Блаженный помор

В Архангельске, на улице Поморской, в доме № 10 находится музей Писахова. Своего рода архангельского Гения места.

Степан Писахов был художник, путешественник, писатель, балагур и городской юродивый. Он даже биографию в Союз Писателей как следует не мог составить. Вспоминал потом с недоумением: "В одной из моих предыдущих биографий я написал: "Родился в той комнате, в которой живу". За это получил резкий окрик. Кто-то, разбирающий почту в ССП, подшивающий анкеты, крикнул из Москвы: "Писать надо кратко и без лишних слов!" До сего дня не понимаю, что вызвало такой окрик".

Степан Григорьевич Писахов - сказочник. Именно как сказочник он и известен. Притом мало кто представляет Писахова внешне. А облик его был весьма колоритен.

Владимир Лидин писал: "Много лет назад совершая первую свою поездку по Северу, я пришел к домику на Поморской улице в Архангельске. В кармане у меня была рекомендательная записка от писателя В. Г. Тана к художнику Писахову. Мне открыл дверь низенький, весь заросший густым рыжеватым волосом человек с густейшими рыжеватыми, торчащими пучками, бровями. Глаза у него были зоркие и приглядчивые. За его спиной в мастерской были развешены полотна - пейзажи Новой Земли, огненные закаты, служившие фоном для ультрамариновых льдин и лужайки среди валунов, покрытые красными, необычайной красоты цветами. Записки от В. Г. Тана он у меня не взял:

- Принимаю людей не по запискам, а по тому, что они из себя представляют, - сказал он с некоторой резкостью. - Зачем мне рекомендации, если я сам вижу, кто вы такой".


* * *

Да, Степан Григорьевич и вправду был художником. Он осваивал это искусство в Петербурге, в училище технического рисования Штиглица, и в основном писал полотна с видами северной природы - нечто в духе отца и сына Рерихов.

Первая же книга его сказок вышла, когда автору было уже под шестьдесят. Впрочем, Степан Григорьевич не ощущал свой возраст, и подарил тому же Лидину свое произведение с дарственной надписью: "Трепетно решаюсь послать свой юношеский труд".

Он вообще любил называть себя юношей. Писал незадолго до смерти: "Я простудился. Месяц не мог ходить. С трудом делал пять шагов и садился отдыхать. Хотя бы до совершеннолетия дотянуть!.. И мне мало только до совершеннолетия. Теперь хочется до 2000 года! Ведь так много ожидается-намечается нового. Сообщение с Москвой без затраты времени… А какая будет музыка? Подождать-то всего 41 год! Очень хочу. А какой нарядной вступит земля в 2000-й год!"

Конечно, в этом "юношестве" было некое нарочитое позерство. Но вполне естественное для "поморского Мюнхгаузена", каковым его нередко называли и каковым он, по сути был.

Сказки свои Степан Григорьевич писал от имени Малины. Сеня Малина был лирическим героем сказочника и, одновременно, самым настоящим жителем деревни Уйма. Писахова звали архангельским и беломорским Мюнхгаузеном. Еще бы, он (не он, конечно же, Малина, да какая разница?) и спал, подвешенный за пуговицу к дереву, и яблоней прорастал, и брюки носил в восемнадцать километров, и даже на Луну летал.

Кстати, при всем при том Писахов отличался трезвостью, и алкоголя вовсе не употреблял. Говорил, что как встретит 2000 год - виноградного выпьет. А дожить до третьего тысячелетия он хотел всерьез. Писал в 1960 году: "40 лет прожил в прошлом, 40 - в настоящем. Я очень хочу подождать до 2000 года! Прожил 80, ужели не проживу 40! Какая светлая будет жизнь!"

Все это в сказках. А в действительности была, конечно же, иной.

""Морожены песни" попали в печать в 1924 году, редакторы обривали, сокращали".

"В 1940 году зашел узнать об авторском гонораре. Господам баронам я не понравился. Презрительное издевательство".

"В 1940 году А. А. Караваева принародно и строго спросила меня: "Кто автор сказки "Морожены песни"? Вы или NN?""

И мерз он, и болел, и голодал. Да и до двадцать первого столетия Писахов не дожил - скончался в мае 1960 года, сразу же после того, как дал торжественное обещание протянуть еще одно сорокалетие.

Писахов оказался простым смертным человеком. А Малина по сей день живет и здравствует.


* * *

Интересно, кстати говоря, сравнить архангельский быт в сказках Писахова и в народных сказках. Ведь Степан Григорьевич - не исследователь и не фольклорист. Он не участвовал в фольклорных экспедициях и не записывал за бабушками их соленые словечки. Он писатель, сказочник и вещь в себе. И если уж вести речь об исследованиях, то он - конечно же объект, а не субъект.

Миры Писахова, конечно, соотносятся с традиционными архангельскими представлениями о том, какими этим самые миры должны быть в своем совершенстве. Но не более, чем соотносятся. Степан Григорьевич не ставил целью их даже в малейшей мере воспроизводить.

Впрочем, традиционные сказки Поморья не были чересчур фантастичны. Помор - реалист, иначе ему очень туго придется. Даже распространенный сюжет про Снегурочку здесь предельно материалистичен (все народные сказки цитируются по изданию "Архангельские сказки. Из материалов лаборатории фольклора Поморского университета." Составитель Н. В. Дранникова. Архангельск, 2002):

"Жили дедушко да бабушка. Ребяток у их не было, они и загоревали. Дедушко взял снегу да положил на печку, сделалась девушка, Снегурочка, сняли ее с печки, стали втроем жить. Зимой каталися с ребятами. До лета дожили. Девушки пошли по ягоды и ее зазвали. Бабушка и дедушко не отпускали, выпросилась. Дедушко сошил коробочку под ягодки да и отпустил. Она и заблудилась, девушки-то убежали. Шла-шла, встретила старика с котомкой. Он говорит: "Садись ко мне, я тебя к дедушке и бабушке отнесу".

Научил ее песню петь. Пришел в деревню, зашел в одну избу, говорит: "Пустите переночевать. У меня сумка есть. Сумка и поет, и сказку скажет. Сумка, пой!" Снегурочка в сумке и запела:


Я жила-была у тятеньки,

Я жила-была у маменьки,

У родимой-то у маменьки,

Меня звали-то Снегурочкой,

Сошили мне коробочку,

Спроводили в лес по ягодки,

Мне попалась старо старичище,

Посадило меня в сумищу.


Ему подали хлеба, он пошел во вторую избу: "Сумка, пой!" Снегурочка в сумке опять запела:


Я жила-была у тятеньки,

Я жила-была у маменьки,

У родимой-то у маменьки,

Меня звали-то Снегурочкой,

Сошили мне коробочку,

Спроводили в лес по ягодки,

Мне попалась старо старичище,

Посадило меня в сумищу.


Старик бегал-бегал, всю деревню обежал, пришел в избу к дедушке да бабушке. Они услышали песенку и догадались, что в мешке их Снегурочка сидит. Говорят старику: "В баню не хочешь ли?" "Пожалуй, схожу". Ушел он в баню, а дедушко с бабушкой припрятали Снегурочку да натолкали всего в котомку, да повешали. Старик вернулся, накормили его, он и пошел в другую деревню. Зашел в избу, говорит: "Сумка, пой!" А сумка не поет. Выбежал, схватил палку, бил-бил, развязал котомку, а там никого и нет, один мусор напихан Высыпал да побежал в лес робят имать. Да больше никого не поймал. Тут и сказке конец".

Совсем другое дело у Писахова. Сам он признавался, что одним из его вдохновителей (правда, встреченным в 1928 году, спустя четыре года после выхода в свет первой сказки) был некто Сеня Малина: "С Сеней Малиной я познакомился в 1928 году. Жил Малина в деревне Уйма, в 18 километрах от города. Это была единственная встреча. Старик рассказывал о своем тяжелом детстве. На прощанье рассказал, как он с дедом "на корабле через Карпаты ездил" и "как собака Розка волков ловила"… Чтя память безвестных северных сказителей - моих сородичей и земляков - я свои сказки веду от имени Сени Малины".


* * *

Впрочем, по фантастичности "архангельский Мюнхгаузен" Писахов, вероятно, превзошел Сеню Малину. Сам он рассказывал о своем творчестве в таких словах:

"Сказки пишу часто с натуры, почти с натуры. Многое помнится и многое просится в сказку. Долго перечислять, что дало ту или иную сказку. Скажу к примеру. Один заезжий спросил, с какого года я живу в Архангельске.

Секрет не велик. Я сказал:

- С 1879 года.

- Скажите, сколько домов было раньше в Архангельске?

Что-то небрежно-снисходительное было в тоне, в вопросе. Я в тон заезжему дал ответ:

- Раньше стоял один столб, на столбе доска с надписью:

А-р-х-а-н-г-е-л-ь-с-к.

Народ ютился кругом столба.

Домов не было, о них и не знали. Одни хвойными ветками прикрывались, другие в снег зарывались, зимой в звериные шкуры завертывались. У меня был медведь. Утром я вытряхивал медведя из шкуры, сам залезал в шкуру. Тепло ходить в медвежьей шкуре, и мороз - дело постороннее. На ночь шкуру медведю отдавал…

Можно бы сказку сплести. А заезжий готов верить. Он попал в "дикий север". Ему хотелось полярных впечатлений.

Оставил я заезжего додумывать: каким был город без домов".

Действительно, большая часть писаховских сюжетов напоминает этакие издевательства над глупыми, наивными туристами:

"Про наш Архангельский край столько всякой неправды да напраслины говорят, что надумал я сказать все, как есть у нас. Всю сущую правду, что ни скажу - все правда. Кругом земляки, соврать не дадут. К примеру, река наша Двина в узком месте тридцать пять километров, а в широком шире моря. А ездили по ней на льдинах вечных. У нас и ледяники есть. Это такие люди, которые ледяным промыслом живут. Льдины с моря гонят да дают в прокат, кому желательно.

Запасливые старухи в вечных льдинах проруби делали. Сколько годов держится прорубь!

Весной, чтобы занапрасно льдина с прорубью не таяла, ее на погребину затаскивали - квас, пиво студили. В старые годы девкам в приданое первым делом вечную льдину давали, вторым делом - лисью шубу, чтобы было на чем да в чем за реку в гости ездить".

Впрочем, если верить сказочнику, лед использовался в городе не только как средство передвижения.

"В старые годы морозы жили градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывают - до семисот бывало, да мы не очень верим, что не при нас было, того, может, и вовсе не было.

На морозе всяко слово как вылетит - и замерзнет! Его не слышно, а видно. У всякого слова свой вид, свой цвет, свой свет. Мы по льдинкам видим, что сказано, как сказано. Ежели новость какая, али заделье - это, значит, деловой разговор - домой несем, дома в тепле слушаем, а то на улице в руках отогреем. В морозные дни мы при встрече шапок не снимали, а перекидывались мороженым словом приветным. В морозные дни над Уймой мороженые слова веселыми стайками перелетали от дома к дома да через улицу. Это наши хозяйки новостями перебрасывались. Бабам без новостей дня не прожить…

А девкам первое дело песни. На улицу выскочат, от мороза подол на голову накинут, затянут песню старинную, длинную, с переливами, с выносом. Песня мерзнет колечушками тонюсенькими-тонюсенькими, колечушко в колечушко, отсвечивает цветом каменья драгоценного, отсвечивает светом радуги. Девки из мороженых песен кружева сплетут да всякие узорности. Дом по переду весь улепят да увесят. На конек затейное слово с прискоком скажут. По краям частушек навесят. Где свободное место окажется, приладят слово ласковое: "Милый, приходи, любимый, заглядывай!".

Весной песни затают, зазвенят, как птицы невидимые запоют".

Архангельские девушки не только пели, но и плясали по особому:

"Вот вызнялись девки в поднебесье. Все разнаряженные в штофниках, в парчовых коротеньких, в золотых, жемчужных повязках на головах, ленты да шелковые шали трепещутся, наотмашь летят.

Все наряды растопырились, девки расшеперились.

В синем небе как цветы зацвели!

За девками парни о землю каблуками пристукнули и тоже вылетели в хоровод.

Гармонисты на земле гармони растягивают, а гармони все трехрядки с колокольчиками, наигрывают ходовую плясовую.

Девки, парни в небе в пляс!

В небе песни зазвенели!"

Веселящий же напиток для подобных празднеств было и вовсе просто получать. Достаточно малины посадить на дне реки:

"Малиновы кусты на речном дне совсем другие заросли, нежели на сухой земле, их рыбы обиходили.

Придет время ягодам поспевать - со дна реки, от кустов малиновых, наливка заподымается. Черпать надо поутру, солнышко чуть осветит, чуть теплом дыхнет, над рекой туман везде спокойной, а в одном месте забурлит самоварным кипятком, тут вот и малинова наливка.

Мы к тому месту подъезжали с чашками, с бочками, малинову наливку черпали порочками (порочками называли деревянную шайку на длинной палке).

Малиновой наливки полные бочки сорокаведерные к каждому дому прикатывали, в ушатах добавочный запас делали. На малиновой наливке кисели варили, квасы разводили, малиновой наливкой малых ребят поили, а для себя хмелю подбавляли, и делалась настоящая виннопитейная настойка. С похмелья голова не болела и ум не отшибало".

Вот такая волшебная жизнь.


* * *

Огромное количество архангельских народных сказок было посвящено отнюдь не волшебству во благо жителей села и города, а, наоборот, опасностям, с которыми им приходилось сталкиваться. Опасности же были самые разные. Вот, к примеру, один из сюжетов:

"Жили-были старик со старухой. Старуха неходячая была. Посеял когды-то дедко на подызменце (нечто наподобие чердачного балкона - АМ.) жита горсть. Прожили они лето, и надо жито жать. Вот дедко-то и задумался, как бы ему оттуда жито добыть. Вот дедко и собрался заползти на подызменцу по лестнице. Только он лестницу поставил, а старуха тоже запросилась с ним. Он ее и посадил в мешок (а как больше понесешь?). Взял он мешок-от со старухой-те в зубы да и полез, значит, на подызменцу. А старуха-та хоть и неходячая была, а страсть как любопытна. Вот ползет дедко по лестнице, а старуха из мешка и спрашивает: "Близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, дедко, ползешь?" Дедко молчит, а сам все наверх попадает. Старуха его другой раз спрашивает: "Близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли?" Дедко у нее все молчит, ничего не говорит, а сам все кверху пробирается. Ну и дополз он до верхней ступенечки. Старуха его и спрашивает третий раз: "Близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли?" Он не утерпел да и отвечает: "Как не высоко-то, высоко уже, старуха!" Ну, сказал он это, а мешок-от со старухой-те у него из роту-то ведь и выпал! Полетела старуха в мешке да и со самой верхней ступенечки и зашиблась о мост.

Что поделаешь? Надо старику хоронить старушку. А хоронить, дак надо и плакальницу звать, старуху-то оплакивать. Пошел дедко в соседнюю деревню за плакальницой… А встретилась на дороге ему лисица. Лисичка-хитричка у него и спрашивает:

- Что, - говорит, - дедушко, пригорюнился?

- Так и так, - отвечает старик, - была у меня старуха, да полез я с ней жито на подызменцу жать, да сорвалась она у меня в мешке, да и разбилась. (у дедка-то и так зубов-те мало, а тут мешок, да со старухой!) Иду плакальницу звать, да ничего у меня нету с ней расплатиться.

- Не горюй, - я даром тебе поплачу.

- Да ведь ты, поди-ко, не умеешь.

- Нет, умею, вот увидишь, веди-ко дак.

Привел старик лисичку в избу: "Плачь, - говорит, - А я пойду на мост гроб делать, дак учую, как ты этты голосишь". А лисице-то только то и надо было! Тешит дедко на мосту доски на гроб, а лисица поет:


Лельки-полельки,

Убиласе старушка

С подызменки,

С передызменки.


Поплачет-поплачет да и погрызет старуху-ту. А дедко-то на мосту тешет доски да думает: "Ну, какую хорошую плакальницу нашел, старуху хоть как следует похороню!" А лисичка знай поет:


Лельки-полельки,

Убиласе старушка

С подызменки,

С передызменки.


А сама и погрызет старушнины косточки.

Кончил дед работу, сделал гроб. Пошел в избу, открыл двери, а лисичка-та и пых из избы. Поглядел старик, а у старухи одни косточки лежат".

Не отставал от лисы и медведь.

"Жили старик со старухой, у них была живота-бывота: кобылушка-борушка, коровушка-серушка, собака-пустолайка, кошка-судомойка. Ночью из лесу пошел медведь:


Скрипы, скрипы, скрипы,

Да на липовой ноге,

На березовой клюке,

По деревням спят

И по селам спят,

Старик с бабушкой не спят,

Огонечек горит.

Бабка шерстку прядет,

Прочни в кучку кладет.


Медведь стучит: "Отдай, старик, старушку, а нет, так сам выходи". Старику жалко старуху, отдал ему собачку. Медведь ушел в лес. Через два дня ночью медведь снова идет из лесу:


Скрипы, скрипы, скрипы,

Да на липовой ноге,

На березовой клюке,

По деревням спят

И по селам спят,

Старик с бабушкой не спят,

Огонечек горит.

Бабка шерстку прядет,

Прочни в кучку кладет.


Стучится медведь: "Отдай, старик, старушку, а нет, так сам выходи". Бросил ему старик кошку. Медведь пошел в лес. Через один день опять идет ночью:


Скрипы, скрипы, скрипы,

Да на липовой ноге,

На березовой клюке,

По деревням спят

И по селам спят,

Старик с бабушкой не спят,

Огонечек горит.

Бабка шерстку прядет,

Прочни в кучку кладет.

- Отдай, старик, старушку,

А нет, так сам выходи.


Отдал ему старик корову-серушку.

С неделю потом медведь не приходил. Вот опять ночью идет:


Скрипы, скрипы, скрипы,

Да на липовой ноге,

На березовой клюке,

По деревням спят

И по селам спят,

Старик с бабушкой не спят,

Огонечек горит.

Бабка шерстку прядет,

Прочни в кучку кладет.

- Старик, отдай, старушку,

А нет, так сам выходи.


Старик отдал ему лошадь. Опять с неделю не приходил. Ночью из лесу снова медведь идет:


Скрипы, скрипы, скрипы,

Да на липовой ноге,

На березовой клюке,

По деревням спят

И по селам спят,

Старик с бабушкой не спят,

Огонечек горит.

Бабка шерстку прядет,

Прочни в кучку кладет.

- Старик, отдай, старушку,

А нет, так сам выходи.


Старик бросил ему и старуху. Остался один. Медведь утащил старуху, съел и опять идет из лесу:


Скрипы, скрипы, скрипы,

Да на липовой ноге,

На березовой клюке,

По деревням спят

И по селам спят,

Старик с бабушкой не спят,

Огонечек горит.

Бабка шерстку прядет,

Прочни в кучку кладет.

- Выходи, старик, сам.


Вышел - медведь его съел.

Щука да лещ, вот и сказке конец".

Естественно, опасность исходила и от Бабы-яги, и от прочей нечисти. Но самым осязаемым врагом были все-таки звери. С ними поморы часто сталкивались в повседневной жизни, и прекрасно знали, что это такое.


* * *

Совсем другими были звери у Писахова.

"К медведям телефон провел. Коли на охоту идти, так сперва надо справиться, дома ли, чтобы занапрасно время не терять и самому не уставать.

С ближним медведем я часто разговаривал. С повети (место в избе, отведенное для ведения домашнего хозяйства - АМ.) позвоню, а медведь один, некому за него отговориться, что дома нету, ну, и мычит:

- М-м-м?

- Мишенька, это я говорю, Малина.

- М-м.

Это значит: слушает Медведь слушает хорошо ежели разговор с "мы" начнешь. Первое дело он сам "мы" - медведь, а второй дело "мы" - малина, мед, масло - это медведю первеющее угощенье, и другие "м" - мясо, молоко - медведь хорошо слушает.

С ближним медведем у меня большое согласие было, он наших коров не трогал, был вроде пастуха, а мы его шаньгами угощали по праздникам".

Нет, беда писаховских героев состояла не в медведях и лисичках. Там все было гораздо интереснее.

"Норвежский полицейский посмотрел гостя, услыхал винный запах, увидал светлые пуговицы, признал чиновника и говорит:

- Этот нам нужен: чиновники для нас, полицейских, первые помощники народ в страхе держать да доходы собирать".

"Модницы-чиновницы пришли деньги транжирить - мужья не трудом наживали, женам не трудно проживать".

"Купцы с нас во все времена тянули, сколько их силы было. Довелось и мне потянуться и с купцов стянуть штаны на всю деревню".

"Видели разные всякие страны, видели разных народов. У всякого народа своя жизнь. Над всякими народами свой царь либо король сидит и над народом всячески изгиляется, измывается, народным хлебом цари-короли объедаются, на народную силу опираются да той же силой народной народ гнетут. А чтобы народ в разум не пришел, чтобы своих истязателей умными и сильными почитал, цари-короли полицейских откармливают и на народ науськивают. Разномастных попов развели, попы звоном-гомоном ум отбивают, кадилами глаза туманят".

Так что при внимательном прочтении в писаховских историях найдешь классовую ненависть к полиции, к купечеству, к чиновничеству, к священничеству, разумеется, к царю, и чуть ли не призывы побыстрее сделать мировую революцию.

Ничего странного в этом, конечно, нет. Степан Писахов - современник знаменитого акына Джамбула. Правда, в отличии от лауреата Сталинской премии Джамбула Джабаева, он не писал таких великих сочинений как "Ленин и Сталин", "Баллада о наркоме Ежове", "Клим батыр" и "Наш Киров". Но фольклоризация абсолютно чуждых фольклору понятий их, безусловно, роднит.

И все же главное в сказках Писахова - его мюнхгаузенство. Суперменство, бахвальство - но на северный лад.

"Стал я в огороде с краю да у дородного краю голыми ногами в мягкую землю. Чую, в рост пошел! Ноги корнями, руки ветвями. Вверх не очень подаюсь, что за охота - с колокольней ростом гоняться… Придумал стать яблоней. Задумано - сделано. На мне ветки кружевятся, листики развертываются. Я плечами повел и зацвел. Цветом яблоневым весь покрылся".

"На праздник, на гостьбу я наряжаюсь только по-своему. Сяду в сторонку. Сижу тихо, смирно и придумываю себе наряд. Мысленно всего себя с головы до ног одену в обновы. Одежду придумываю добротную, неизносную, шитья хорошего, и все по мерке, по росту, не укорочено, не обужено. Что придумаю - все на мне на месте. Волосы руками приглажу - думаю, что помадой мажу. Бороду расправлю и лицом доволен, значит, наряден. По деревне козырем пойду".

"Крыша крашеная, под ногами гладкая. Я поскользнулся и покатился. Дом был в два жилья - нижнее жилье да верхнее жилье.

Тут бы мне и разбиться на мелкие части. Выручила пуговица. Пуговицей я за желоб дождевой зацепился.

И на весу да в вольном воздухе хорошо проспался. Спать мягко, нигде не давит. Под боком ни комом, ни складкой".

"И придумал убежать на луну. Оттуда и за домом и за бабой присматривать буду… Лететь надо паром, я самоваров пару к себе приладил: один спереду, другой сзаду.

Взял запас уголья, растопки, взял запас хлеба, другого прочего, чего надо.

Взял бабкину ватную юбку - широченная такая, что надо! К подолу юбки парусину пришил. Верх у юбки накрепко связал и перевернул. В юбку банно окошко вставил, чтобы видеть, где еду, куда приеду. Окошко взял у старой бани, новую портить посовестился. В ватной юбке сижу, парусиной накрылся, самовары наставил. Самовары закипели. Паром юбку и парусину раздуло и вызняло.

И понесло меня изо дня в день, изо дня в день, да скрозь ночь пролетел.

Стукнулся на луну, в мягкое место угодил и не разбился, а ватная юбка помогла - без ушибу остался".

Именно этим и близок Писахов народу. Ведь в каждом из нас живет маленький Сеня Малина.


* * *

Кстати, дом на Поморской улице, где жил Писахов, до наших дней не сохранился. В доме же, где разместилась экспозиция, жил другой писатель - уже не раз упоминавшийся Илья Бражнин. Он писал о своем детстве, о своем доме и о матери своей: "В субботу вечером я и мои братья собираемся на лодке за реку. Братья забирают весла, уключины, руль и румпель, я - закоптелый жестяной чайник с помятыми боками, набив его предварительно картошкой доверху.

На пристани нас ждут Вася Виноградов и две его приятельницы - Маша Серебренникова и Маша Калинина. Чаще всего их зовут Маша большая и Маша маленькая. Маша большая - высока, голубоглаза, добра и медлительна. Маша маленькая - густоброва, подвижна, смешлива и голосиста. И сейчас, усаживаясь в лодку, она что-то напевает, успевая одновременно перекликаться с Машей большой и браниться с Васей Виноградовым.

Под ее пение мы отходим от пристани и идем наперерез течению к левому берегу. Спустя сорок минут мы входим в устье Заостровки - малой речушки, впадающей против города в Северную Двину. Пройдя вверх по Заостровке версты полторы, мы пристаем к берегу.

И вот на невысоком береговом угоре зажжен костер, и над ним висит чайник. Он пыхтит, старается вскипеть поскорее. И это ему удается. Мы пьем чай, а позже, когда костер прогорает, мы печем в золе картошку. Потом играем в горелки, поем песни, хохочем, валяемся на траве. Перед отъездом идем рвать цветы. Ходить далеко не надо. Неоглядные луга начинаются тут же, у берега. На них великое множество цветов. Мы не делаем букетов. Мы просто рвем цветы и сносим их в лодку. Вскоре мы трогаемся в обратный путь.

Спускаясь по Заостровке к Двине, мы затихаем. На востоке уже занимается розовоперая заря. Тишина. Дремотно никнут к воде прибрежные ивы. Выезжаем из узкой Заостровки на полутораверстный раскат Двины. Она лежит перед нами - огромная, полноводная, могучая. Тихая тяжелая вода чуть золотеет под первыми лучами солнца. Стеклянно звенят водяные капли, скатываясь с лопастей весел в реку.

Пристав к берегу, мы несем через весь город охапки цветов. Улицы сонны и пустынны. Мы приходим в дом и сваливаем цветы ворохами на столы, на плиту.

Разбуженная шумом мать поднимается с постели и всплескивает руками:

- Боже, сколько цветов!

Пять часов утра. Мы идем спать. Мать остается одна. Она уже не ложится больше. Она садится и начинает разбирать цветы. Моя старая кровать, сколоченная из простых еловых досок, стоит в кухне, и, укладываясь на нее, я слежу за матерью. Она напевает, перебирая тонкие цветочные стебли. Голос у нее слабый и дрожащий. Он мне бесконечно приятен. Это голос моего детства. Этим голосом спеты все мои колыбельные.

Мать сидит среди цветов, и это доставляет мне наслаждение. Среди них она совсем иная, чем тогда, когда сидит за работой. Целые дни она сидит за работой. Она модистка. Она шьет дамские шляпки. Хозяйка магазина, на которую она работает, придирчива, груба, скупа. Часто она доводит мать до слез. Я ненавижу эту толстую крикливую хозяйку. Для меня она воплощение непонятных мне злых сил, имеющих над матерью и надо мной какую-то давящую власть. Часто за работой, украшая шляпки, мать держит в руках маленькие пучочки цветов. Мода требовала именно цветов на шляпках. Но те цветы из шелка были совсем другими цветами. Они не такие, какие мать держит в руках сейчас. Держа в руке те, другие, цветы, она никогда так не улыбалась, как улыбается сейчас.

Наша кухня, пахнет землей, солнцем, заречными лугами. Мать не может ехать с нами в эти луга. И вот луга пришли к ней. Она среди лугов. Она забыла о доме, о хозяйстве, о работе, о постоянных своих заботах. Лицо ее озарено радостью. Это радость цветов. Так я называю это сейчас. Такой я запомнил мать на всю жизнь. Она бывала и иной - озабоченной, плачущей, работающей, спешащей, иногда ворчащей и бранящейся. Но запомнил я ее вот такой - окруженной душистыми ворохами цветов.

Она прожила тяжелую, трудную жизнь. У нее было тринадцать детей. Отец умер рано от чахотки. Очень ей было трудно, иногда непереносимо трудно. Она приходила в отчаяние. Она выплакала глаза, пока подняла на ноги детей. И ей было не до цветов. Теперь, когда ушли в жизнь, разбрелись по свету дети, когда при ней только трое самых младших, жизнь уже не кажется прожитой так тяжело".

Здесь же, в доме № 10 по Поморской улице размещалась мастерская одного из братьев: "Старший брат целыми днями сидел за верстаком. При работе у золотых дел мастера всегда случались мелкие подсобные работы, для которых нужен второй человек. Я часто бывал этим вторым и становился подручным брата.

Я бегал в аптеку за шейлаком, за морской пенкой, за бурой, я бегал на кухню за спичками, за лучинками, за угольками, я подавал инструменты или крутил ручку вальца, когда надо было раскатать золотой или серебряный слиток. Я делал все, что нужно, с охотой и выполнял любые поручения.

Мне нравилась атмосфера мастерской и ее веселый рабочий ритм. Впрочем, веселость и оживленность были следствием не только самой работы, но и легкого, веселого нрава брата.

Перед пасхой и рождеством заказов случалось так много, что рабочего дня недоставало и приходилось прихватывать часть ночи, а то и всю ночь.

В этих ночных работах принимал участие и я. Дом спал, а мы работали. Брат сидел за верстаком. Над коленями его прикреплен был к верстаку кожаный фартук. В него сыпались золотые и серебряные опилки, какие бывают при обработке новых вещей и при починке старых. Сбоку верстака висели на гвоздике фитильные нити, натертые красным мастикообразным камнем-крокусом. Об эти нити начищали до блеска кольца, броши и другие вещи, сдававшиеся заказчику. Против брата, на верстаке, стояла плотно закрытая пробкой шарообразная колба, величиной с маленький арбуз. В нее была налита какая-то зеленая жидкость, так что свет стоявшей на верстаке лампы смягчался зеленой средой колбы и не слепил мастера. На верстаке, на подоконнике, на табуретке, на станине вальца, на прилавке лежали вперемешку сверла и дрели, пилы и напильники всех видов и профилей: плоские, треугольные, полукруглые, большие рашпили и крохотные надфиля. Вперемешку с ними поблескивали металлом лобзики, кусачки, плоскогубцы, круглогубцы, штихеля, клещи, отвертки и щипчики всех размеров и видов, тиски и медные трубки для дутья, называемые фефками.

Все эти инструменты были раскиданы в том беспорядке, в котором мастер легко разбирается и который всякому постороннему кажется непролазным хаосом.

Я отлично знал назначение каждого инструмента и умел при случае управляться с любым".


* * *

Бражнин был лично знаком со Степаном Писаховым. Он вспоминал: "Из своих многочисленных поездок по Северу Степан Григорьевич вывез массу этюдов и картин, а также незабываемо яркие впечатления.

Писахов стал писателем позже, чем живописцем, и с его картинами я познакомился еще в девятьсот десятых годах. Полотна, которые висели по стенам комнаты, в которой мы сидели со Степаном Григорьевичем в тридцать шестом году, я видел лет двадцать до того на его выставке в Архангельске. И сейчас, и тогда мне больше всего нравились две картины. Одна из них называлась "Цветы на Новой Земле".

Новоземельские пейзажи Степана Писахова отличались суровой сдержанностью колорита. Ничего броского, ничего эффектно яркого. Да и что яркое может отыскаться в этом краю материкового льда полукилометровой толщины, в этой арктической пустыне? Только в короткое - меньше двух месяцев - и холодное - до двух градусов тепла - лето кое-где пробивалась чахлая травка да лишайники. И это почти все, что красило здесь землю.

И вдруг - ярко-красная кучка нежных милых цветов в этой суровой ледяной пустыне. Откуда она? Как сюда попала? Да я попала ли? Не плод ли это фантазии художника, склонного к фантастической придумке? Я спросил об этом Степана Григорьевича, и он ответил, что такие цветы действительно растут на Новой Земле.

Да, тут придумки не было. Насколько безудержно придумчив и фантастичен был Писахов в своих сказках, в своем писательстве, настолько же сдержан и реалистичен он был в своей живописи. Странно? Вероятно. Но подобного рода странности в людях искусства, полных противоречий и свободы воображения, давно уже перестали удивлять меня.

Помнится мне и другая картина Писахова, поразившая меня. На ней изображено было низменное прибрежье. И тут же - аэроплан с кабиной, окрашенной в ярко-красный цвет".

Словом, место для музея выбрали вполне достойное.

Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Архангельск. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.