Шикарная гостиница на Невском

Эта гостиница возникла в 1825 году, и поначалу называлась в честь владельца-немца - гостиницей Клее. Или гостиницей Кулона, потому как управляющим служил тут Жан Лукич Кулон, французского происхождения.

Здесь останавливалось множество известнейших людей - маркиз де Кюстин, Иван Тургенев, Павел Третьяков, Теофиль Готье - настолько гостиница была хороша.

Разве что Льюис Кэррол, останавливавшийся в гостинице Клее был недоволен: "Сегодня вечером, поднявшись в свой номер, я обнаружил, что на утро нет ни воды, ни полотенца и, что еще больше усугубляло восторг ситуации, колокольчик (по зову которого явилась бы немецкая горничная) отказывался звонить. Столкнувшись с такой приятной неожиданностью, я был вынужден спуститься вниз и найти слугу, который, к счастью, оказался моим коридорным. Испытывая трепетную надежду, я обратился к нему на немецком, но тщетно - он лишь отчаянно затряс головой, поэтому мне пришлось (после поспешной консультации со словарем) изложить свою просьбу по-русски, что я и сделал в исключительно доступной форме, игнорируя все слова, кроме самых основных".

Несколько более сдержан был другой иностранец, Готье. Он даже находил в этой гостинице некие положительные стороны, хотя не забывал при том ее критиковать: "Гостиница "Россия" (одно время это было официальное название гостиницы Клее - АМ.) величиной с Лувр в Париже - ее коридоры длиннее многих улиц, и, пока их не пройдешь, можно порядком притомиться. Нижний этаж занят обширным обеденным залом, украшенном комнатными растениями. В первом помещении на стойке были расставлены: икра, селедка, белый и черный хлеб, разного сорта сыры, бутылки белой можжевеловой водки, кюмеля, простой водки... У входа в зал, за перегородкой, была устроена вешалка, где каждый мог оставить свое пальто, кашне, плед и галоши...

Повсюду были вставлены двойные рамы, огромные дровяные склады загромождали дворы. К зиме готовились должным образом. Окна моей комнаты... были законопачены, между рамами насыпан песок, в который поставлены розетки с солью, так как соль впитывает влагу и предотвращает образование серебристых разводов на стеклах, когда наступают зимние морозы. Медные печные зевы, похожие на глотки почтовых ящиков, приготовились извергать потоки разогретого воздуха, но зима в этом году опаздывала против обыкновения, а двойные рамы уже создавали в комнатах приятную теплынь. В меблировке комнат не было ничего сколь-нибудь характерного, кроме огромного, обтянутого кожей дивана, который встречается буквально всюду в России".

И конечно же, по своему обыкновению, гостиницу от всей души критиковал Кюстин: "Приехав в отель Кулона, я встретил здесь хозяина, огрубевшего, перерожденного француза. Его гостиница была в это время переполнена народом ввиду предстоящих придворных торжеств по случаю бракосочетания великой княжны Марии, и он, казалось, далеко не рад был новому гостю. Это сказалось в том, как мало он уделил мне внимания. После бесконечного хождения взад и вперед и долгих переговоров мне отвели все-таки какое-то душное помещение во 2-м этаже, состоящее из прихожей, кабинета и спальной. Нигде на окнах не было ни портьер, ни штор, ни жалюзи, и это - при солнце, которое здесь теперь в течение чуть ли не 22 часов в сутки не сходит с горизонта и косые лучи которого достигают отдаленнейших углов комнаты. Воздух комнаты был насыщен каким-то странным запахом гипса, извести и пыли, смешанным с запахом мускуса.

Усталость после испытаний минувшей ночи и утра и всех мытарств, перенесенных в таможне, победила мое любопытство. Вместо того, чтобы тотчас же отправиться, по своему обыкновению, побродить наугад по улицам незнакомого города, я бросился, не раздеваясь, в плаще, на широкую, обитую темно-зеленой кожей софу, занимавшую почти целиком одну стену комнаты, и мгновенно крепко уснул, но... лишь на три минуты. Я проснулся с лихорадочной дрожью, и что же увидел я, бросив взгляд на свой плащ: маленькое темное пятнышко, но... живое. Называя вещи своими именами, я должен сказать, что был покрыт клопами, которые с радостью на меня набросились. Россия в этом отношении, видно, нисколько не уступает Испании, но там, на юге, освобождаешься от этих врагов и исцеляешься на воздухе, здесь же остаешься с ними постоянно взаперти, и война становится тем более кровавой. Я сбросил с себя все платье и стал бегать по комнате, крича о помощи. Какое ужасное предзнаменование для ночи, думал я, и продолжал кричать во все горло. Появился русский гарсон, и я постарался растолковать ему, что хочу говорить с его хозяином. Тот долго заставил ждать себя; наконец он явился, и, когда я объяснил ему причину своего ужасного состояния, он расхохотался и тотчас же удалился, сказав мне, что я к этому скоро привыкну, так как в Петербурге без клопов я помещения не найду. Он посоветовал мне лишь никогда не садиться в России на канапе, так как на них часто спят слуги, которые постоянно имеют на себе легионы насекомых. Он успокоил меня также и тем, что клопы не тронут меня, если я буду держаться подальше от мягкой мебели, которую они никогда не покидают".

Однако же, Кюстин был путешественник бывалый и при средствах. Он сразу же дал задание своему слуге, и спустя некоторое время спокойно похрапывал на свежекупленной железной кровати, покрытой таким же новеньким матрацем. Ножки кровати, разумеется, стояли в чашках, наполненных водой. А вся мягкая мебель была из номера безжалостно удалена.

Окончательный вердикт Кюстина был суров: внешне гостиница похожа на дворец, внутри же - позолоченная, обитая бархатом и шелком конюшня.


* * *

Кстати, еще в самом начале существования гостиницы рядышком с ней была, можно сказать, культурная программа. В несуществующем сегодня доме Яковлевых демонстрировались всевозможные затеи. Газеты зазывали петербуржцев и гостей столицы: "С дозволения правительства, недавно приехавший из Испании г. Альберт будет иметь честь давать по воскресеньям, вторникам и четвергам представление с господами и госпожою Серафини... В представлении сем следующие пиэсы: 1-е г. Альберт будет плясать на весьма туго натянутом канате в платье Турецкого невольника, 2-е будут плясать на канате с шестом и без оного, 3-е г-жа Серафини поднимет большой каменный столб весом в 30 пудов своими волосами, 4-е Иосиф Серафини будет показывать Американский завтрак, 5-е меньший Серафини будет показывать разные штуки на слабо натянутом канате и 6-е окончится сие представление опаснейшими скачками (Saltum mortale) с чрезвычайной высоты. Цена местам: 1-му два рубля, 2-му рубль, а 3-му - 50 копеек. Начало в 6 часов пополудни".

И в другой раз: "По Невскому проспекту, в доме наследников Яковлева... против Городской башни, в манеже, с дозволения Правительства будет показываться каждый день, с десяти утра до семи пополудни, живой морской тигр, у коего весьма красивая шерсть разного цвета, длиною с полвершка, голова небольшая, продолговатая. Животное сие с усами, если находится на поверхности воды, то имеет глаза черные, а в воде - белые, наподобие бриллиантов, нос имеет длинный, как у обезьян, уши, как у курицы, лапы о пяти пальцах с черными когтями, два хвоста... Он может жить в воде и на земле, питается живою рыбою, а на море, по кораблекрушении, также питается утопшими людьми. Цена за вход по рублю с человека".

Оба представления пользовались немалой популярностью.


* * *

В 1871 году здесь случился серьезный пожар. Владельцы решили с ремонтом не связываться и продали свой бизнес акционерному обществу "Европейская гостиница". Общество тоже решило с ремонтом не связываться, но по причине совершенно противоположной. Новые владельцы заново отстроили все здание отеля. Достоевский хвалил: "Вот архитектура современной огромной гостиницы - это уже деловитость, американизм, сотни нумеров, огромное промышленное предприятие".

И снова - звездный список постояльцев. Петр Чайковский, Иван Айвазовский, Владимир Соловьев, тот же Иван Тургенев. Привычка - вторая натура, вероятно, его ноги сами приносили на угол Невского проспекта и Михайловской улицы. А впрочем, Тургенев и сам признавался: "Бывало и так, что, лишь однажды остановившись у Клее, человек становился постоянным гостем отеля".

Он, видимо, имел в виду в первую очередь себя.

Ставка изначально делалась на роскошь и прогресс. Лифт, собственая кондитерская, прачечная, парк шикарных экипажей, парикмахерская, почта, телеграф, библиотека и даже подобие мебельной фабрики. Газета "Голос" восхищалась: "Обстановка отеля отличается замечательной роскошью отделки и приспособлениями. В первом этаже помещается кафе-ресторан с большою залой - с отдельными кабинетами с читальною комнатой, с мягкими диванами и креслами - снабженной всевозможными журналами. Широкая, из белого мрамора, лестница ведет... в залу table d`hote, украшенною живописью на стенах и позолотою... Большая часть номеров имеет рояли, полы устланы коврами, стены разукрашены бронзою и хрусталем... В день открытия все салоны гостиницы были переполнены публикою, желавшею ознакомиться с ее помещением".

Правда, один из журналистов возмущался общим стилем здания: "Палаццо, а не дом, и в стиле "нуво"... Все купечество на стиле "нуво" свихнулось... Четырехэтажные декаденсы себе возвели".

Но невозможно же угодить каждому пишущему человеку.

Зато у другой постоялицы этой гостиницы, у Айседоры Дункан переживания были значительно глубже. Она вспоминала: "Поезд, который вез меня в Петербург, вместо того чтобы прибыть согласно расписанию в четыре часа дня, был задержан снежными заносами и прибыл в четыре часа на следующее утро, с опозданием на двенадцать часов. На вокзале меня никто не встречал. Когда я вышла из поезда, термометр показывал десять градусов ниже нуля. Я никогда еще не испытывала такого холода. Закутанные в ватные армяки русские кучера хлопали себя по плечам руками в перчатках, чтобы заставить кровь быстрее течь в жилах. Я оставила свою горничную возле багажа и, наняв извозчика, велела ехать в гостиницу "Европа". Я была совсем одна в пасмурном русском рассвете, когда внезапно увидала зрелище, равносильное по своему ужасу любому, созданному воображением Эдгара Аллана По.

Я увидела на некотором расстоянии длинную процессию. Мрачную и печальную. Она приближалась. Один за другим шли нагруженные люди, согнувшись под своим грузом - гробами. Кучер замедлил шаг лошади, нагнулся и перекрестился. В неотчетливом рассвете я глядела на это, пораженная ужасом. Я спросила у него, что это такое? Несмотря на то, что я не знала русского языка, ему удалось дать мне понять, что это несли рабочих, расстрелянных накануне перед Зимним дворцом - в роковой день девятого января 1905 года за то, что, невооруженные, они пришли просить у царя помощи, просить хлеба для своих жен и детей. Я велела кучеру остановиться. Слезы струились по моему лицу и замерзали на щеках, пока печальная бесконечная процессия проходила мимо. Но отчего же их хоронили на рассвете? Оттого, что среди дня похороны могли бы вызвать революцию. Слезы сжимали мне горло".

Но гостиничный комфорт несколько сгладил впечатление: "Я поднялась в свои пышные комнаты и, скользнув в постель, плакала, пока не уснула… Комната в гостинице "Европа" была огромной с высоким потолком. Окна были замазаны и никогда не отворялись. Воздух проходил через вентиляторы, сделанные высоко в стене. Я проснулась поздно. Пришел мой директор и принес цветы".

Для того, собственно, и нужны хорошие гостиницы - для успокоения и умиротворения потрясенных путников.


* * *

В 1914 году над зданием гостиницы была организована своего рода нахлобучка. В ней, по моде того времени открыли ресторан (он так и назывался - "Крыша"). Поэт Блок здесь бывал с журналистом Румановым. Хвастался маме в письме: "Мы с Румановым завтракали на крыше Европейской гостиницы, он меня угощал; там занятно: дорожка, цветники и вид на весь Петербург, который прикидывается оттуда Парижем, так что одну минуту я ясно представил себе Северный вокзал, как он виден с Монмартра влево".

А спустя три года - революция. Здесь разместился анархистский штаб, затем - приют для беспризорников. И вновь - отель, и вновь - достойный список постояльцев: Владимир Маяковский, Максим Горький, Всеволод Мейерхольд, Сергей Прокофьев, Константин Паустовский, Игорь Стравинский, Исаак Дунаевский.

Именно здесь произошла забавная и поучительнейшая история, случившаяся с Михаилом Кольцовым и Корнеем Чуковским.

В один прекрасный день Кольцов вдруг позвонил Чуковскому и пригласил к себе в гостиницу - дескать, гарантирую - всласть нахохочетесь. То бросил все дела, приехал - и действительно увидел в номере Кольцова трех популярнейших в то время юмористов - Михаила Зощенко, Илью Ильфа и Евгения Петрова.

Но праздник смеха, к сожалению, не состоялся. Все впятером сидели с каменными лицами, молча пили чай и вскоре разошлись.

Не удивительно, что этот фешенебельный отель сделался одним из самых популярных мест, где можно было прикупить или продать валюту. "Красная газета" сообщала в 1924 году: "В районе Европейской гостиницы буквально шагу нельзя пройти, чтобы не наткнуться на "личность", предлагающую и покупающую валюту. Свежему человеку может показаться, что он идет не по улице Петрограда, а попал в логовище змей - со всех сторон слышен шип и свист: "Беру червонцы", "даю червонцы", "беру доллары", "даю доллары" и т. п."

Впрочем, в те времена обмен валюты не считался очень тяжким преступлением. В том же номере газеты сообщалось: "Обнаруженного спекулянта арестовывали, вели в милицию, составляли протокол и... отпускали на волю. А через четверть часа он уже стоял на обычном месте. Бывали такие "артисты", которые даже хвастались числом составленных на них протоколов".

А как-то раз здесь, в той же "Крыше", сохранившейся с времен дореволюционных, не признали и обидели самого поэта Маяковского. Антрепренер В. Маяковского, Павел Лавут об этом вспоминал: "Уж полночь близится... Владимир Владимирович очень устал. Позади - два горячих выступления. Томимся в ресторане “Европейской”, дожидаясь официанта. Наконец он явился, однако лишь затем, чтобы попросить нас перейти в другой зал.

- А почему здесь нельзя? - спрашивает Маяковский.

- Здесь для иностранцев, - таинственно-торжественным тоном преподнес официант.

- Странно, им можно, а нам нельзя, мы на задворках, что ли? Чем мы их хуже? Можно просто совместить и своих и гостей, наконец? Или предупредили бы, мы бы не стали подниматься на шестой этаж, - раздраженно внушал Маяковский. - Откажемся на время от роскошных блюд, - предлагает он, - и закажем скромные яичницы. Дело пяти минут.

Мы перешли в соседний зал. Вот тут только и начались настоящие муки голода. Неоднократно напоминали официанту, но тщетно. Владимир Владимирович не выдержал, вскочил с места и потребовал книгу жалоб. И это нигде и никогда не опубликованное произведение заняло целую страницу большого формата.

- Теперь пишите вы! - неожиданно предложил Маяковский, вручая мне свою ручку.

- Лучше вас я не напишу, что можно еще прибавить?

- Шут с вами, не пишите, лентяй, но расписаться подо мной вы обязаны!

- Это - пожалуйста. Жаль только, что не под стихами, но все равно - соавторство".

Впрочем, Маяковский часто сталкивался с ужасами социалистического сервиса. До неприличия часто - для человека с подобной известностью.

Зато Катаев и его приятели были в восторге: "Случалось, то мы… внезапно ненадолго разбогатев, совершали на "Красной стреле" набег на бывшую столицу Российской империи. Боже мой, какой переполох поднимали мы со своими московскими замашками времен нэпа!

По молодости и глупости мы не понимали, что ведем себя по-купечески, чего терпеть не мог корректный, благовоспитанный Ленинград.

Мы останавливались в "Европейской"… занимая лучшие номера, иной раз даже люкс. Появлялись шампанское, знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые красавицы. Известный еще со времен Санкт-Петербурга лихач, бывший жокей, дежуривший возле "Европейской" со своим бракованным рысаком по имени Травка, мчал нас по бесшумным торцам Невского проспекта, а в полночь мы пировали в том знаменитом ресторанном зале, где Блок некогда послал недоступной красавице "черную розу в бокале золотого, как небо, аи... а монисто бренчало, цыганка плясала и визжала заре о любви"".

А крыша вскоре перестала быть доступной для обычных петербуржцев. Да что там для обычных - даже маститый писатель Нагибин сетовал в дневнике: "Гулял по Ленинграду. Город мне по-прежнему щемяще люб, но стал чужим. Почти все дружеские связи оборвались. Кто умер, кто уехал, кто провалился в какую-то темную, непонятную жизнь. Зайти некуда, лучшие рестораны - при гостиницах, а туда вход по пропускам. И уже не подняться на крышу "Европейской"".

Да и сама гостиница к тому моменту представляла из себя зрелище незавидное. Марина Влади писала: "В холле гостиницы "Европейская" в Ленинграде возвышается расшитый золотом портье. Всюду - остатки былой роскоши красные ковры, хрустальные люстры, бронза, изуродованная электрическими лампочками, рассеивающими желтоватый свет. И к сожалению, по всей гостинице - неоны, ослепляющие и мрачные, режут глаз на фоне остального великолепия В довершение картины то здесь, то там попадается чуть ли не кухонная мебель с пластиковым покрытием. Зато вдруг увидишь иногда какое-нибудь очень красивое трюмо, обычно - в стиле ампир, дающее представление о том, чем была эта гостиница в свое время. Мы с удовольствием останавливаемся здесь. В гостинице хорошая кухня, и потом - она очень удачно расположена: в самом центре города, совсем рядом со Смольным…

С течением лет гостиница "Европейская" утратила своё спокойствие из-за нашествия финнов. Целыми автобусами они пересекают границу и буквально захватывают город. В пятницу вечером в ресторане невозможно найти свободного места, в гостиничном баре яблоку негде упасть. Мужчины и женщины сначала опираются на стойку, а потом уже цепляются за нее. И все методично накачиваются водкой. Как только один падает, следующий занимает его место. Находя зрелище отвратительным и не особенно педагогичным для тебя, я направляюсь к выходу. Здесь портье на пару с каким-то дюжим малым уже загружают бесчувственные тела в автобус, состояние которого после поездки противно себе представить. Раза два или три ты оборачиваешься, и я замечаю в твоих глазах огонек зависти. Ты перехватываешь мой взгляд и не можешь удержаться от смеха. Я беру тебя под руку, и мы весело отправляемся гулять".

Вот, собственно, и все достоинства гостиницы на тот момент - сомнительная близость к Смольному, приемлемая кухня и шоу, исполняемое пьяными гостями из Финляндии.

 
Подробнее об истории Невского проспекта  - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу". Просто нажмите на обложку.