Казанский на Невском

Казанский собор был построен в 1811 году архитектором А. Н. Воронихиным на месте более старого храма. Назван по чудотворное иконе Казанской Божией Матери, для хранения которой, собственно, и строился.

Казанский собор - один из старейших в России. Еще в 1710 году по воле Петра Первого в российскую столицу перенесли из города Москвы чудесную икону Казанской Божией Матери. Естественно, что для такой иконы требовался достойный храм. Его соорудили в 1737 году. Это был храм с очень даже красивой колокольней, увенчанной шпилем. Среди маленьких домиков, которыми был застроен тогдашний проспект, храм смотрелся вполне презентабельно.

Однако времена менялись, Невский постепенно становился самым центром города, застраивался новыми высокими роскошными домами. Церковь, некогда величественная, понемногу становилась жалкой. Требовался новый храм.

Строительство начали в 1801 году. "Я хочу немного от Святого Петра и немного от Санта-Мариа-Маджоре в Риме," - выразил свою царскую волю эрудированный Павел Первый. Архитектор Воронихин постарался соответствовать.

Зато патриотизм взыграл в другом. Граф Александр Сергеевич Строганов, президент академии художеств и вообще не последний человек в государстве лично проследил, чтобы все - и материалы, и инструменты, и архитекторы, и рабочие - было своим, российским. Между прочим, это удалось и Строганов рапортовал монарху:

- Наконец, государь, нам не нужны иноземные таланты, у нас есть все свое.

- В таком случае налейте-ка мне мадеры, - ответствовал скептический Павел.

Строительство длилось целое десятилетие. А спустя год после освещения Казанского собора, началась Отечественная война. Можно сказать, что для собора очень кстати - он по окончании воспринимался всеми как готовый памятник победы. Здесь захоронили Кутузова, а рядом с ним - набальзамированное сердце полководца в специальной баночке. Многие, правда, утверждают, что никто не вынимал сердце у полководца и, тем более, не бальзамировал его. Но многие ведь видели это своими собственными и ничем не замутненными глазами. Значит - было!

Перед собором поставили памятники Кутузову и Барклаю-де-Толли. Памятники вышли необычные, в античных римских одеяниях. Жители северного Петербурга сразу же сложили песенку:


Барклай-де-Толли и Кутузов

В двенадцатом году морозили французов.

А ныне благородный росс

Поставил их самих без шапок на мороз.


Однако сам собор пришелся россиянам по душе. Д. Благово записывал за своей бабушкой воспоминания: "Казанский собор был отделан вновь, с серебряным иконостасом, сделанным из серебра, отбитого у французов, и все восхищались его великолепием. Икона Казанской Божией Матери, в богатейшей ризе из чистого золота, украшена очень крупными бриллиантами и жемчугом, частию из пожертвованных обеими императрицами; все это было тогда недавно сделано и об этом много было разговоров. Показывали один очень крупный цветной камень - изумруд ли или синий яхонт - не припомню, принесенный в дар покойною княгиней Екатериной Павловной и который ценили очень дорого, а всю ризу оценили тысяч в четыреста ассигнациями, как тогда считали. По стенам развешано множество иностранных знамен, ключей от крепостей, взятых нашими войсками, и несколько фельдмаршальских жезлов, взятых в последнюю войну с французами, разорителями Москвы".

Да что там ветхозаветная бабушка - даже сам демократ Чернышевский писал своим родственникам: "Казанский собор… великолепен; к нему ведет с Невского такая же колоннада полукругом, как, помнится, в "Живоп. обозрении" у храма Петра в Риме. Перед нею стоят памятники Кутузову и Барклаю де Толли. Ну, признаюсь, они довольно оправдывают насмешливые стихи и анекдоты про них; вообще статуи не произвели на нас благоприятного впечатления".

А петербургский литератор Е. И. Расторгуев восхищался: "Как величественен этот храм! Стоя на Невском проспекте, где страсти ежеминутно движут тысячами людей, он как бы удалился от шума и суеты мира сего...

Прекрасное было бы правило для всякого прогуливающегося по Невскому проспекту, отуманенного блеском, оглушенного говором людей и шумом экипажей, уделять несколько минут на посещение этого храма.

Двери в сей храм с раннего утра и до глубокого вечера отверсты для всякого. Множество людей разных стран и исповеданий бывают здесь во всякое время. Иные с благоговением припадают перед образом Богоматери, другие чествуют и преклоняются прочим иконам. Многие с любопытством рассматривают здешние богатства и редкие произведения художеств, во всем, на каждом шагу, представляющиеся взорам. Разные живописцы с утра до вечера, в часы неслужебные, пишут копии с икон, уже давно, общим мнением, признанных единственными в своем роде.

Действительно, сколько здесь предметов для изумления, сколько пищи для ума, сколько любопытного для посетителей, знатоков и неученых! Наружный вид храма, великолепная базилика, громадные колонны из цельного гранита с бронзовыми капителями и базами, колонны, которым недостает только веков, дабы возбуждать удивление света, - это уже одно достойно заслужить изумление всякого, при соображении громадности и грациозности храма! Мозаический пол из разноцветного русского мрамора. Четыре драгоценные редкостию колонны из сибирского порфира. Царские врата и иконостас из серебра, чеканной изящной работы, прекрасные перила из серебра же...

Добрые сыны Отечества! Проходя по Невскому проспекту по делам, а нередко и без дела, не забывайте, по крайней мере, обращать мысли и взоры ваши на это место и по вере вашей вам все будет!"

Назидательный тон - не беда. Воззвание было написано еще во времена поэта Пушкина, тогда подобное считалось допустимым и вполне даже уместным.

Странно другое - то, что автор чуть ли не насильно загоняет пешеходов Невского проспекта в этот храм.


* * *

Естественно, что жизнь Казанского собора, как в России принято, не обходилась без курьезов. Например, когда здесь отпевали Александра Первого, разнесся слух, что злоумышленники заложили в подполе собора бочки с порохом - чтоб одним махом взорвать и знаменитую российскую святыню и, заодно с ней, всю царскую семью. Было проведено хотя и спешное, но тщательнейшее расследование, и в результате правда нашли бочки - правда, не с порохом, а с виноградным вином (видимо, содержащимся тут для церковных целей).

В другой же раз здесь среди нищих затесался некто Кологривов - один из богатейших жителей Санкт-Петербурга и при том большой любитель маскарадов. Собственно, страсть к маскированию и привела его на паперть. Он загримировался настолько искусно, что никто из настоящих нищих не заподозрил ничего.

Но Кологривову и это показалось мало. Он затеял ссору с нищими, и его, как безобразника, доставили на съезжую. Там он, наконец, открыл свое инкогнито, и с извинениями был отпущен.

Гораздо хуже пришлось знаменитому попу с рогами, объявившемуся вдруг в Казанском соборе. Его здесь же расстригли, а потом повезли в Александро-Невскую лавру, на пожизненное покаяние. Правда, находились смельчаки, которые во всеуслышание утверждали, что рогатого попа и не было, и в принципе быть не могло. Но кто же им поверит, нехристям!

В начале же двадцатого столетия здесь по ночам стал появляться необыкновенный старичок. Старичок прославился своей, по сути, безграничной щедростью. Он подходил к случайному прохожему, просил, чтобы тот рассказал старичку о своих неприятностях, бедах, стеснениях - словом, поплакался ему в жилет. После чего старичок спрашивал, какая денежная сумма могла бы разом разрешить все эти жуткие проблемы. И выдавал прохожему ту сумму, какой бы огромной она ни была.

Правда, чудного старичка никто не видел, но это не мешало многочисленным столичным обывателям, как ночь, так заступать на бесконечное дежурство перед храмом.

Кстати, поначалу именно сюда, в Казанский завел Гоголь свой знаменитый Нос (а точнее, не его, а Нос майора Ковалева, главного героя одноименной повести). Но возмутилась цензура, и Нос перевели в Гостиный двор. Правда, потом, когда цензуру отменили, первоначальный гоголевский замысел был восстановлен.


* * *

Почему-то площадочка перед Казанским собором привлекала любителей митингов. В частности, здесь, на демонстрации в 1876 году впервые выступил Плеханов - в то время еще неизвестный, но горячий юноша.

А Осип Мандельштам описывал студенческие игрища: "Дни студенческих бунтов у Казанского собора всегда заранее были известны. В каждом семействе был свой студент-осведомитель. Выходило так, что смотреть на эти бунты, правда на почтительном расстоянии, сходилась масса публики: дети с няньками, маменьки и тетеньки, не смогшие удержать дома своих бунтарей, старые чиновники и всякие праздношатающиеся. В день назначенного бунта тротуары Невского колыхались густою толпою зрителей от Садовой до Аничкова моста. Вся эта орава боялась подходить к Казанскому собору. Полицию прятали во дворах, например, во дворе Екатерининского костела. На Казанской площади было относительно пусто, прохаживались маленькие кучки студентов и настоящих рабочих, причем на последних показывали пальцами. Вдруг со стороны Казанской площади раздавался протяжный, все возрастающий вой, что-то вроде несмолкавшего "у" или "ы", переходящий в грозное завывание, все ближе и ближе. Тогда зрители шарахались, и толпу мяли лошадьми. "Казаки, казаки", - проносилось молнией, быстрее, чем летели сами казаки. Собственно "бунт" брали в оцепление и уводили в Михайловский манеж, а Невский пустел, будто его метлой вымели".

Самым известным студенческим бунтом, организованным перед собором, была так называемая Ветровская демонстрация, проведенная после самосожжения в тюрьме Петропавловской крепости народоволки М. Ветровой. Помимо студентов там было немало писателей. Вот, например, впечатления Горького о демонстрации и об участии в ней публициста Н. Анненского: "Через десять лет я видел Н. Ф. в Петербурге, на демонстрации 4 марта. Как раз в тот момент, когда казаки и полиция со свирепостью, которая вначале показалась мне наигранной и театральной, - так неестественно внезапна была она, - так вот в минуту, когда пьяное воинство бросилось в толпу демонстрантов, тесно сгрудившуюся на паперти и на крыльях между колонн Казанского собора, я увидел характерную фигуру Николая Федоровича.

Он один бежал от монумента Барклая-де-Толли на встречу публики, стремительно спасавшейся от избиения, бежал к паперти, где уже сверкали шашки, шлепали нагайки, мелькал красный флаг и откуда раздавался оглушительный, тысячеустый вой, рев, стон. Казаки, ловко повертывая лошадей в людском потоке, гикали, сбивали бежавших с ног, хлестали нагайками по головам. Пешая полиция била шашками плашмя. Полицейские были, кажется, трезвы, а казаки - пьяны, это я знаю совершенно точно, видел, как легко стаскивали их за ноги с лошадей и выбивали палками из седел. Николая Федоровича я, конечно, тотчас потерял из глаз.

Вечером он пришел в Дом литераторов с разбитым и опухшим лицом... У Н. Ф. был очень большой синяк под глазом и, если не ошибаюсь, была разбита губа".

Алексей же Николаевич Толстой описывал события 1905 года: "Толпа, полная ожидания, неизвестности, трепета, восторженная до крайних пределов, как ртуть чувствительная к каждому трепету своей опоры, составленная из самых разнообразных и разноплеменных элементов, шумящая, не желающая ничего слушать или затихающая так, что слышно свое дыхание, толпа, вооруженная красными флагами, - собралась на площади Казанского собора. Не ясная, определенная цель собрала ее у этих холодных и строгих колонн, не радость или негодование, а смутное ожидание чего-то нового, светлого, что должно вдруг предстать их давно не видевшим очам.

Если бы вспыхнуло это дождливое гнилое небо, если бы тысяча солнц зажглась на нем, толпа не удивилась, а только еще громче и восторженнее закричала бы и запела.

Всех сблизил этот момент, и холодные неприветливые петербуржцы стали вдруг мягче, точно глубоко заложенный в их сердце, чуть тлеющий огонек любви ярко загорелся и теплым светом осветил бледные лица.

Все чувствовали, что свершилось. Что настал праздник свободы, поднялся занавес над ослепительно ярким горизонтом, и далеким и близким вместе.

И виновниками этого были рабочие, скромные серые рабочие. Голодные, озябшие, со смутной надеждой на будущее и меньше всего получившие в настоящем.

Поставивши на карту все - жизнь и свободу, голодные, гонимые и избиваемые, они на своих, согбенных тяжелых трудом, мускулистых спинах вынесли русское общество на ту высоту, с которой оно может крикнуть: "Я хочу жить так, как я хочу, а не как мне велят". И потом сообщить тем, кому принадлежат эти спины: "Я думаю, что вы довольны, что вам нечего уже больше желать и добиваться".

Так бы сказали и студенты, если бы они не боялись рабочих, как боится ученик своего наставника".

Эта заметка так и называлась: "На площади у собора".

Кстати, именно протоиерей Казанского собора отец Петр (Мысловский) исповедовал пятерых декабристов перед казнью.

Впрочем, для истинного россиянина такие происшествия были лишь в радость. А. Ф. Кони цитировал в своих заметках некого купца: "Вышли мы с женой и дитей погулять на Невский; видим, у Казанского собора драка... Я поставил жену и дите к Милютиным лавкам, засучил рукава, влез в толпу и - жаль только двоим и успел порядком дать по шее... Торопиться надо было к жене и дите - одни ведь остались".

Что там за драка - революцию ли делают, или же так резвятся - не суть важно.


* * *

Дрались самозабвенно, да и горевали во всю широту души. Третий по значению храм города Санкт-Петербурга (это субъективно, разумеется, но все же первый номер хочется присвоить Петропавловке, а номер два - Исаакию, отведя главному храму Александро-Невского монастыря место четвертое) был привычным местом отпевания российских знаменитостей. В частности, в 1893 году, когда скончался Петр Ильич Чайковский, было принято решение - на Театральной площади провести гражданскую панихиду, отпеть же в Казанском соборе. В похоронную комиссию сразу явилось около 60 000 заявок на участие в церемонии отпевания. Каким-то образом установили, что собор вмещает всего-навсего 6 000 человек, то есть, всего десять процентов от числа желающих. Пошли на странный компромисс - выпустили не 60 000 и не 6 000, а почему-то 8 000 приглашений с надписью: "Билет для входа в Казанский собор в четверг 28 октября 1893 года".

Как велся расчет? Вероятно, решили, что 1 000 человек по разным причинам не смогут явиться, а еще 1 000 человек как-нибудь утрамбуются.

Впрочем, обошлось без неприятностей. Еще бы - ведь в храме присутствовал сам великий князь Константин Константинович, он же известный поэт, издававшийся под псевдонимом К. Р. Поэт, он же великий князь писал в дневник: "Пели "Вторую" и "Тебе поем" из литургии, сочиненной покойным. Мне хотелось плакать и думать, что не может мертвый не слышать своих звуков, провожающих его в мир иной. Уж я не видал его лица; гроб был закрыт. И больно, и грустно, и торжественно, и хорошо было в Казанском соборе. Оттуда гроб повезли в Александро-Невскую Лавру, где и похоронили на кладбище.

Сильно болела голова".

Не удивительно - для утонченной натуры не то, чтоб дворянских, а царских кровей, для внука Николая Первого, к тому ж поэта, потрясения были чрезмерны.

Другое дело, когда тот же член царской фамилии присутствовал здесь же, в Казанском соборе на торжествах в честь столетия Пушкина. Он, опять же, писал в дневнике: "С утра до вечера дождь, к ночи буря. До 10-ти я уже был в Соборе; митрополит облачался, в большом храме почти пусто, из знатных никого. Попозже стали съезжаться: гр. И. И. Толстой, Зверев, Майков, Милица и Стана со своими свитами, внук поэта, гвардейский стрелок поручик Пушкин. Владыко произнес Слово; может быть, его осудят, но, по-моему, он не мог говорить иначе: нельзя обелять того, что черно, оставаясь верным правде. Он указал на пререкаемость имени Пушкина, на резкую двойственность его натуры, его нехристианское и христианское. Последнее восторжествовало".

На сей раз голова не болела. Пусть дождь, пусть буря, пусть ранний подъем - все таки тяжелее отпевания нет церковного обряда.

Кстати, в часы присутствия в соборе представителей царской фамилии, он охранялся по особенному протоколу. Доходило подчас до курьеза. В частности, во время празднования коронации Николая Первого, когда в соборе пребывала царская семья, охранникам был дан указ - впускать лишь гладко выбритых.

- Куда вы, бородачи, идете, вас не велено пускать! - кричали жандармы.

И простоватые бородачи-купцы сходили со ступеней, приговаривая - дескать, надо же, вместо православного храма открыли лютеранскую кирху, и не пускают русских, только одних немцев.


* * *

А в 1912 году перед Казанским собором проложили экспериментальную, "вечную" мостовую. Она представляла собою частый железный плетень. Мостовая и впрямь была очень выносливая. Недостатков было только два. Во-первых, металл издавал жуткий скрежет и лязг, а во-вторых лошади здесь постоянно поскальзывались, ноги у них разъезжались и лошади падали.

Мостовую сразу же прозвали "чертовой" и вскоре демонтировали. Храм избавился от этого досадного курьеза, вовсе не располагающего к созерцательности и духовному настрою. Эта перемена к лучшему была настолько ощутима и разительна, что поэт Б. Лифшиц посвятил Казанскому собору свое новое стихотворение:


И полукруг, и крест латинский,

И своенравца римский сон

Ты перерос по-исполински -

Удвоенной дугой колонн.


И вздыбленной клавиатуре

Удары звезд и лет копыт

Равны, когда вдыхатель бури

Жемчужным воздухом не сыт.


В потоке легком небоската

Ты луч отвергнешь ли один,

Коль зодчий тратил, точно злато,

Гиперборейский травертин?


Не тленным камнем - светопада

Опоясался ты кольцом,

И куполу дана отрада

Стоять Колумбовым яйцом.


Бенедикт Лифшиц был поэтом-футуристом. Тем не менее, и он, смутьян, был поражен величием Казанского собора.


* * *

За храмом же Невский проспект пересекает канал Грибоедова, бывшая Глухая речка, или же речка Кривуша. Это место, естественно, вошло в историю. В частности, историк Михаил Пыляев сообщал в своем исследовании: "Рассказывают, что екатерининского министра Безбородко зимою по воскресеньям всегда можно было встретить в маскараде у Лиона, на Невском (где был купеческий клуб, у Казанского моста) здесь он проводил время до пяти часов утра. В восемь часов утра его будили, окачивали холодною водою, одевали и полусонного отправляли во дворец, где только у дверей императрицы он становился серьезным и дельным министром.

Государыня и сама езживала в маскарады, где садилась в ложу замаскированная. Екатерина ездила на такие маскарады всегда в чужой карете, но полиция тотчас же узнавала государыню по походке и по неразлучной при ней свите. Она очень любила, когда перед ней маски плясали вприсядку".

Вот такие изыски.

 
Подробнее об истории Невского проспекта  - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу". Просто нажмите на обложку.