За три копейки с бархатом

"Гостиный двор" - один из любимейших магазинов России. Еще в унылые, так называемые "застойные" времена здесь можно было купить что-нибудь интересное. К примеру, свечку, сделанную в виде вафельного стаканчика пломбира. Ее можно было взять с собой в театр и в антракте "угостить даму мороженым", достав его из своего пиджачного кармана (дескать, неохота очередь стоять в буфет). В те времена никто еще и знать не знал о всевозможных "лавках смешных ужасов", и этот трюк всегда имел успех.
Сегодня, к сожалению, "Гостиный двор" - привычное скопление типичных магазинчиков. Однако же его история вполне своеобразна.
Во времена Петра Великого на месте, где сейчас располагается "Гостиный двор" находилась "великая роща березовая". Впоследствии здесь стали размещаться стихийные торговые ряды, а в 1785 году вместо рядов открылся блистательный Большой Гостиный двор, творение весьма талантливого архитектора Ж. Б. Валлена-Деламота. Как писал журнал "Российский магазин", "обширностью в Эвропе нет подобного".
Правда, даже столь огромного сооружения русской столице не хватило, и Иван Лажечников писал: "Большую першпективу, около Гостиного двора, русский торговый дух оживляет. Бойкие сидельцы, при появлении кажадого прохожего, скинув шапку и вытянув руку, будто загоняют цыплят, отряхнув свою масленую голову, остриженную в кружок, клохчут, лают, выпевают: "Что вам угодно? Барыня, сударыня, пожалуйте сюда! Что покупаете? Господин честной, милости просим! Что потребно? Железо, мед, бахта, платки, бархат, парча, деготь, бумага!"
Увы, подобный стиль торговли издревле был свойственен русской культуре. И не только на улице, но и в самом Гостином дворе приказчики были - назойливей некуда. "Северная пчела" сообщала об этом в 1830 году: "Чуть взглянешь на двери, тотчас и зашикали: чего прикажете-с, чего угодно-с, есть лучшие товары-с, петинеты-с, шелковые материи-с, кружева-с. Войдешь в лавку, спросишь чего-нибудь, начинается раскладка товаров, сперва самой низкой доброты, а потом постепенно все лучше и лучше, если приметят, что знаются на товарах. К цене нельзя примениться; запрашивают вдесятеро и более, торгуются, складывают товары, опять раскладывают, то выпускают из лавки, то удерживают, то просят возвратиться! Настоящая комедия! И точно надобно уметь сыграть свою роль, не показать ни голосом, ни движением, что вещь нравится, а не то тотчас же запросят в двадцать раз более настоящей цены".
Правда, некоторые жители города старались с той традицией бороться. Например, Иван Андреевич Крылов терпел-терпел такие приставания и, наконец, решил "сидельцев" проучить. Однажды, когда беспардонные приказчики в который раз начали приставать к писателю, он, будто нехотя, сказал:
- Ну ладно, покажите, что у вас хорошего.
Те начали показывать ему различные меха, а баснописец знай себе нахваливает - и этот хорош, и этот прекрасен. В конце концов, когда новый товар уж некуда было выкладывать, он произнес:
- Прощайте. У вас действительно много прекрасных вещей. А покупать мне ничего не нужно. А здесь просто гулял ради здоровья, а вы насильно затащили меня в лавку.
Конечно, после нескольких подобных случаев Крылова все-таки оставили в покое. Однако же в остальных случаях позорная традиция все-таки соблюдалась.
Кстати, когда баснописец все таки решался что-нибудь купить, у него это иной раз и не получалось. Однажды, например, Крылов хотел приобрести нотной бумаги. Покупку не планировал, денег с собой не брал. Однако же, будучи знаменитостью, решил, что это не проблема. Показал на здание Публичной библиотеки, находившейся буквально за окошко нотной лавочки и произнес:
- За деньгами пришлите ко мне на дом, я живу рядом, да вы меня знаете, я же Крылов.
- Как можно знать всех людей на свете? - резонно возразил торговец. - Много живет здесь народу.
Сконфуженный Крылов ретировался.

* * *
Библиотека же и вправду находилась по соседству, в доме № 37. Сегодня она называется Российская национальная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Хотя этот писатель не имел к библиотеке никакого отношения. Просто, по преданию, название придумал Сталин, а противиться ему было бы, мягко говоря, неосторожно.
Библиотека появилась в конце восемнадцатого века, а в 1814 году открылась в качестве публичной. На торжественном заседании по этому поводу Крылов прочел новую басню "Водолазы", а писатель Гнедич произнес речь, называвшуюся "Рассуждение о причинах, замедливших развитие нашей словесности". Оба произведения были встречены аплодисментами.
Работать в той библиотеке считали честью самые известные литературные персоны. Например, все те же Гнедич и Крылов. Впрочем, условия труда там были очень даже подходящие. П. А. Плетнев, к примеру, вспоминал: "Большая часть служащих при библиотеке помещается близ нее в особом доме, почти против угла Гостиного двора. По одной лестнице надо было всходить к Крылову и Гнедичу, из которых первый жил во втором этаже, а другой - в третьем".
Высоколобая интеллигенция просиживала дни за книжными столами, а народ довольствовался "адаптированным" просвещением. К примеру, таким: "На Невском проспекте, подле Императорской библиотеки, в деревянном строении показываются Панорамы: столичного города Москвы и губернского города Риги. Видеть оные можно всякий день от 10 часов утра до вечера. Вид города Москвы снят от дома тамошнего Главнокомандующего, а Риги от таможенного дому, на реке Двине. Оба города представляют с лучшими округами приятнейшие виды и с натуральным местоположением сходны. За вход платят по 1 рублю 50 коп. за оба вида".
Сегодня же библиотека известна не только своим замечательным книжным собранием, но и самым маленьким в городе изображением сфинкса. Он примостился на шлеме богини Минервы, в свою очередь расположившейся на аттике фасада.

* * *
В гостином же дворе ходили, разумеется, свои легенды. Например, про лавочку Алексея Михайловича Рузанова, торговавшую различными помадами, бальзамами и мазями для восстановления и укрепления волос. Якобы некая клиентка приобрела у Рузанова укрепляющую помаду, а на самом деле волосы от этого произведения химических искусств, начали вылезать сильнее прежнего. Дама явилась с рекламацией - вот, дескать мои волосы от вашей помады стали падать еще больше. На что Рузанов (а по другой версии - его приказчик), не задумываясь, произнес:
- Это, сударыня, не от помады, а от Бога.
- Как это - от Бога? - растерялась покупательница.
- Очень просто, - ответствовал продавец, - ибо без воли Божией ни единый волос не спадет с головы нашей.
Этот довод покупательницу убедил.
Одно время вошел в славу купец по фамилии Ветлугин. А случилось вот что. В один из летих дней, когда торговля была так себе, в ветлугинскую лавку зачастили всякие назойливые и бессмысленные личности. Сначала зашел агент изготовителя визитных карточек и начал рекламировать свои услуги. Еле выставили. Следом явился агент по сбору объявлений для "Путеводителя по ночному Петербургу". Тоже пришлось немало постараться, чтобы очистить лавку от этого гостя. Затем был страховой агент, и прочая, и прочая, и прочая.
Апофеоз настал, когда Ветлугин, видя, что торговли нет, отправился обедать. Он подходил к дверям своего магазина, когда туда вдруг просочился некий худощавый господин.
- Вы кто? - спросил Ветлугин, разумеется, уже не ожидавший ничего хорошего.
- Я… Я… - залепетал визитер.
Тут Ветлугин не выдержал и, будучи уверенным, что перед ним очередной агент, мощным ударом был выбит на улицу.
За обедом Ветлугина и повязали. Оказалось, что несчастный посетитель был ни в коей мере не агентом, а немецким дипломатом. На улаживание сутиации ушло много денег. Но явилась и слава. Во многих лавочках возникли объявления: "Торгуем по-ветлугински". В смысле, всех агентов вышибаем к черту безо всяких политесов. В лавку же самого Ветлугина агенты более не заходили.

* * *
Случались посетители-легенды. Например, один таинственный мужчина из наполеоновских элитных воинов, некто барон Жерамбо. Он носил черный гусарский мундир с металлической головой мертвеца на груди. Несмотря на то, что Жерамбо был интеллектуал и сочинял стихи на настоящей латыни, он был опасен - вызывал кого попало на дуэль, а дрался превосходно.
Пользовался популярностью немецкий фокусник, господин Апфельбаум. Он был настолько популярен, что вошел в литературу - Лермонтов, "Герой нашего времени". "Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации явилась длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышеименованный удивительный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале Благородного собрания (иначе - в ресторации); билеты по два рубля с полтиной.
Все собираются идти смотреть удивительного фокусника; даже княгиня Лиговская, несмотря на то, что дочь ее больна, взяла для себя билет".
Он фокусничал и в Гостином дворе.
Отвлекала на себя внимание Голубица Оливаная, она же Макарьевна, она же вдовица Ольга. Голубица была средних лет, толста собою, по-монашески одета и охоча на пространные иносказательные речи.
Пользовался популярностью Кондратий Селиванов - старый скопец, который агитировал войти в свою сомнительную веру. Селиванов пользовался славой настоящего пророка.
И так далее, так далее, так далее.

* * *
Своего рода Genius Loci, гением этого места был уже не раз упоминавшийся Фаддей Булгарин. Писатель Ю. Тынянов упоминал его в романе "Смерть Визир-Мухтара": "Фаддей был писатель Гостиного двора... Поэт лавок. Его настоящая жизнь были покупки, расхаживание по лавкам. В чудесных цветных шарах аптек была его Персия. Соленые огурцы в лабазных кадках умиляли его запахом русской национальности. Неприметно он стал ближе к языку лавочников, чем хотел бы. Он торговался с ними из всякой мелочи и с удовольствием принимал подношения".
А подношения ему охотно подносили, ведь Фаддей Булгарин был опасен для торговцев.
Булгарин посвятил этому месту настоящий гимн: "Иностранец, приехав впервые в Петербург, более всего удивляется Гостиному двору, потому что в целом мире нет ничего подобного ни по архитектуре здания, ни по его назначению. Ни в одном городе нет такого огромного пространства, занятого одними лавками, и нигде нет такого множества лавок вместе, рядом, в двух этажах, одня возле другой. Толпы сидельцев и приказчиков, разнообразие товаров, необыкновенное движение и деятельность под арками и в лавках в утренние часы, особенно зимою и перед праздниками, ухватки продавцов и манера покупателей - все это изумляет иностранца. Мы, старожилы петербургские, хотя и привыкли ко всему этому, не можем, однако ж, пройти по Гостиному двору без того, чтоб не увлечься чем-нибудь необыкновенным. Но кто изучал Гостиный двор во всех его видоизменениях, во всех отношениях, кто исследовал его нравы и обычаи, влияние на народное благосостояние и на успехи нашей мануфактурной и фабричной промышленности - одним словом, кто рассмотрел вблизи лицевую сторону и изнанку Гостиного двора, тот согласится со мною, что это особый мир, почти отдельная планета!.. Долговременное пребывание в Гостином дворе совершенно перерождает человека или, правильнее, переливает постепенно ум его, характер, обычаи, понятия, привычки, приемы и самый даже язык в другую форму… форму гостинодворскую. Гостинодворский торговец ни русский, ни немец, ни ярославич, ни костромич, ни москвич - он просто гостинодворец, принадлежащий к особенному сословию людей, которое отделяет их такою резкою чертою от других людей, что это особенное сословие можно назвать особою породою".
Сам Булгарин, разумеется, был весьма ярким представителем этой породы. Он бичевал нравы главного торжища страны. Однажды сочинил, к примеру, вот такой шедевр: "Однажды, проходя по зеркальной линии, увидел я в одной из лавок серебряную табакерку, имевшую вид собачки. "Что хочешь за эту вещь?" - спросил я приказчика или хозяина, не знаю. "Тридцать пять рублей", - отвечал купец. "Дам пять", - сказал я в шутку и пошел. В двадцати шагах от лавки мальчик догнал меня и, подавая табакерку, сказал: "Извольте-с! Пожалуйте пять рублей". Я заплатил и ужаснулся: я предложил цену в шутку и узнал настоящую цену. Спрашиваю: сколько бы я потерял, если б в этой пропорции ошибался по двадцать четыре раза в год, запасаясь всем нужным в Гостином дворе?"
Иной раз Булгарин вкладывал свои слова в уста лирических героев. К примеру, девицы Полины, которая сетовала: "Я хотя и патриотка, но не люблю покупать в Гостином дворе. Для меня не сносен этот обычая зазывать в лавку. Беда быть неопытной; запросят здесь в двадцать раз более настоящей цены, заплатишь гораздо дороже; я присела в лавке и раздавила блин, который положил на стуле второпях завтракавший сиделец. Другой раз моей знакомой при выходе из лавки икорник провел черту лотком по белому салопу!"
Но стоило какому-нибудь лавочнику заплатить Фаддею, его "фельетоны" сразу же меняли вид: "Главная отличительная черта этого магазина - честность. Пошлите ребенка - его так же примут, как вельможу, и за одинакую цену отпустят товары. Сею добродетелью издавна славится меховой магазин Л-ых. Здесь находятся драгоценные плоды дикой промышленности сынов зимы, камчадала, алеута и канадца, т. е. великолепная и вместе спасительная одежда, заимствованная человеком от животных, щедро наделенных природою предохранительными средствами от действий климата; от оконечностей северо-восточных берегов Америки, через всю пространную Сибирь, Китай, Европу и Соединенные Штаты простираются отрасли обширной торговли гг. Лем-х. Покупателю у них не надо быть знатоком, чтобы избегнуть обмана".
И другой лирический герой Булгарина, некто господин Добров кричал на этом месте: "Продолжайте, продолжайте! Я всегда с удовольствием слушаю рассказы о честности купцов".

* * *
Разумеется, здесь нищенствовали. Но нищенствовали разнообразно, артистично и, что называется, в охотку. Михаил Пыляев так писал об этом колоритном промысле: "Утром по Гостиному двору, от создания его до семидесятого года, проходили целые бесконечные нити нищих; шли бабы с грудными младенцами и с поленами вместо последних; шел благородный человек, поклонник алкоголя, в фуражке с кокардой, рассказывая публике мнимую историю своих бедствий; шел также пропойца-мастеровой, собирали чухонки на свадьбу, гуляя попарно, со словами "Помогай невесте"; возили на розвальнях пустые гробы или крышку от гроба старухи, собирая на похороны умершему; шли фонарщики, собирая на разбитое стекло в фонаре. Ходил и нижний полицейский чин с кренделем, в платке, поздравляя гостинодворцев со своим тезоименитством. Бродил здесь и нищенствующий поэт Петр Татаринов с акростихом на листе бумаге, из заглавных букв которого выходило: "Татаринову на сапоги". Приходил и артист со скрипкой, наигрывая концерт Берио или полонез Огинского. Такой скрипач, бродивший в конце сороковых годов, был весьма недюжинный крепостной артист князя Потемкина. Брели, особенно перед праздниками, разные калеки, слепцы, уроды, юродивые, блаженные, странники и странницы; между последними долго пользовалась большою симпатией у торговцев старушка лет шестидесяти, в черном коленкоровом платье, с ридикюлем в руках, полным разными даяниями".
Эта старушка была дама не простая. Она не только собирала милостыню, но и, по ходу дела, раздавала ее более нуждающимся. Набрасывалась с палкой на извозчиков - не нравились ей эти дармоеды. Пророчествовала, притом удачно. Словом, та еще персона.
А ближе к концу позапрошлого столетия здесь появился новый персонаж - известный нищий Климов, обитавший на окраине, за Обводным каналом. Климов приезжал сюда роскошно, на извозчике. Там же, на извозчике, пристраивал к ногам особые корытца - и неподалеку от Гостиного двора с извозчика сползал калека без обеих ног. Калека полз в Гостиный двор, весь день там побирался, затем подползал к бирже извозчиков, вскарабкивался - а за Обводным каналом экипаж вновь покидал здоровый и выносливый мужчина.

* * *
Но не только лишь Фаддей Булгарин воспевал Гостиный двор. Немало места нашлось главному русскому магазину в публицистике, в прозе и даже в поэзии. Стихотворец Дмитрий Минаев писал: "Гостиный двор - любимое место прогулок петербургских барынь, которые периодически делают набеги на гостинодворские магазины и иногда, первернувши вверх дном целую лавку, покупают лишь несколько аршин коленкору или тесемок. Их занимают не столько покупки, сколько поэзия шмыганья из одного магазина в другой:

Дождик, холод - дела нет:
Нашим барыням пора
В лавки мчаться со двора,
И не мил им белый свет
Без Гостиного двора.

Гостиный двор - это особый мирок, у которого есть свои интересы и волнения, свой клуб (молодцовский), свой ресторан, своя литература и собственный свой орган "Новь". В Гостином дворе можно найти все галантерейные вещи, но только не галантерейное обхождение: там никогда "не обманывают", а только "прощитываются", по общей человеческой слабости - "мерить на свой аршин"".
Герой лесковских "Соборян" упоминал в письме: "Зато хоть и приезжий, но купечество приглашало меня в Гостиный двор под воротами в шатре молебен служить и, окромя денежного подарения, за ту службу дали мне три фуляровые платка какие вы любите, и я их вам привезу в гостинец".
А поэт Некрасов посвятил Гостиному двору милые строки:

Проехав мимо нашего
Гостиного двора,
Я чуть, задетый заживо,
Не закричал "ура!".
Бывало, день колотишься
На службе так и сяк,
А чуть домой воротишься,
Поешь - и день иссяк:
Нет входа в лавки русские!
Берешь жену и дочь
И едешь во французские,
Где грабят день и ночь.
Теперь - о восхищение
Для сердца и для глаз!-
В Гостином освещение:
Проводят в лавки газ!
Ликуй, всё человечество!.
Решилось, в пользу дам,
Российское купечество
Сидеть по вечерам -
И газ распространяется
Скорехонько с тех пор:
Ну точно, просвещается
У нас Гостиный двор!

Это - поэма под названием "Говорун", и сочинялась в 1840-е годы, когда газовое освещение было символом прогресса.

* * *
Особенно хорошая торговля здесь велась по праздникам. В первую очередь, конечно же, на Вербу. Петербуржцы любили здешний вербный базар. Разве что Гоголь печалился: "К чему так быстро летит ничем не заменимое наше время? Кто его кличет к себе? Великий пост - какой спокойный, какой уединенный его отрывок! Чего нельзя сделать в эти семь недель? Теперь наконец займусь я основательно трудом своим. Теперь совершу я наконец то, чего не дали совершить мне шум и всеобщее волнение. Но вот уже на исходе первая неделя; не успел начать я, уже летит за нею вторая, уже средина третьей, уже четвертая, уже ярмарка в Гостином дворе, и целая галерея верб с восковыми фруктами и цветами зацвела под темными его арками. Когда я проходил мимо этой пестрой аллеи, под тенью которой были навалены топорные детские игрушки, мне сделалось досадно. Я сердился и на краснощеких нянек, шатавшихся толпами, и на детей, радостно останавливавшихся перед кучами приятного для них сора, и на черномазого, приземистого и усатого грека, титуловавшего себя молдаванским кондитером, с его сомнительными и неопределенными вареньями. Лежавшие на столиках сапожные щетки, оловянные обезьянки, ножи и вилки, пряники, маленькие зеркальца мне казались противны. Народ все гак же пестрится, теснится; те же чувства выражаются на лице его; с тем же любопытством глядит он, с каким глядел и год тому назад, два и три, и несколько лет, - а я и каждый человек из этого народа уже не тот: уже другие в нем чувства, нежели были за год пред сим; уже суровее мысли его; менее улыбается на устах душа его, и что-нибудь да отпадает с каждым днем от прежней его живости".
Активно торговали и на Рождество. Об этом - Достоевский: "Я вошел в Гостиный двор. Под арками кишела толпа людей, сквозь которую даже трудно было пробиться. Все это покупало и запасалось на праздники. Под арками же преимущественно продавались игрушки и стояли готовые елки всех сортов, и бедные и богатые. Пред грудой игрушек стояла одна толстая дама с лорнетом и с лакеем в какой-то невозможной ливрее. Даму сопровождал курносый и чрезвычайно потертый молодой человек. Дама щебетала и выбирала игрушки; в особенности ей понравилась фигурка в синем мундире и красных панталонах".
Видимо, Федор Михайлович в то время, когда наблюдал рождественский базар, пребывал в более радостном настроении, чем Гоголь в момент посещения Вербы. А может быть, все дело в химии, в физиологии. Под Рождество - хрустящий снег, бодрящий морозец, чистый воздух. А на Вербу - весна, слякоть, мокрые ботинки и нехватка витаминов.

* * *
Федор Кони вспоминал о Гостином дворе времен Гоголя и Достоевского: "Перед Казанским собором площадь лишена растительности. Часовни перед Гостиным двором еще нет, а самый Гостиный двор представляет собой неуклюжее здание, лишенное нынешних орнаментов. При крайних входах в него расположены лотки торговцев ситниками, баранками и кренделями. В проходах по бокам средних ворот ютятся торговцы пирогами, нередко укоризненно отвечающие потребителю, выражающему неудовольствие на найденный в начинке обрывок тряпки: "А тебе за три копейки с бархатом, что ли?"
Перед Гостиным двором, между зданием и тротуаром, на вербной неделе устраивается пестрый торг игрушками, сластями и предметами домашнего хозяйственного употребления. Любимым развлечением для детей служат длинные узкие стеклянные трубки с водой и стеклянными же чертиками внутри, который опускается вниз при давлении на замыкающую трубку резинку. В конце пятидесятых годов впервые появляются резиновые красные шары, наполненные газом, стоящие первое время по 5 рублей штука и привлекающие общее любопытство, в особенности когда кто-нибудь по недосмотру упустит из рук подобный шар. Пред рождеством это же место наполняется праздничными елками с бумажными гирляндами и другими украшениями".
Все таки, это место было очень даже славным. Тем более, что здесь и вправду можно было купить все, что только душа ни пожелает. Вот, например, такое объявление: "В книжной лавке против зеркальной линии под № 20, у Петра Ступина продаются вновь вышедшие книги… Древний и новый всегдашний гадательный Оракул, найденный после смерти одного 106-летнего старца, Мартина Задека, по которому узнавал он судьбу каждого чрез круги счастия человеческого, с присовокуплением зеркала или толкования снов, также правил физиогномии и хиромантии или наук, как узнавать по сложению тела и расположению руки или чертам свойства… мужского и женского пола".
Между прочим, очень даже популярное издание. Даже в пушкинском "Евгении Онегине" ему посвящена пара стихов:

Но та, сестры не замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин;
Но ни Виргилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То был, друзья, Мартын Задека ( ),
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.

Сие глубокое творенье
Завез кочующий купец
Однажды к ним в уединенье
И для Татьяны наконец
Его с разрозненной Мальвиной
Он уступил за три с полтиной,
В придачу взяв еще за них
Собранье басен площадных,
Грамматику, две Петриады,
Да Мармонтеля третий том.
Мартин Задека стал потом
Любимец Тани... Он отрады
Во всех печалях ей дарит
И безотлучно с нею спит.

Не удивительно, что эта культовая книга интеллигентных барышень начала девятнадцатого века пользовалась популярностью в лавках Гостиного двора.
Пользовалась популярностью у барышень и всевозможная косметика. Опять таки, реклама завлекала покупательниц: "Я Анна Чилляг с моими роскошными волосами "Лорелей", длиною в 185 сантиметров, которые вырастила благодаря 14-месячному употреблению особой, мною изобретенной помады. Эта помада - единственное средство, предохраняющее волосы от выпадения, содействующее их рощению и укреплению корней. Она вызывает у мужчин сильный рост бороды, придает волосам естественный блеск и пышность и предохраняет их от преждевременной седины до глубокой старости. Ни одно средство не дает волосам больше питания, чем помада Чилляг, которая с полным правом пользуется всемирною известностью, т. к. дамы и мужчины при употреблении даже одной банки достигают замечательных результатов, причем уже после нескольких дней выпадение волос совершенно прекращается и начинается новый их рост. Лучшим доказательством этого успеха служат полученные из разных мест тысячи благодарственных писем, т. к. лишь правда увенчивает успех".
Рядом с этим заявлением изображена была девица с безобразно длинными волосами и злым лицом. Тем не менее, от покупательниц отбоя не было. Тем более, что предприимчивый торговец всегда мог слукавить - дескать, если волосы не выросли, а выпали, то на это была божья воля, а помада не при чем.
А уже упоминавшийся Е. Расторгуев по обыкновению философствовал: "Вот огромное здание архитектуры времен прежних. Здание, сохраняющее на Невском проспекте неизменчиво свой старинный вид и до сих пор: это С. Петербургский гостиный двор. Здесь можно прогуливаться по всем четырем сторонам, даже по несколько раз, если ноги здоровы, а делать нечего. Здесь можно любоваться всякими товарами. Сверх того, на всякой стороне можно подойти к афишам, протвердить наизусть, какую пиесу будут давать сегодня или завтра. Это иногда, на всякий случай, бывает весьма приятно и полезно. Да, для празднолюбца, для человека, которому нечего делать ни дома, ни в домах, один Гостиный двор может доставить прекрасное препровождение времени. Можно смотреть на материи, шали платочки, бурнусы, казимиры, сукна, на депозитные билеты и разные деньги, выставленные за стеклами в рамах, на полузолотые и полусеребряные вещи. Тут же, возле, чемоданы, сапоги, сапожки, башмаки, калоши, картины, книги, калачи, сайки, апельсины, пряники, клюквенный квас. Как не заглядеться на такое национальное попурри!
Вот великолепные ряды вещей настоящего серебра русского. Любуясь на эти блестящие, дорогие, серебряные, раззолоченные вещи: дежене, сервизы, самовары, корзинки, вазы, подносы и прочие предметы щегольства и богатства, философ-мыслитель может размышлять: как бывает нередко в Петербурге счастие превратно".
Действительно - превратно.

* * *
Гостиный двор жил шумной, развеселой, разудалой жизнью до тех пор, пока не поменялась власть, и здесь не разместились новые организации, к торговле вовсе не имеющие отношения - Первое общество взаимного кредита, Ленинградское отделение Всесоюзного текстильного синдиката, штемпельно-граверная мастерская и прочие учреждения того же плана.
Впрочем, народ по привычке тянулся сюда. Газеты писали о бывшем Гостином дворе: "Вот в середине галереи стоит высокая, полная пожилая дама со следами былой красоты на лице и поет арию из "Травиаты".
Немного дальше три старушки в элегантных, но уже обносившихся демисезонных пальто исполняют псалмы Давида.
А там, в самом конце галереи на ступеньках сидит молодая белокурая "хохлушка" с ребенком на руках и поет заунывные украинские песни о запорожской славе, о чумацкое доле и о вишневых садочках.

Поперед Дорошенко
Веде свое вiйско, вiйско
Запорожско хорошенько.
Э-ах, хорошенько!

Некоторые украинцы, привлеченные звуками "рiдой пiсни", останавливаются перед "жинкой", и, давая деньги, заказывают ей:
- А ну, мамо, заспивайте-ко "Де Крым за горами".
Вообще эти гостинодворские миннизингеры имеют не только моральный, но и материальный успех у публики".
Лишь в декабре 1945 года Совмин СССР принял отважное решение: превратить старый Гостиный двор в образцовый универмаг. Здание полностью отреставрировали, и оно снова стало заниматься только лишь торговлей.

* * *
А напротив расположен другой торговый центр, "Пассаж". Он был построен в середине девятнадцатого века и изумленные столичные жители сразу же прозвали новую диковинку "туннелем" - до того подобных магазинов не было в России.
Здесь же, воротясь с солдатчины и каторги, в пользу воскресных школ выступил Федор Достоевский. Он был не одинок - в программе вместе с ним участвовали Писемский, Полонский, Майков и Шевченко. Но больше всех внимание питерской интеллигенции, конечно, привлекал опальный, а затем помилованный Достоевский. Ему, по словам одного очевидца, "была сделана самая трогательная овация". Правда, тот же очевидец счет необходимым пояснить: "Литературная слава его была еще в зародыше, но в нем чтили недавнего страдальца".
А писатель Петр Боборыкин высказался более определенно: "Тогда публика, особенно молодежь, еще смотрела на него только как на бывшего каторжанина, как на экс-политического преступника... Тогдашний Достоевский еще считался чуть ли не революционером".
Кстати, "Пассаж" - герой российской классики. Именно здесь происходит действие единственной, видимо, юмористической повести Федора Достоевского. Называется она весьма пространно: "Крокодил. Необыкновенное событие или пассаж в пассаже. Справедливая повесть о том, как один господин, известных лет и известной наружности, пассажным крокодилом был проглочен живьем, весь без остатка, и что из этого вышло".
("Пассажный крокодил" - это обычный крокодил, которого предприниматель-немец ("крокодильщик") демонстрировал публике за определенную плату в особенной, "крокодиловой" комнате.)
Крокодил со временем утратил популярность. В моду вошло новое - прогресс, наука, химия и магнетизм. Конечно же, "Пассаж" не мог проигнорировать новые веяния. Здесь был оборудован особый зал для демонстрации научных опытов. Климент Тимирязев писал: "Изящный, специально отстроенный зал был, вероятно, первым вполне приспособленным к чтению лекций с необходимой обстановкой для опытов и демонстраций при помощи волшебного фонаря. В антрактах красная драпировка между белыми колоннами, составлявшая фон аудитории, раздергивалась, как бы приглашая публику в ряд помещений... где она могла знакомиться с диковинной для нее химической посудой, физическими приборами, естественноисторическими коллекциями... Читавшиеся в этой аудитории курсы могли бы принести честь и любому европейскому научному центру".
Сейчас на этом месте размещается Театр имени Комиссаржевской.
Но главным делом для Пассажа была все таки торговля. Об этом - замечательнейшее стихотворение Саши Черного "В Пассаже":

Портрет Бетховена в аляповатой рамке,
Кастрюли, скрипки, книги и нуга.
Довольные обтянутые самки
Рассматривают бусы-жемчуга.

Торчат усы и чванно пляшут шпоры.
Острятся бороды бездельников-дельцов.
Сереет негр с улыбкою обжоры,
И нагло ржет компания писцов.

Сквозь стекла сверху, тусклый и безличный,
Один из дней рассеивает свет.
Толчется люд, бесцветный и приличный.

Здесь человечество от глаз и до штиблет
Как никогда-жестоко гармонично
И говорит мечте цинично: "Нет!"

Печальное, вообще-то говоря, стихотворение.
 
Подробнее об истории Невского проспекта - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу". Просто нажмите на обложку.