербном базаре, и они продавались здесь по высоким ценам, как на аукционе…

Тут же открывался ларек, где продавалось в бокалах шампанское, тоже пожертвованное со стороны. В общей сложности такой вечер, весело проведенный, давал две-три тысячи дохода".

А самым колоритным (и, кстати, вполне реальным) дачным развлечением было случайно встретиться с царем. Е. А. Андреева-Бальмонт, супруга знаменитого поэта, вспоминала: "Несколько раз останавливался у… ворот император Александр II, когда он, гуляя со своим черным сеттером, проходил мимо нашей дачи. Однажды наш садовник Григорий подошел в большом волнении к балкону и стал рассказывать сестрам, что государь приподнял фуражку, здороваясь с ним, "и очень похвалил цветы!" - "Что же он сказал?" - спросили сестры. Григорий помолчал, почесал у себя в затылке: "Сказали… сказали как бы вроде цветики дюже хороши". Сестры засмеялись: "А ты ему что?" - "А я им сказал, так точно, цветики листвительно первый сорт, потому как к нам сюда из Москвы господа хорошие приезжают любоваться на них". Сестры засмеялись еще пуще. Они знали, что наш Григорий - дикий, молчаливый мужик, не умел говорить членораздельно, а уж особенно с "господами" он бормотал и мямлил, и конечно не пускался в разговор с государем. Он, верно, стоял перед ним как истукан, выпучив на него глаза. "А как ты в разговоре называл государя?" - продолжали потешаться сестры. "Как… да как полагается - Царь-батюшка… А как же еще?""

Главным же в дачных досугах была не рыбалка, не благотворительность и не потехи над старым садовником. И вообще не потехи. Напротив - особая дачная грусть.

"Леля NN, хорошенькая двадцатилетняя блондинка, стоит у палисадника дачи и, положив подбородок на перекладину, глядит в даль. Все далекое поле, клочковатые облака на небе, темнеющая вдали железнодорожная станция и речка, бегущая в десяти шагах от палисадника, залиты светом багровой, поднимающейся из-за кургана луны. Ветерок от нечего делать весело рябит речку и шуршит травой… Кругом тишина… Леля думает… Хорошенькое лицо ее так грустно, в глазах темнеет столько тоски, что, право, неделикатно и жестоко не поделиться с ней ее горем. Она сравнивает настоящее с прошлым". (А. П. Чехов, "Дачница".)

Ясно, что в городе это двадцатилетнее создание стремилось бы в театр, в концерт или на выставку. Здесь же, за неимением подобных городских соблазнов, она сравнивает прошлое и настоящее, и в помощь ей шуршащая трава и легкий ветерок.

А Валерий Брюсов вспоминал поездку в Ховрино, в те времена - один из популярнейших дачных поселков:


Я снова одинок, как десять лет назад.

Все тот же парк вокруг, за елью звезды те же,

С черемухи и с лип особый аромат.

Там где-то лай собак. Повеял ветер свежий.

И вечер медленный мне возвращает бред,

Который жжет мечты, все реже, реже, реже.

Я жил здесь мальчиком, едва в шестнадцать лет,

С душой, отравленной сознанием и чтеньем.


Ладно - черемуха и "лип особый аромат". Но что же романтичного в собаках?

Ну конечно, ничего. Просто в таком состоянии укус даже укус самой пошлой осы покажется прикосновением вечности.