В убогой роскоши Дома Искусств

Дом 15 по Невскому богат и на историю, и на истории. В начале восемнадцатого века размещалось тут одно из первых в городе торговых помещений. Выглядело оно так: "Гостиный двор каменный, прежде именованный Мытный, на Адмиралтейской стороне… наименован Мытным потому, что оный построен был только для продажи съестных припасов, но, между тем, несколько лавок занято было и разными товарами и потом отчасти более стало умножаться в нем купечество с хорошими и богатыми товарами, оный более стал именоваться Гостиным двором, а не Мытным".
Всяческие лавки размещались здесь и после закрытия Гостиного двора. А торговали по-столичному, всякими изысками: "Против Полицейского моста в угольном князя Куракина доме в Италианской лавке можно получить недавно выписанный нюхательный табак, ла ферм называемый, в бутылках, жестянках и полужестянках, также разного рода курительный, равно кофе мокку, шоколад, лоделован и лодеколонь".
И вправду - не картошкой же на Невском торговать. Была бы слишком велика цена этой картошки, ведь уже тогда цена аренды во многом задавала розничные цены.
В этом же доме, кстати, проживала знаменитая мадемуазель Жорж. Считалось, что она - любовница Наполеона. Считалось также, что она - его шпионка. Вообще-то говоря, эта мадемуазель была актрисой, но обывательские языки приписывали ей различные истории, как романтические, так и жутковатые. И уж, конечно, в день, когда весь город праздновал победу над Наполеоном и была устроена роскошная иллюминация, одни лишь окна Жорж были темны. Этот факт никто бы не решился подвергать сомнению.

* * *
Во времена Александра Сергеевича тут был весьма роскошный ресторан "Талон", который посещал Онегин:

К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром Лимбургским живым
И ананасом золотым.
Еще бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.

Здесь же размещалась редакция модного в середине девятнадцатого века журнала либеральной направленности - "Отечественные записки". Критик В. Стасов об этом журнале писал: "Мы кидались на новую книжку журнала, когда нам ее приносили… Мы брали книжку чуть не с боя, перекупали один у другого право читать ее раньше всех; потом, все первые дни, у нас только и было разговоров, рассуждений, споров, толков, что о Белинском да о Лермонтове".
Почему при всем при том издатели не увеличивали тиражи - загадка.
Вскоре "Талон" сделался "Фельетом". И Фаддей Булгарин не стеснялся в похвалах новому ресторану: "Иные французские повара завели в Петербурге множество паштетных магазинов, в которых можно также обедать и завтракать весьма хорошо и притом за умеренную цену, заказывать самые роскошные обеды на дом и угощать приятелей великолепно в самом заведении. Первое и лучшее заведение в сем роде есть ресторация Фельета, в доме Чаплина, на углу Морской и Невского проспекта, в которой можно доставать кушанье во всякое время дня и ночи... Весьма искусный повар, г. Фельт завел ресторацию и паштетный магазин в доме гг. Чаплиных и кормит превосходно своих многочисленных посетителей, жалующихся ежедневно на одно неудобство - на тесноту помещения. У Фельта вы можете обедать по карте, или велеть подать себе обед, которого цена возвышается от 3 до 25 рублей с персоны. За 3 рубля вы имеете прекрасных пять блюд. Почти непостижимо, как можно угощать так хорошо и дешево!.. Ресторация г. Фельта, достойная мраморных стен и позлащенных мебелей, помещается в двух небольших низеньких комнатах, всегда набитых битком посетителями".
Эта, с позволения сказать, статья была опубликована в газете "Северная пчела" в рубрике "Петербургские записки" в 1941 году. Упоминание о тесноте было, скорее всего, нужно для того, чтобы придать "статье" вид объективности - дескать, не только хвалим, но и критикуем. Расчет, конечно бы, на восприятие иное - не помещения тесные, а желающих много.
Гонорар Булгарину был выплачен, по вероятности, паштетом.

* * *
В 1857 году здесь разместилось Благородное собрание - дворянский клуб, в те времена существовавший во всех крупных городах России. В таких "собраниях" дворяне преимущественно развлекались. Но ежели в провинции такие развлечения сводились к танцам, картам, сплетням и попойкам, то в Петербурге все было значительно серьезнее.
Здесь, к примеру, устраивались чтения в пользу Литературного фонда. Участвовать в подобных чтениях было почетным делом, отказаться - большой грех. Писатель С. Тхоржевский вспоминал: "В марте 1880 года состоялось второе чтение в пользу Литературного фонда. Занемогший за несколько дней перед тем И. С. Тургенев все-таки, полубольной, принял участие в чтении согласно обещанию, хотя читал слабым голосом. С напряженным вниманием прослушано было чтение рассказа "Малиновая вода" из "Записок охотника". Но Тургенев скоро принужден был уехать, т. к. ему сделалось настолько хуже, что прочесть назначенный отрывок из "Дворянского гнезда" он уже не мог".
Иван Сергеевич спустя три года умер. Не исключено, что одной из причин к тому печальному событию послужило как раз выступление на Невском. Но, похоже, даже знай Тургенев о последствиях - все равно приехал бы.
В этом же доме всего-навсего за полгода до смерти выступал Ф. Достоевский. И тоже на литературном вечере. Правда, читал он не свои произведения, а двух "Пророков" - Пушкина и Лермонтова.
Одна из очевидец, Серафима Карчевская об этом писала: "Когда все стихло, на эстраде появился маленький человек, бледного, болезненного вида, с мутными глазами, и начал слабым, едва слышным голосом чтение.
"Пропал бедный Достоевский!"- подумала я.
Но что случилось? Вдруг я услышала громкий голос и, выглянув на эстраду, увидела "Пророка"! Лицо Достоевского совершенно преобразилось. Глаза метали молнии, которые жгли сердца людей, а лицо блистало вдохновенной высшей силой!
По окончании чтения началось настоящее столпотворение. Публика кричала, стучала, ломала стулья и в бешеном сумасшествии вызывала: "Достоевский!".
Я не помню, кто подал мне пальто. Закрывшись им, я плакала от восторга! Как я дошла домой и кто меня провожал, решительно не помню. Уже позже узнала я, что провожал меня Иван Петрович. Это сильно сблизило нас.
Музыка, пение на этом вечере была только прелюдией пророческой речи Достоевского. Все время твердила я:
- Да, он зажег сердца людей на служение правде и истине!
Тут же я решила пойти к Достоевскому за советом относительно моих верований, что и исполнила впоследствии".
Упомянутым в тех мемуарах Иваном Петровичем был знаменитый физиолог Иван Павлов. Спустя год Серафима Васильевна стала супругой Ивана Петровича.
А чья в этом заслуга? Ну, конечно, Федора Михайловича.

* * *
В 1862 году в том доме разместилась очень странная организация - Шахматный клуб. Ничего, казалось бы, особенного - если не знать подоплеки события. Дело в том, что в ту эпоху запрещали создавать литературные сообщества, и петербургские писатели всего лишь притворялись любителями шахматной игры. Учредителем клуба стал Г. Кушелев-Безбородко, издатель либерального журнала "Русское слово" и прототип князя Мышкина в романе Ф. М. Достоевского "Идиот". Среди прочих "шахматистов" - Чернышевский, Писарев, Лавров.
Не все, конечно, понимали суть происходящего. В частности, химик Дмитрий Менделеев упрашивал Н. Чернышевского, чтоб тот составил ему в клуб протекцию - Дмитрий Иванович и вправду был заядлым шахматистом, но такие там были без надобности.
Но кому надо - те все понимали. И сами писатели, и, разумеется, власть. Анонимный агент Третьего отделения доносил: "Подозревая в учрежденном ныне вновь шахматном клубе какую-нибудь тайную роль, так как члены, записавшиеся до сих пор, принадлежат исключительно к сословию литераторов и ученых, приложено было старание узнать, на каком основании образовался этот клуб. Говорят, что здешние литераторы обращались с просьбой о дозволении им учредить литературный клуб, но что им в этом было отказано. Тогда кто-то вспомнил, что существовавший здесь, в гостинице Демута шахматный клуб закрыт, и этим обстоятельством воспользовались литераторы, чтобы под названием шахматного клуба открыть их собственный клуб. К открытию вновь шахматного клуба не встретилось препятствий, и воспрещение, касавшееся собраний литераторов, обойдено. Говорят, что их подписалось уже до двухсот человек... В шахматном клубе не водится карт, а только шахматы, шашки и домино, но эти игры, говорят, только один предлог".
Затем ситуация разъяснилась в подробностях: "Мысль об учреждении шахматного клуба принадлежала Герцену, от которого покойный Добролюбов получил ее во время своего путешествия за границу, и по приезде его эта мысль была осуществлена Григорием Александровичем Кушелевым-Безбородко. На вечерах этого клуба пропаганда революции велась всеми возможными способами".
И в скором времени после открытия "Санкт-Петербургске ведомости" опубликовали официальный документ: "Петербургский военный генерал-губернатор считает своей обязанностью принимать все меры к прекращению встревоженного состояния умов... и признал необходимым закрыть, впредь до усмотрения, шахматный клуб".
Так-то вот, у нас не забалуешь.

* * *
Но более всего тот дом прославился, когда в 1919 году здесь открылся так называемый ДИСК (Дом Искусств), основанный Максимом Горьким (правда, Алексей Толстой с уверенностью утверждал, что именно он - основатель ДИСКа, но мало кто воспринимал это всерьез). Один из участников этого, как сейчас сказали бы, проекта, оставил о нем очень даже позитивные воспоминания: "Трехэтажная квартира Елисеевых, которую предоставили Дому Искусств, была велика и вместительна. В ней было несколько гостиных, несколько дубовых столовых и несколько комфортабельных спален; была белоснежная зала, вся в зеркалах и лепных украшениях; была баня с роскошным предбанником; была буфетная; была кафельная великолепная кухня, словно специально созданная для многолюдных писательских сборищ. Были комнатушки для прислуги и всякие другие помещения, в которых и расселились писатели".
Здесь проживали многие известные писатели того периода - Александр Грин, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Михаил Зощенко, Ольга Форш, Владислав Ходасевич. Обитателей "Дома Искусств" называли, опять же, аббревиатурой - "обдиски".
Дому Искусств Ольга Форш посвятила жизнелюбивый роман: "Всем, густо вселенным в комнаты, тупики, коридоры, бывшие ванны и уборные, казалось, что дом этот вовсе не дом, а откуда-то возникший и куда-то несущийся корабль... Кроме писателей здесь жили портные, часовых дел мастера ".
Тот роман назывался "Сумасшедший корабль". Со стороны Мойки он действительно напоминал корабль - Петроград в то время освещался скверно, и горящие окна ДИСКа очень даже отражались романтично отражались в речной воде.
А Владислав Ходасевич написал о том доме печальное стихотворение:

Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей,
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.

Конечно же, писатели не только проживали в этом доме. Здесь происходила их, что называется, общественная жизнь - чтения, диспуты и пр. Тут, например, образовалась известное в те времена литературное общество "Серапионовы братья". Горький писал о нем в таких словах: "В тяжелой истории русской литературы я не знаю ни одной группы писателей, которая бы жила так братски, без зависти к таланту и успеху друг друга, с таким глубоким чувством солидарности и бескорыстной любовью к своему делу".
А для начинающих поэтов ДИСК был настоящим храмом. Более того - Олимпом, местом обитания богов. Нина Берберова, впервые побывав тут в возрасте двадцати лет, писала: "Я была у богов в гостях, боги играли Штрауса и ели печенье, и я танцевала среди богов, и лепные купидоны с потолка смотрели на меня".
Отсутствие уюта, атмосфера общежития ни в коей мере не смущала юных стихотворцев. Они этого просто не замечали. Как не замечали и абсурдности происходящего, наигранности, фальши, позы, фанфаронства и тщеславия. Да и сами обитатели, за редким исключением, не замечали. Исключение составлял, к примеру, Зощенко. Он писал в автобиографической повести: " Этот дом на углу Мойки и Невского.
Я хожу по коридору в ожидании литературного вечера...
Я хожу по коридору и смотрю на литераторов.
Вот идет А. М. Ремизов. Маленький и уродливый, как обезьяна. С ним его секретарь. У секретаря из-под пиджака торчит матерчатый хвост. Это символ. Ремизов - отец-настоятель "Обезьяньей вольной палаты".
Вот стоит Е. И. Замятин. Его лицо немного лоснится. Он улыбается. В руке у него длинная папироса в длинном изящном мундштуке.
Он с кем-то разговаривает по-английски.
Идет Шкловский. Он в восточной тюбетейке. У него умное и дерзкое лицо. Он с кем-то яростно спорит. Он ничего не видит - кроме себя и противника.
Я здороваюсь с Замятиным.
Обернувшись ко мне, он говорит:
- Блок здесь, пришел. Вы хотели его увидеть...
Вместе с Замятиным я вхожу в полутемную комнату.
У окна стоит человек. У него коричневое лицо от загара. Высокий лоб. И нетемные, волнистые, почти курчавые волосы.
Он стоит удивительно неподвижно. Смотрит на огни Невского.
Он не оборачивается, когда мы входим.
- Александр Александрович,- говорит Замятин.
Медленно повернувшись. Блок смотрит на нас.
Я никогда не видел таких пустых, мертвых глаз. Я никогда не думал, что на лице могут отражаться такая тоска и такое безразличие.
Блок протягивает руку - она вялая и безжизненная.
Мне становится неловко, что я потревожил человека в его каком-то забытьи... Я бормочу извинения.
Немного глухим голосом Блок спрашивает меня:
- Вы будете выступать на вечере?
- Нет,- говорю я.- Я пришел послушать литераторов.
Извинившись еще раз, я торопливо ухожу.
Замятин остается с Блоком.
Я снова хожу по коридору. Меня душит какое-то волнение. Теперь я почти вижу свою гудьбу. Я вижу финал своей жизни. Я вижу тоску, которая меня непременно задушит".
Сам Зощенко был женат, имел свою квартиру. И, тем не менее, покинул обывательский, уютный дом, переселился в это сумасшедшее пространство, превосходно отдавая себе в том отчет - лишь для того, чтобы быть ближе к собратьям по цеху, к литературной среде.
Трезво оценивал реальность Осип Мандельштам: "Жили мы в убогой роскоши Дома Искусств, в Елисеевском доме, что выходит на Морскую, Невский и Мойку, поэты, художники, ученые, странной семьей, полупомешанные на пайках, одичалые и сонные. Не за что было нас кормить государству; и ничего мы не делали".
А еще здесь, как ни странно, были маскарады. Почему-то "новые" поэты и писатели, всячески декларировавшие разрыв со "старым миром" просто обожали этот старорежимный и вполне мещанский ритуал. Анна Элькан вспоминала: "В январе 1925 года устроили костюмированный бал, на котором блистала Лариса Рейснер, красавица, дочь профессора Рейснера и жена комиссара Балтийского флота. На этом балу были решительно все, кто еще оставался в Петербурге. Порхали балерины, вытанцовывал входивший тогда в моду заграничный фокстрот Николай Эрнестович Радлов, молодежь затеяла кадриль. Гумилев стоял в углу и ухаживал за зеленоглазой поэтессой с бантом в рыжеватых кудрях".
Впрочем, Гумилев не только вел в Доме Искусств светскую жизнь, но и устраивал, как бы сказали ныне, мастер-классы. Садился за стол, ставил перед собой портсигар из черепахового панциря (кое-кто сравнивал тот портсигар с большим очешником) и, во время чтения стихов отбивал об этот панцирь ритм ногтями.
Кстати, здесь же, в ДИСКе Гумилев был арестован.
А иной раз в ДИСКе случались и совсем уж непристойные истории. В частности, Горький, пользуясь своим влиянием, поселил здесь Александра Грина. Грин тогда был абсолютно неизвестен, обиталище ему досталось соответствующее - на самом непрестижном, первом этаже. Всеволод Рождественский описывал это жилище: "Как сейчас вижу его невзрачную, узкую и темноватую комнатку с единственным окном во двор. Слева от входа стояла обычная железная кровать с подстилкой из какого-то половичка или вытертого до неузнаваемости коврика, покрытая в качестве одеяла сильно изношенной шинелью. У окна ничем не покрытый кухонный стол, довольно обшарпанное кресло, у противоположной стены обычная для тех времен самодельная "буржуйка" - вот, кажется, и вся обстановка этой комнаты с голыми, холодными стенами".
Грина, однако, все это устраивало. И, в том числе, графин, которому он сразу же определил роль ночной вазы. Об этом прознала завхоз, сделала Грину замечание, а тот, вместо того, чтобы покаяться и извиниться, наоборот, обматерил завхоза. История дошла до Горького, который строго отчитал своего опекаемого и разъяснил ему, что можно делать, а чего делать нельзя ни при каких обстоятельствах. После чего Грин затаил на Горького обиду, но не покинул ДИСК. О том, как он использовал графин после конфликта с Горьким и завхозом, история умалчивает.

* * *
И еще одно литературное событие связано с этим домом. 4 ноября 1987 года в тогдашний Ленинград из парижской эмиграции прилетела известная русская поэтесса Ирина Одоевцева. Она выехала за границу в 1922 году вслед за мужем, писателем Георгием Ивановым, но осталась на Западе вплоть до перестроечных времен.
"Я всю жизнь писала свои книги с тайной надеждой, что когда-нибудь меня будут читать в моей стране", - признавалась Одоевцева.
И судьба превзошла ее ожидания - Ирине Владимировне довелось не только дождаться этого момента, но и прожить свои последние годы в России, в своем любимом городе на Неве, в доме по адресу Невский проспект, 15.

* * *
Река же Мойка была как бы продолжением этого дома, а потому и про нее несколько слов. На первый взгляд название указывает: здесь когда-то кто-то что-то мыл. Однако большинство исследователей придерживаются иного мнения: "Сия речка названа Мойка от прежней ее нечистоты, понеже она была глухая, протока себе сквозного не имела, была вся тинистая и вода мутная". Собственно же слово "Мойка" - русский вариант чухонского имени "Мья", что значит грязная и слякотная. Что ж, всем известно - новая столица строилась не где-нибудь, а на болотах.
Тем не менее, в 1711 году Мойку соединили с Фонтанкой, и она сделалась гораздо более чистой. В начале девятнадцатого века на пересечении Мойки и Невского перекинули первый в России металлический мост (и назвали его Полицейским), и сегодня название речки означает не грязь и не слякоть, а престижный район в самом центре одного из прекраснейших городов мира.
Увы, на этом месте не обошлось без катастроф. В 1859 году, по случаю приезда в город невесты царевича Александра (будущего императора Александра III) принцессы Дагмары на Полицейском мосту устроили иллюминацию. В те времена подобные аттракционы были для жителей в диковинку, и полюбоваться на волшебные огни сошлось так много обывателей, что мост не выдержал и рухнул. К счастью, стоял сентябрь и обошлось без жертв - все пострадавшие, поругиваясь, выбрались из речки.
Катастрофа в действительности обернулась курьезом.
 
Подробнее об истории Невского проспекта - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу". Просто нажмите на обложку.