Маркиз с шампанским

Это непростая достопримечательность. Дело в том, что ресторан - один, известный в российской культуре и российской истории Палкинский, а адресов - два. До 1874 года "Палкин" размещался в доме № 76, а после - в доме № 47.
Еще до ресторатора Палкина здесь находилась фруктовая лавка братьев Набилковых. При лавке был устроен погребок, в котором часто сиживали столичные писатели и журналисты. Писательская аура была пленительной и заразительной. Один из набилковских завсегдатаев вспоминал: "Там за стойкой стоял приказчик, который тоже кропал стихи и давал их всем для прочтения и исправления, но стихи были так плохи и безграмотны, что не поддавались никакому исправлению. Ко всем пишущим он чувствовал какое-то рабское почтение... Здесь, под веселую руку, поэты хвастались друг перед другом рифмами и каламбурами и писали их карандашом на столе, а приказчик благоговейно старался сохранить эти автографы".
Но в один прекрасный день набилковскому заведению пришел конец. Вместо него обосновалось заведение гораздо более солидное - палкинский ресторан.
И получается, что говоря об этом ресторане, нужно постоянно держать в голове число 1874, чтобы понимать, где именно происходила та или иная история. Но далеко не всякая история была точно датирована, а если речь идет о классике русской литературы, то о точной датировке можно вообще забыть. Потому для простоты повествования будем считать, что Палкин в 1874 году не переезжал. А находился в одном доме. Просто Санкт-Петербург несколько сдвинулся по отношению к нему.

* * *
Палкин сходу принялся удивлять публику роскошествами, достойными царских обедов. Вот, например, одна из карточек "комплексного обеда" Палкина в 1844 году:
"Обет в 1 руб. 43 коп. серебром.
1. Суп: липотаж натюрен.
2. Пироги: Демидова каша.
3. Холодное: разбив с циндероном.
4. Соус: сате из ряпчиков туртютю.
5. Зелень: раки.
6. Роти: телятина.
7. Пирожное: крем бруле".
Впрочем, не многие могли в те времена потратить на обед рубль и сорок три копейки.
Не удивительно, что палкинский трактир сделался легендарным. А один из владельцев, Константин Павлович Палкин даже стал стихотворным героем. Литератор Н. Щербина посвятил ему в 1867 году стихотворение:

Ну что за гнусная скотина!
Им каждый гость всегда надут,
И все ругают Константина, -
А к Константину все идут.

У самого же, честного, Щербины дела шли, увы, гораздо хуже, чем у "Константина". Один из современников писал о нем: "Бывают личности, к которым всю жизнь судьба несправедлива: к таким принадлежал Щербина, и не мудрено, что он сделался мизантропом. Натешивши общество в продолжение целого вечера, вылив в душу нового негодования, он отправлялся в трактир Палкина и там, одинокий и угрюмый, просиживал до утра; там он работал и читал, а чаще думал свои мрачные думы".
Впрочем, деньги на ежедневное посещение палкинского ресторана у Щербины находились - значит, не все в его жизни было так мрачно.
А палкинское заведение, и вправду, не было оплотом честности. Литератор Н. Животов, например, описывал попытку заурядного извозчика остановиться возле ресторана: "Я причалил было к Палкину, но не успел еще остановиться, как дворник бросился на меня:
- Пошел прочь!! Отъезжай, тебе говорят!!..
Извозчики смеются. Их дворник не гонит... Почему? Это им принадлежащие места, они постоянно здесь стоят, по особому соглашению с господином швейцаром Палкина и господами дежурными дворниками. Вероятно, город, отдающий в некоторых местах стоянки для извозчичьих лошадей, не получает и десятой доли того, что платим мы, извозчики, такому господину швейцару. И расчет прямой. Выйдет "парочка" из кабинетов, понятно, позовет извозчика, а тут все "свои", меньше "бумажки" ни с места. Швейцар подсаживает, дворник без шапки стоит, извозчик "сиятельством" величает, и берут с "парочки" что хотят; ведь не торговаться же кавалеру, заставляя даму ждать, тем более что все извозчики здесь "без конкуренции" и не уступают. Знай кавалер о заговоре, знай он, как грозно гоняют здесь с угла чужих извозчиков, он прошел бы несколько шагов и вместо рубля заплатил бы двугривенный; но кто же это знает? И я теперь только познал эту "тайну"".
Впрочем, в наши дни это давно не "тайна", и практикуется подобное практически у всех более-менее богатых ресторанов.

* * *
М. Е. Салтыков-Щедрин писал: "Уходил к Палкину, слушал музыку, любовался на стерлядей, плавающих в бассейне, и расспрашивал, сколько вот та стоит и сколько вот эта".
И в другом месте: "Чиновник... и тайны канцелярской совсем не держит. Начнет одно дело перелистывать: "Посмотрите, какой курьез!" За другое возьмется: "Глядите! Ведь это - отдай все, да и мало!" Наберет курьезов с три короба да к Палкину обедать. А как ты удержишься, чтобы курьезом стены Палкина трактира не огласить!"
А юрист Анатолий Кони приходил в умиление: "На углу Невского и Литейной, в угловом доме, помещается известный и много посещаемый трактир-ресторан "Палкин", где в буфетной комнате, с нижним ярусом оконных стекол, в прозрачных красках изображающих сцены из "Собора Парижской Богоматери" Гюго, любят собираться одинокие писатели, к беседе которых прислушиваются любознательные посетители "Палкина". Здесь бывали нередко поэт Мей и писатель Строев, и, с начала 1860-х годов, заседает Н. Ф. Щербина, остроумная и подчас ядовитая беседа которого составляет один из привлекательных соблазнов этого заведения".
Кроме упомянутых известным адвокатом литераторов у Палкина бывали Достоевский, Чехов, Бунин, Блок, Куприн. И, кстати, не последним из соблазнов было здешнее меню, довольно изысканное даже по тем временам: "Суп Опшо. Консоме а-ля жиров. Котлеты из ершей а-ля финансьер. Седло дикой козы а-ля гранд. Жаркое: фазаны, цыплята и дичь. Салат. Спаржа с крюшонами. Маркиз с шампанским".
Так что деньги у Строева с Меем водились.
Андрей же Белый здесь пытался примириться с Блоком и его супругой Любой Менделеевой. Он сам послал записку Блоку, где назначил встречу в ресторане Палкина. Белый писал в мемуарах: "Жду его видеть у Палкина; после ссоры с Александрой Андреевной и письма к Л. Д. не хотел ехать к Блокам; долго сидел я в переосвещенном зале, средь столиков, над которыми, бренча мандолинами, передергивала корпусами, затянутыми в атлас, капелла красных, усатых неаполитанцев; и вижу: студент с высоко закинутой головой нащупывает кого-то за столиком: Блок! Перед ним - похудевшая, в черном платье Л. Д. пробирается нервной походкой; оба издали обласкали улыбкой; в протянутой руке Саши прочел: "Объяснение - факт приезда!" Мы сели за столик, конфузясь друг друга, как дети, которым досталось; и стало смешно: Саша с юмором воспроизвел "сцены" в Шахматове со взрывом "испанских страстей"; Л. Д. улыбнулась: "Довольно играть в разбойников".
Не было объяснений: стесняла Л. Д.; и кроме того: Блок сумел, точно тряпкой, снимающей мел, в этот вечер стереть все сомненья".
А иной раз пьяные писатели под руководством Алексея Ремизова водили в этом ресторане хоровод. Чего только не видел "Палкин".

* * *
Иной раз тут случались происшествия. Мария Павловна Куприна-Иорданская, жена писателя А. Куприна рассказывала об одном из них: "Народу в зале было много, столики все заняты, и нам пришлось сесть за столик у зеркальной стены. Справа от меня Куприн, слева - Бунин.
У противоположной зеркальной стены, напротив меня, за длинным столом ужинали восемь офицеров.
Увидев меня, они разыграли такую сцену: двое, которые сидели по краям стола и не отражались в нашем зеркале (их могла видеть только я), вставали, поднимали бокалы и пили за мое здоровье. Потом эти места занимали двое других офицеров и проделывали то же самое.
Я заволновалась. В конце концов, это могло кончиться скандалом. Куприн, опустив голову, что-то рассказывал нам. Я глазами показала Бунину на офицеров. Чтобы не поворачиваться к ним лицом, Иван Алексеевич уронил салфетку, наклонился за ней и наискось в зеркало увидел эту пантомиму. Он тоже забеспокоился и через несколько минут сказал:
- Что-то мне сегодня не нравится у Палкина.
- А у меня голова болит. Пойдемте лучше на воздух, - предложила я.
Подходя к нашему дому, мы все таки не выдержали и рассказали Александру Ивановичу, почему мы ушли из ресторана.
- Как?! Вы сделали это умышленно? Я сию минуту возвращаюсь обратно".
Писатель Куприн был без предрассудков.
А еще один из посетителей, Николай Щапов так описывал свои детские впечатления об этом ресторане: "Я был в 6 - 7 классе средней школы и в качестве такового носил форменную фуражку, серые брюки, серую суконную или коломянковую курточку с поясом. В Петербурге надо было пообедать. Зашли в большой ресторан Палкина на Невском проспекте. Швейцар не пускает - учащимся в средней школе вход воспрещен. Подошел распорядитель: могу вас устроить в отдельном кабинете; согласились, пообедали. Но для моей нравственности это было в убыток: кабинет употреблялся для кутежей, и зеркало в нем все было исчерчено надписями (алмазными кольцами) женских имен: Шура, Клавдия, Тамара и т. д."
Впрочем, большинство палкинских посетителей ничего подобного не замечали, и известный адвокат Кони с теплом о ресторане вспоминал "известный и много посещаемый трактир-ресторан "Палкин", где в буфетной комнате, с нижним ярусом оконных стекол в прозрачных красках, изображающих сцены из "Собора Парижской Богоматери" Гюго любят собираться одинокие писатели".
Кстати, меню у Палкина, по современным меркам, было очень даже скудным. Вот, например, чем предлагалось господам отужинать "по карте" в 1907 году:
1. Уха ершовая с расстегаями.
2. Борщок с дьяблями.
3. Консоме с пирожками.
4. Омар свежий, соус провансаль.
5. Стерлядь по-русски.
6. Форель гатчинская о-бле.
7. Тюрбо отварное, соус голландский.
8. Филе соль фрит.
9. Брошет из корюшки метр-д-отель.
10. Майонез из лососины.
11. Мясо холодное с дичью.
12. Поросенок холодный натурель.
13. Филе соте с шампиньонами.
14. Котлета из кур а-ля Палкин.
15. Ризото куриные печенки.
16. Пулярда ростовская или цыпленок жареный, зеленый салат.
17. Рябчик тушеный в сметане, варенье брусничное.
18. Бобы свежие англез.
19. Каша гурьевская с грецкими орехами.
20. Шарлот глясе из фисташкового мороженого.
К самим блюдам, разумеется, претензий нет (тем более, что часть из них даже представить себе невозможно). Но всего лишь двадцать наименований блюд в такого рода заведении видеть более чем странно. Вот заходел добрый купец или писатель шарлот глясе из шоколадного мороженого - так ведь нет, не приготовят.

* * *
Здесь же после революции было еще одно увеселительное заведение - кабаре "Петрушка". Оно возникло сразу после революции, в 1918 году. Газета "Вечернее слово" писала: "Люди изнывают от гнетущей безысходности. Нашлось хотя бы одно место, перед порогом которого можно сбросить тяжелый груз забот и судорожной борьбы... Из этих соображений родилось кабаре "Петрушка"".
На эту тему петроградцы даже сочинили благодарственный куплетец:

Сердце вянет, как петрушка,
От стыда - хоть в тарары.
Но излечит нас Петрушка
От тоски и от хандры.

Впрочем, просуществовал "Петрушка" всего-навсего три месяца. Безмятежное веселье, к сожалению, пришлось не по душе питерским комиссарам.
Как ни странно, более живучим оказалось "Семейное кафе, располагавшееся все на том же перекрестке. Несмотря на то, что это заведение ничуть не соответствовало своему добропорядочному имени. Ефим Зозуля вспоминал: "На углу Невского и Литейного (теперь проспект Володарского) в 1918 году было кафе с весьма преждевременным названием. Оно называлось "Семейное кафе". Удивительное название! В нем было немало кровавых драк и убийств. В нем играли на скрипках три разбойника, а четвертый дирижировал. Проститутки и бандиты, спекулянты и всякий сброд заполняли это "кафе". Дирижер этого скрипичного оркестра дирижировал одно время в другом кабаке - при нем за что-то убивали официанта табуретами, а ему велено было дирижировать и не оглядываться, чтобы не скоплялась "публика". На узкой спине дирижера от ужаса взвился люстриновый пиджачок".
 
Подробнее об истории Невского проспекта - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу". Просто нажмите на обложку.